— А можно мне… — обратился к нему Джайлз, — взять одну книжку Пелле? На память.

Грянули выстрелы, в глазах Вани сверкнула боль и настала темень, затылок ударило о стену, но он каким-то сверхъестественным образом успел увидеть, как офицеры, повернувшись друг к другу, сказали:

— Бери, бери, — раздраженно ответил Трент. — А сейчас, если вы не возражаете…

— Три, четыре! — и два выстрела слились в один, и они стройно и четко упали, ногами друг к другу, подошва к подошве, даже в смерти своей соблюдая привычку к порядку и дисциплине.

В дьюти фри Вексфорд купил для Доры духи, помня предрождественский совет Бёрдена насчет подарков. Джайлз выпил банку кока-колы, а Вексфорд — без особого желания — маленькую, но очень дорогую бутылочку минеральной воды. Мальчик был подавлен, но спокоен и, очевидно, напуган предстоящим возвращением домой. Он неохотно покидал приютившую его страну и с тоской смотрел в окно аэропорта туда, где были видны равнины Упланда.

Рейс задержали, правда, всего на двадцать минут. Вексфорд уступил Джайлзу место у иллюминатора. Перед взлетом женщина, сидевшая в соседнем ряду, перекрестилась и, как показалось Вексфорду, немного смутилась. Джайлз, который тоже наблюдал за ней, заговорил, впервые с тех пор, как они пристегнули ремни безопасности.

— Я все это брошу.

Ваня против Сталина

— Что все? — Вексфорд предполагал, что знает, о чем говорит мальчик, но хотел убедиться.

Вариант второй

— Вы это называете фундаментализмом, — лицо Джайлза скривилось. — Истинных Евангелистов и все с ними связанное. Случившееся открыло мне глаза. Я думал… я думал, они… ну… что они, как они сами говорят, истинные. Я тоже хотел быть истинным. То есть в самом широком смысле слова — вы понимаете, о чем я?

Шло время, Ваня читал, думал, у него появлялись новые аргументы.

— Думаю, да.

И вот ему видится: он опять входит к Сталину. Он хорошо подготовился, в руках у него папки с документами.

— Знаете, меня воротит от того, как люди себя ведут, я имею в виду своих ровесников. Моя сестра тоже такой становится. Их интересует только секс, они выражаются последними словами и насмехаются над религией, нравственностью и всем остальным. По телевизору показывают одну мерзость, я об этих глупых комедиях и шоу. И я подумал… я хотел держаться подальше от всего этого, хотел остаться чистым. Церковь Святого Петра, которую я посещал, не дала мне ничего. Кажется, там люди и сами не знали, во что они верят и чего хотят. А истинные евангелисты казались такими уверенными. Они предлагали только один путь — поступаешь так, как они тебе говорят, и тогда все будет хорошо. Вот что мне в них нравилось. Вы меня понимаете?

Впрочем, еще больше папок у обвинителя и адвоката, которые идут вслед за Ваней. А за ними — вереница свидетелей.

— Встать, суд идет! — говорит Ваня.

— Наверное. А почему ты попросил книгу?

— Ничего, пусть посидят, — машет рукой Сталин.

— Пелле Сванслёс? Сванслёс значит «бесхвостый». Это детская книжка про кота и его друзей, все они живут во Фьёрдингене, рядом с тем местом, где жил я. Хотелось взять что-нибудь на память.

— Я вам говорю!

— Понятно. Я вижу, тебе там понравилось. А сейчас, может, расскажешь, что произошло в те выходные, когда вы остались с Джоанной? Я уже выслушал версию твоей сестры, но в основном это была ложь.

— Мне? Почему?

— Она всегда врет. Но она не виновата.

— Потому что судить мы будем вас!

— Сейчас мне нужна правда, Джайлз.

— За что?

Самолет уже выехал на взлетную полосу и медленно набирал скорость, а потом, когда командир экипажа попросил бортпроводников занять свои места, стал по-настоящему разгоняться, понесся — и они мягко взмыли вверх и попали из одной небесной голубизны в другую, где уже не было облаков, через которые пришлось бы пробиваться.

— Я расскажу вам правду, — проговорил мальчик. — Я давно хотел это сделать, но я… я боялся. — Он побледнел и повернулся к Вексфорду, и тот увидел, сколько отчаяния было в его глазах. — Поверьте мне. Я не… убивал Джоанну. Я ничего ей не сделал, совсем ничего.

— Вас, и ваш режим, и ваших последователей — чтобы дать однозначную оценку…

— Я знаю, — ответил Вексфорд. — Я знал это еще до того, как тебя нашел.

— Однозначных оценок в истории не бывает, дорогой.

— Бывает! Гитлер — негодяй, однозначно? Фашизм — плохо, однозначно? Сегодня вам не удастся заморочить мне мозги!

— Ты еще скажи, что и коммунизм плохо.

Глава 27

— Плохо — потому что несбыточно! Повторяю, не отвлекайте меня!

— Кажется, слишком многим удается сбежать от правосудия, — проворчал заместитель начальника полиции.

— Как говорил Михоэлс, мудрый человек: «Не сбивайте меня, я сам собьюсь!» — усмехнулся Сталин.

Процесс начинается.

— Я бы с этим не согласился, сэр, — твердо возразил Вексфорд. — У нас есть обвинение в убийстве, обвинение в сокрытии факта смерти и еще одно — в том, что было зря потрачено время полиции. Даже если мальчик будет осужден условно, его биография будет навсегда испорчена. Я очень сомневаюсь, что, например, шведские власти позволят ему въехать в страну, чтобы он мог, когда придет время, поступить в Упсальский университет, где он мечтает учиться.

Обвинитель говорит, что так называемая Сталинская конституция была ширмой, никто ею не руководствовался, возникло тотальное двоедушие и презрение к законам, продолжающееся по сей день.

— И это вы называете наказанием?

Защитник возражает, что это была самая демократичная конституция в мире, гарантировавшая свободу слова, собраний, печати, шествий, демонстраций, неприкосновенность жилища, тайну переписки.

— Для него это наказание. А для его сестры наказание — жить с отцом.

Обвинитель высказывает предположение, что защитник сошел с ума, если считает, будто это действительно гарантировалось: в том-то и дело, что государство, как банк-банкрот, готово было выдать любые гарантии, зная, что обеспечения все равно нет и не будет, пообещать миллион или рубль при пустой кассе — одинаково, и это практикуется по сей день.

Он представил Джеймсу Фриборну свой доклад и объяснил все детали. Сейчас он встречается с Верденом, которого тоже следует ввести в курс дела. Был влажный апрельский вечер, поля вокруг Кингсмаркэма напитаны водой, но, по крайней мере, воды не было над ними. Вексфорд направлялся к «Голубю и Оливке» по Хай-стрит, и отсюда луга казались просто ковром свежей зелени, переливающимся в желтых лучах облачного заката. У поворота на Квин-стрит он решил пойти в обход. Его, вполне естественно, разобрало любопытство, когда он увидел, что киоск, который обычно работает до восьми вечера, сейчас закрыт «до нового уведомления». Может, это знак, может, пора перестать выписывать этот абсурдный анахронизм — провинциальную газету? Кому она нужна? Хотя если она исчезнет, многие останутся без работы, а в округе есть и другие газетные киоскеры, которые занимаются ее распространением…

Защитник спокойно отвечает, что это неправда; характерно при этом, что обвинитель замалчивает гениальные достижения, закрепленные в конституции, как то — уничтожение классов.

Обвинитель гневно протестует: это на самом деле была замена классов единой массой государственных рабов — пролетариат получил трудовые книжки и прописку, крестьянство прикрепили к земле и лишили паспортов, интеллигенцию лишили права свободного выбора работы и места жительства, всех сделали данниками государства, постоянно чувствующими себя виноватыми перед ним и обязанным ему, что продолжается и по сей день.

Он сделал крюк, а потому немного опоздал. Бёрден уже ждал в их «укромном местечке» — маленькой комнатке, спрятанной в задней части ресторана, но с доступом к бару; это был единственный уголок, где, как часто говаривал Вексфорд, можно было спокойно выпить без музыки, соковыжималок, еды и детей. Здесь не было плакатов с вопросом «Кто хочет стать миллионером?», не было телевизионной программы, объявлений о соревнованиях по перетягиванию каната, о бегах ясновидящих собак — эту приманку сначала использовали в «Крысе и Морковке», а сейчас ее можно было встретить по всему городу, и на нее попадались почти все без исключения. Укромное местечко, в котором Бёрден стоял спиной к огромному камину с маленькой решеткой, было крошечной комнаткой с коричневой деревянной мебелью, с оклеенными кремовыми обоями стенами, на которых висели темные картины, со сценами какой-то охоты. Во всяком случае, в этом мраке можно было разглядеть убегающих животных, которых через папоротник, ежевику и колючий кустарник преследовали охотники верхом на лошадях. Раньше в этой комнате особо не курили, но сейчас здесь прокурено было все. Бар «Голубь и Оливка», видимо, не знал ремонта с тех пор, как его открыли в начале XX века, дым миллионов сигарет поднимался вверх, коптя когда-то кремовый потолок, и оседал на мебели темно-красного дерева.

Тут Ваня вмешивается и замечает, что защита перешла в нападение, а обвинитель защищается. Прошу конкретнее, говорит он обвинителю.

В их укромном местечке не было другой мебели, кроме двух столов и шести стульев. На столе у камина он увидел две кружки пива, два пакетика чипсов и тарелку с орехами кешью. Стояла духота, впрочем — терпимая. Бёрден, сильно загоревший за время отпуска, был в одном из своих воскресных нарядов — в твидовом костюме и карамельного цвета рубашке, а его галстук по чистой случайности был того же цвета, что и потолок.

Обвинитель обвиняет в развязывании так называемой Финской войны.



— Снова дождь, — задумчиво произнес Вексфорд.

Защитник объясняет это необходимостью укрепить границы.

— Это ведь не все, что ты мне хочешь сказать?

Обвинитель обвиняет в плохой подготовке к Отечественной войне.

Вексфорд сел.

Защитник объясняет это малым временем для подготовки.

Бесконечные превращения: девятипалого Салема выводит за двери больницы Брич Кэнди – белесая приземистая медсестра, на лице которой застыла улыбка, наводящая ужас своей неискренностью. Он, Салем, щурится от знойного блеска, разлитого во внешнем мире, старается вглядеться попристальнее, рассмотреть два плывущих в мареве силуэта, две тени, что движутся к нему в обжигающих солнечных лучах. «Видишь? – воркует медсестра. – Видишь, кто за тобой приехал?» И Салем понимает: в мире что-то ужасно, непоправимо разладилось, ибо мать и отец, которые должны были бы приехать и забрать его, по дороге превратились в няню Мари Перейру и дядю Ханифа.

Обвинитель обвиняет в том, что миллионы советских солдат погибли и попали в плен в первые же дни войны.

— Далеко не все, ты прав. Хорошо здесь, правда? Спокойно. Уютно. Я думаю, а не настал ли конец Церкви Истинного Евангелия? Может, они распались на время. — Он сделал большой глоток легкого пива, потянулся было за пакетиком чипсов, но, вздохнув, передумал. — Все это время мы считали, что расследуем дело детей Дейдов, но ошибались. Правда. Они были всего лишь пешками. На самом деле это был конфликт между истинными евангелистами и Джоанной Трой или, лучше сказать, такими людьми, как Джоанна Трой, в широком смысле слова.

Защитник объясняет, что, следуя доктрине войны на чужой территории, наши полководцы стремились не защищаться, а перехватить инициативу, они бросились вперед и чересчур увлеклись наступлением.

— Что это значит?

Голос Ханифа Азиза, глубокий и низкий, звучал как сирены в порту, а пахло от него, как от старой табачной фабрики. Я очень любил его – за то, как он смеялся, за его небритый подбородок, за несколько разболтанный вид и полное отсутствие координации движений: каждый его жест был чреват непредвиденными последствиями. (Когда он приходил на виллу Букингем, моя мать убирала подальше хрустальные вазы). Взрослые считали, будто он не умеет прилично вести себя («Голосуйте за коммунистов!» – ревел дядя, и они краснели), и это сближало его с детьми – с чужими детьми, ибо они с Пией были бездетны. Дядя Ханиф, который однажды, не предупредив никого, пойдет прогуляться по воздуху с крыши своего дома.

Обвинитель обвиняет, что миллионы наших военнопленных после победы попали из немецких в наши лагеря.

— Я объясню. У истинных евангелистов было нечто, о чем мы знали, но чему не придали того серьезного значения, а зря. Я говорю об их помешанности на «чистоте». Я должен был насторожиться, когда Иашув Райт сказал, что это — одна из основных целей их церкви. Он говорил о «внутреннем очищении», а у меня была ассоциация лишь с «Печеночными солями Эндрюса» — ты слишком молод, чтобы это помнить, но так во времена моего детства называлось средство от запоров. Слоган — «внутреннее очищение». Думаю, поэтому я не придал значения тому, что и у церкви евангелистов был такой же девиз. Только для них это значило не очищение организма от токсинов, как говорят сегодня, а сексуальное очищение, воздержание. Невоздержанность — вот первый грех, в котором, по их мнению, должны были каяться новообращенные во время Исповедального Собрания.

Защитник объясняет, что они были деморализованы и требовалось время для восстановления в них советского духа.

— Не могу себе представить, — сказал Бёрден, — что Джайлзу было в чем каяться. Ему же было всего пятнадцать.

Обвинитель обвиняет, что из-за многочисленных ошибок, промашек, волюнтаристских решений Сталина, война велась числом, а не умением, отчего советских солдат полегло намного больше, чем всех остальных.

Защитник объясняет, что, если бы не гениальные решения Сталина, фашисты вообще могли бы дойти до Урала и дальше.

Обвинитель обвиняет.

Защитник защищает.

Ваня прерывает эти прения и вызывает свидетелей.

— В таком случае ты ошибаешься. Ему было о чем пооткровенничать с этой сворой новоявленных святош или кем там они себя возомнили. Но давай пока оставим Джайлза и вернемся к истинным евангелистам. Как и многих фундаменталистов, их не очень беспокоили другие грехи, те проступки, которые мы с тобой назвали бы грехами, если бы вообще стали их обсуждать. Я говорю о жестокости, насилии, нанесении физических повреждений, прочих зверствах, воровстве, лжи и обыкновенном жестокосердии — все это их мало беспокоило. После разговора с Джайлзом я абсолютно убежден в том, что они вряд ли станут тратить время на человека, который может признаться лишь в плохом обращении с женой или в пренебрежительном отношении к своим детям. Их волновал только секс, секс до и вне брака, блуд и адюльтер, и во всем они винили женщин, считая их соблазнительницами, так же, как раньше это делали отцы римско-католической церкви и по сей день делают некоторые современные американские секты. По словам Джайлза, сексуальные отношения, и то не слишком частые, возможны, по их мнению, исключительно в браке. В идеальном варианте секса должно было быть ровно столько, сколько необходимо для воспроизведения потомства.

Один за другим проходят люди, пострадавшие от репрессий, лжи, лицемерия, унижения из-за того, что не чувствовали свою жизнь своей.

Защитник говорит, что это все люди обиженные и, к тому же, эгоисты, ставящие личные интересы выше общественных. И просит вызвать своих свидетелей.

Бёрден кивнул.

Ваня разрешает.

— Понятно, но когда же в игру вступит Джайлз?

Свидетели защиты показывают боевые и трудовые ордена, грамоты, называют Сталина отцом родным и признаются, что, не будь его, все они имели бы один-единственный шанс — остаться темными недоумками, не понимающими цели в жизни.

— Сначала о Джоанне Трой. Очевидно, это была абсолютно нормальная молодая женщина, умная, одаренная, симпатичная, хороший педагог и просто удачливый человек, впереди у которого могла быть светлая жизнь. Но она уже достаточно натворила, чтобы эту жизнь испортить.

Защитник подхватывает: у всех великих людей бывают ошибки — мы за это будем судить?

— О чем ты?

— Вот! — кричит Ваня. — Вот что главное! Не великий — и не ошибки! Я вообще бы запретил слово «великий», — добавляет он. — По отношению ко всему — к государству, спортсменам, ученым, художникам, писателям. Хватит уже! Замечательный — в лучшем случае.

Вексфорд посмотрел в окно: на улице хлестал дождь, сгущались сумерки. Занавеси из узорчатого бурого бархата выглядели так, словно их никогда не стирали, с тех пор как повесили на этот карниз красного дерева тридцать или сорок лет назад. Он встал и задернул их — тут же поднялись клубы пыли, пропитанной запахом табака. Копившаяся здесь десятилетиями пыль сошлась у окна в одно прозрачное неровное облако, а потом осела вниз. Они оба рассмеялись.

— Надо направить ультиматум королеве Великобритании, пусть переименует страну, — комментирует Сталин.

В зале слышен тихий смех.

— Я просто хотел отгородиться от этой погоды, — сказал Вексфорд после недолгой паузы. — Ты спрашивал, о чем я. Когда Джоанна была подростком, ее привлекали сверстники, впрочем, это нормально. В пятнадцать лет она потеряла мать. Что эта потеря значила для нее, мы никогда не узнаем. Я не психолог, но предполагаю, что это была сильная травма, к тому же оставшийся в живых родитель — старый зануда и пустозвон Джордж Трой — способен понимать что-либо не больше какой-нибудь блохи. Думаю, это повлияло на Джоанну, и она старалась вернуться в детство, ее тянуло к детям, хотя она сама была уже далеко не ребенком. Может, если бы у нее был брат, ничего такого с ней никогда бы не произошло… А первым происшествием или первым из тех, о которых мы знаем, стал школьный инцидент с Людовиком Брауном. Он был моложе, еще не достиг половозрелости, поэтому знаки внимания со стороны Джоанны испугали его и он их отверг. А она сделала единственное, на что тогда была способна, — напала на него. Он отказался, скажем, полюбить ее — что ж, она его за это избила. Здесь было перемешано все: злость, желание отомстить, обида за отвергнутые чувства. Последствия нам известны. Его смерть была несчастным случаем, не имеющим отношения к этому делу… У Джоанны, должно быть, завязались отношения и с другими мальчиками, некоторые приносили ей удовлетворение, но она взрослела, а общаться продолжала с мальчиками одного возраста — только вступившими в подростковый период или чуть старше, и, конечно, ее пристрастия уже казались неестественными. Но она застряла в юности из-за травмы, связанной со смертью матери, которую ей пришлось пережить как раз в таком возрасте.

— Я вам слова не давал! — одергивает Ваня. — Ладно, великих людей еще можно оставить. Но страны — нет! Это несправедливо! Или уж тогда государство Науру, где десять тысяч человек, пусть тоже называет себя великой!

Бёрден прервал его:

— Нам нужна великая Россия, — напоминает Сталин.

— Ты хочешь сказать, что Джоанна Трой была педофилкой?

— Думаю, да. Когда мы говорим о педофилах, то всегда представляем себе мужчин, чьими жертвами становятся либо девочки, либо мальчики. Но взрослые женщины, падкие на маленьких мальчиков, кажется, не включены в эту категорию, в основном, думаю, потому, что большинство мужчин, слыша об этом, лишь хмыкают и говорят: «Везет ведь кому-то».

Они повернулись к Клеменсу.

— А! И Столыпин вам пригодился! Не только его вагоны, хотя это не его вагоны. А я вам скажу: нам не нужна великая Россия!

Бёрден скривил лицо и ухмыльнулся.

— Я не собирался этого говорить, но в этом все же есть какой-то смысл. Ты меня знаешь, и даже иногда считаешь меня ханжой, но, если честно, я не могу поверить, будто мальчик пятнадцати лет, в котором играет тестостерон, скажет нет симпатичной женщине на десять или двенадцать лег старше.

Зал недоброжелательно ахает.

— Он ваш друг?

— Да! — выкрикивает Ваня. — И великая Америка не нужна! И великий Иран, Китай и все прочие великие — не нужны! Нам нужна нормальная Россия, нормальные страны, нормальный мир!

— А ты поверь, Майк, поверь, потому что именно это и произошло. Только старше она была лет на семнадцать. Но сначала Джоанна вышла замуж. Ральфу Дженнингсу было двадцать с небольшим, а когда они только познакомились, он выглядел на несколько лет моложе своего возраста. С блондинами такое часто случается. К несчастью, они так же быстро старятся. Думаю, Джоанна считала Дженнингса своим спасением. Он был пассивен, всегда ей поддакивал, но в то же время был достаточно умен и потенциально должен был неплохо зарабатывать, и, наконец, у них было много общего. Возможно, если бы она осталась с ним, то перестала бы увлекаться мальчиками на десять лет моложе. Эта ее страсть, в конце концов, не была простой блажью — она была так же незаконна, как если зрелый мужчина увлекается мальчиками или девочками-подростками… Но, к несчастью, Дженнингс начал лысеть. А его лицо — краснеть. Домашний образ жизни подпортил и его мальчишескую фигуру. Секс с ним уже не приносил ей удовольствия, даже вызывал отвращение. Брак распался. Но Джоанна осталась в Кингсмаркэме, на своей престижной работе в «Хэлдон Финч». Вместо того чтобы попытаться обуздать свою страсть к мальчикам четырнадцати и пятнадцати лет, она словно с цепи сорвалась — такое часто происходит с людьми, только что разорвавшими длительные отношения.

Это получается эффектно. Ваня ждет аплодисментов.

— Да.

Вексфорд замолчал, задумавшись о Сильвии. Сколько еще ей придется пройти, прежде чем в ее жизни все образуется?

Их нет.

— Поможете нам?

Он продолжает:

— Если смогу.

— Школа — рай для педофилки, не так ли? — продолжил он. — В смешанной школе, где она преподавала, ученики были как раз того возраста, который ей был нужен. Она была в гораздо более выигрышной позиции, чем педофилы-мужчины: молодые девочки, которых изнасиловали или соблазнили, чаще и охотнее жалуются на растлителей, чем мальчики, которые только и мечтают о сексе… Деймон Уимборн не стал жаловаться. Он с удовольствием продолжал бы свои отношения с Джоанной еще многие месяцы, если не годы. Мы говорим о тестостероне, но забываем о том, что мальчики склонны идеализировать предмет своего поклонения, они возносят его на пьедестал, готовы на него молиться. Деймон был влюблен в Джоанну, «что бы там это ни значило», как выражается Дженнингс и еще одна известная личность. Как это ни печально, но многим не нравится, когда сексуальный партнер начинает испытывать к ним чувства. Джоанне тоже это не понравилось, именно поэтому она охладела к Деймону, он просто стал ей безразличен. Но в каком-то смысле она все еще была подростком и навсегда им осталась. А подростки жестоки со своими сверстниками — они открыто говорят все, что думают. Она ясно, в недвусмысленных, возможно, даже грубых выражениях, дала ему понять, что он ей больше неинтересен. Мы неправильно цитируем известный афоризм, вернее, приводим его лишь частично: «В аду нет злобы, как у той, что предательство любимого познала». На самом деле он звучит так: «Небеса не знают ярости такой, как любовь, что ненавистью стала, а в аду нет злобы, как у той, что предательство любимого познала». Мужская и женская любовь могут перейти в ненависть, так и Деймон — возненавидел. Он был унижен и жаждал отомстить. Физически он уже был сформировавшимся мужчиной, но ему было всего пятнадцать, и сознание у него было, как у пятнадцатилетнего. Он заявил, будто видел, как она украла двадцать фунтов из его рюкзака…

— Но дело не в этом. Странная штука история, какую страну отдельно ни возьми: славные победы и свершения. А посмотреть в целом на историю мира: преступления, кровь и предательства. А если и проявляется что-то человеческое, то не благодаря, а вопреки войнам! Потому что человек в любом окопе умудряется соорудить себе временный дом! И не надо говорить, что цивилизации развивается из-за войн — то есть всякие технические усовершенствования и тому подобное. Неужели они для труда не развились бы?

— Все это проклятый метеор, — сказал капитан. — Если бы не он, ничего бы с ним не было.

— Да, все сходится. — Бёрден постучал по кружке Вексфорда. — Еще?

Сталин зевает.

— Это случилось бы с ним рано или поздно, — ответил доктор. Клеменс, поговорите с ним.

Да и в зале заскучали все, включая свидетелей с обеих сторон.

— Чуть погодя. Директриса не могла понять, почему Джоанна не стала бороться, защищать свою репутацию. А Джоанна просто не посмела, ведь тогда все открылось бы. Она знала: ее карьера педагога закончена — и ничего не могла с этим поделать. Ей оставалось уволиться и начать новую карьеру, работать только для себя и, по крайней мере, делать все, что ей нравится. У нее был свой дом, где она была единственной хозяйкой, машина отца, у нее оставалась ее прекрасная квалификация, перед ней были открыты все двери…

Клеменс подошел к Хичкоку, нагнулся, ласково позвал, потряс за плечо.

Его перебил подошедший бармен.

— Эй, Хичкок!

— К делу! — спешит Ваня. — К конкретному делу. Подсудимый в прошлый раз обхитрил меня. Будто бы он старался для государства. Вопрос — какой ценой? И для государства ли? Да, он построил империю! Громадную, хоть и гнилую во многих местах. Зачем? Да все просто! — смеется Ваня. — Этот человек всегда видел себя императором, а как им быть без империи? Вот он ее и строил! Как постамент себе! Чем выше постамент — тем выше памятник! Нам говорят: он великий государственный деятель, который был, увы, злодеем! Нет! В этом и подмена! Он великий злодей, который стал государственным деятелем! Ох уж эта объективность! Неоднозначная фигура! Да однозначно все! Гитлер — преступник? Преступник! И его повесили бы, если б жив остался! Вот я и требую — признать Сталина-Джугашвили Иосифа Виссарионовича преступником в первую очередь! Преступником, повинным в геноциде собственного народа — ведь неслыханное дело, господа присяжные! — обращается Ваня к неизвестно откуда взявшимся присяжным за барьерчиком. — А Пол Пот и другие красавцы, что пошли за ним, они только пример брали — и обязательно, заметьте, во имя коммунистического будущего! Во имя равенства! Лучший и самый дешевый уравнитель тот же Пол Пот придумал: мотыгу! А у нас уравнивали пулей, ссылкой, тюрьмой, пропиской, всеобщим тайным голосованием, которое ни для кого не было тайной!

— Еще по одной, джентльмены? Я прервал вас потому, что мы ждем группу туристов и будем немного заняты в ближайшие полчаса.

Ответа не было.

— Вы кончили? — скучным голосом перебивает защитник.

— Эй, это я, Клеменс. Посмотри, я с тобой.

Вексфорд попросил еще две полпинты, посмотрел на нетронутые чипсы и орехи и остался собой доволен.

— Молчать! Я тут судья!

Он похлопал Хичкока по руке, погладил окаменевшую шею и склоненную голову. Потом взглянул на психиатра — тот молча наблюдал. Капитан пожал плечами.

— А, ну да. Просто вы общеизвестные и банальные вещи говорите, а люди обедать хотят.

— За несколько месяцев до этого она познакомилась с Катриной Дейд. Трудно представить, что Катрина — подходящая компания для такой, как она, но Катрина — подхалимка, а такие, как Джоанна, умные, колючие, незрелые, параноидальные, обожают подхалимов, им нравится, когда к ним постоянно подлизываются, когда льстят, говорят, какие они все из себя золотые.

— Будете лечить шоком?

— Успеют! Главное, в чем я обвиняю Сталина, самое страшное его преступление: он отменил мораль человеческую и ввел мораль партийную! То есть групповую, бандитскую, инквизиторскую, если хотите, где членам ордена можно все, а остальным — ничего!

— Похоже на правду, — вставил Бёрден. — Чаще всего та, которой льстят, оказывается свободной и независимой, самодостаточной и удачливой феминисткой, а льстящая бывает неврастеничкой, зависимой, она всегда ищет образец для подражания, какого-нибудь кумира.

— Да, начнем сегодня же.

— Опять меня в масонстве обвиняют, — кривится Сталин.

— Вижу, курсы психологии, на которые тебя заставил записаться Фриборн, не прошли даром.

«Шок, — подумал Клеменс. — Проиграют дюжину пластинок погромче, подержат под носом пузырек со свежим хлорофиллом или соком одуванчика, пустят погулять по травке, распылят в палате „шанель“, остригут ногти и волосы, приведут женщину, будут стучать, кричать и трещать над ухом, бить электрошоком, штопать психику, но ничего ему не докажут. В ближайшие тридцать лет каждая его ночь будет наполнена грохотом и кошмарами. А когда ему захочется покончить с этим, его снова начнут лечить, если ему будет, чем заплатить».

— Я обвиняю! — голос Вани зазвенел. — Я обвиняю в том, что Сталин развратил народ! Ты запутал всех— и все перестали понимать, что хорошо, а что плохо! Ты приучил всех врать, жульничать, скрывать, хитрить, обманывать, целая нация при тебе прошла естественный отбор и выжили те, кто лучше умел врать, лицемерить и жульничать! Ты разрешил своему ордену скотство, разрешил безнаказанно убивать — как разрешали Гитлер, Чингисхан, Тамерлан, Александр Македонский, Иван Грозный, Петр Первый, Наполеон и прочие развратители человечества, которым благодарное развращенное человечество ставит памятники на крови убиенных братьев по разуму! И пока не будет первым словом каждого такого памятника слово «тиран» или «убийца», не поумнеет человечество! — Ваня уже не стесняется пафоса и громких слов, потому что — от сердца. — Ты лишил общество шанса стать обществом — и оно не скоро еще им станет, ты лишил людей потребности задавать вопросы, а за государством оставил право либо не отвечать, либо, в лучшем случае, констатировать факты! Вот я спрошу тебя, что стало с той баржей, где были заключенные, — с той баржей возле Курил, которую отнесло на юг, она получила пробоину, японские рыбаки хотели помочь ей, полторы тысячи заключенных там было, полторы тысячи душ в этой барже, что стало с ней?

— Возможно, а почему бы и нет?

— Хичкок! — во все горло, словно падая со скалы, крикнул Клеменс. — Это я! Твой друг! Отзовись!

— Она утонула, — пожал плечами Сталин.

Бармен вернулся с их заказом и двумя пакетиками разного сорта чипсов.

Потом Клеменс повернулся и вышел вон из тихой комнаты. Двенадцать часов спустя снова ударил сигнал тревоги.

— Прошу слова! — поднимается обвинитель. — Господин… э…

— За счет заведения, джентльмены, — любезно сказал он. — Вижу, вы задернули занавески. Чтобы не видеть всю эту воду, так?

Когда суета улеглась, капитан объявил:

— Елшин. Ваня. Иван.

— Воду?

— Несколько минут назад Хичкок вышел из корабля. Его оставили одного, а он надел скафандр и вышел через шлюз. Теперь он летит в космосе один.

— Господин Ваня, во-первых, перестаньте называть пожилого человека на ты, во-вторых, не затягивайте процесс, в-третьих, прекратите все валить на одного.

— Река поднимается, зимой было так же. А эти старые занавески не задергивали с тех пор, как повесили их здесь в 1972 году, это заметно, не правда ли?

Клеменс посмотрел в огромный иллюминатор — там были только звездные блестки поверх глубокой черноты.

— Минутку! Но вы же за меня! Вы обвинитель!

Вексфорд прикрыл глаза.

— Далеко он сейчас. Мы никогда не найдем его. Я узнал, что он в космосе, когда радист засек его шлемофон — он разговаривал сам с собой.

— Я — за соблюдение процедуры и закона! — металлически отвечает обвинитель и садится.

— Я очень надеюсь, что с садом все будет в порядке. — Он подождал, пока бармен уйдет к своим туристам. — Кстати, насколько я знаю, у нас все еще лежат мешки с песком. Вернемся к Джоанне. В то время она ничего не знала о существовании Джайлза, ей просто было известно, что у Катрины двое детей. Катрина уволилась из школы, где работала секретарем, и ни та, ни другая уже не работали в «Хэлдон Финч», но они продолжали видеться, и однажды Джоанна оказалась у нее дома.

— Что он говорил?

Присяжные дружно хлопают.

— Если я правильно понял, все это время Джоанне удавалось удовлетворять свою страсть к мальчикам? Этих «мужчин», приходящих к ней домой, видела Ивонн Муди, они якобы брали частные уроки.

— Что-то вроде этого: «Нет больше ракеты и никогда не было. Нет людей. Во всей вселенной нет людей и никогда не было. И планет нет. И звезд». Потом он начал говорить о своих руках и ногах: «У меня нет рук. Их никогда у меня не было. И ног никогда не было, не чувствую их. Нет туловища. Никогда не было. Нет губ, нет лица, нет головы. Нет ничего, только космос. Только космос, только пустота».

— Хорошо. Итак: я формулирую вину обвиняемого. Мания величия, садизм, конспирологические наклонности…

Они медленно повернулись к иллюминатору и долго смотрели на далекие холодные звезды….

— Это личные качества! — в один голос кричат обвинитель и защитник.

— Верно. Но вскоре в «Антриме» Джоанна встретилась с Джайлзом. Ему было четырнадцать, но он не был слишком мал для нее. Камнем преткновения стала его страсть к религии — сначала к англиканской церкви, а потом к евангелистам. Джоанна предложила Дейдам свои услуги няни: ей казалось, это самый верный путь поближе познакомиться с Джайлзом. Странно, но, как и многие учителя, она не умела ладить с детьми. Софи невзлюбила ее с первого взгляда, Джайлз, охваченный религиозной лихорадкой, просто не обращал на нее внимания, а сама Джоанна не сделала ничего, чтобы заслужить их доверие или расположение. Думаю, она просто глазела на Джайлза, пыталась прикоснуться к нему, к его руке или плечу или провести пальцем по его спине, а он не понимал, что бы все это могло значить. Это было главной проблемой. Другая проблема заключалась в том, что, хотя Дейды и уходили по вечерам часто, на ночь они нигде не оставались. Джоанна просто оказалась в тупике — она предложила Роджеру Дейду заниматься с его сыном, но затея провалилась. Дейд, может, и задира, и тиран, но он способен разглядеть человека с хорошими мозгами. В данном случае таких было двое. Он знал, что его дети необычайно одарены, сам он никогда таким не был, возможно, поэтому он был с ними столь суров, не хотел, чтобы их таланты пропали даром, старался воспитать в них тягу к знаниям. Джоанна Трой была здесь лишней. В ее услугах просто не нуждались. Джайлз получил аттестат о среднем образовании с отличием по французскому, когда ему было всего четырнадцать. Немецкий не входил в его учебный план, а чему еще Джоанна могла его научить? Она могла просто говорить с ним по-французски. Так она думала. И начала подступаться к нему, по собственной инициативе, вовлекать его в беседы на французском, смотреть с ним видео без перевода, заставляла его читать французских классиков. Это была не очень удачная попытка, потому что с тех пор учебные интересы Джайлза изменились, он стал усиленно заниматься русским, историей и политикой. Французским он занимался лишь время от времени. Джайлз оказался очень способен к языкам, об этом говорит хотя бы то, как быстро, буквально в считаные недели, он овладел шведским, к тому же он учил русский, а это очень сложный язык, он сосредоточил на нем все усилия. Свободное время, если оно оставалось, он посвящал Церкви Истинного Евангелия. Через несколько месяцев он готовился вступить в нее, конечно, прежде пройдя посвящение в лесах Пэссингэма и принеся покаяние.

«Космос, — думал Клеменс. — Космос, который так любил Хичкок. Космос, где нет ни верха, ни низа, часть великого ничего, и Хичкок падает в центр этого ничего, и нет на его пути ни ночи, ни рассвета».

— Они привели к преступлениям! — возражает Ваня. — Он, как вирус беззакония, произвола, жестокости, презрения к интересам людей, вирус поощрения лицемерия, коррупции, разделения на чистых и нечистых, заразил все общество, и оно болеет до сих пор! Он — может быть это самое опасное — заразил людей неверием в себя, недоверием к себе, до сих пор многие согласны гнуться под любой сильной рукой, лишь бы им позволяли тихо урвать свой кусок! Дайте барина, не надо выборов! И дают! И хорошо, если барин окажется добрый, — а если нет? Я требую особым постановлением суда запретить в официальных изданиях, энциклопедиях и справочниках упоминание Сталина как великого деятеля, совершавшего отдельные ошибки, я требую каждую словарную статью начинать так: «Преступник, оказавшийся главой государства»! Только так.

Бёрден с сочувствием проговорил:



— Теперь все? — спрашивает обвинитель.

— Думаю, ему и каяться-то было не в чем.

— Все.

(Перевод с англ. С.Ирбисова)

— А требуемая мера наказания?

…Он хлопает меня по спине, толкает вперед, в объятия Мари. «Эй, маленький борец! Отлично выглядишь!» Но Мари, торопливо: «Как ты похудел, сладчайший Иисусе! Тебя не кормили как следует? Хочешь кукурузного пудинга? Толченых бананов с молоком? Тебе давали чипсы?» А Салем пытается оглядеться в этом новом мире, где все происходит слишком быстро; голос у него наконец прорезается, но звучит на высоких, визгливых нотах, будто пленка прокручивается чересчур быстро: «Амма-абба? – спрашивает он. – Мартышка?» А дядя Ханиф гудит: «Да, все идет отлично! Парень в прекрасной форме! Пойдем, пахлаван, прокатимся в моем „пакарде“, о\'кей?» И Мари Перейра вторит ему: «Шоколадный торт, – соблазняет она, – ламу, писта-ки-лауз[81], самосы с мясом, кулфи[82]. Ты стал такой худой, баба, тебя, того и гляди, ветром унесет». «Пакард» трогается с места; едет вперед, не сворачивая на Уорден-роуд, к двухэтажному холму; и Салем: «Ханиф-маму, куда мы…» Нет времени на объяснения; Ханиф рычит: «Тетя Пия ждет! О, Боже, Боже мой, вот увидишь, как отлично мы проведем время!» Тут он заговорщицки понижает голос: «Чертовски, – гудит он мрачно, – чертовски повеселимся». И Мари: «Арре, баба, да! Такой бифштекс! И зеленое чатни!»…

— Да не надо ничего. Лишь бы все поняли: каждый, кто защищает Сталина, защищает мерзавца, защищает бесчеловечность и, следовательно, — сам мерзавец!



— Разве что в отлынивании от посещений церкви, возможно, в неуважении к родителям. Но было кое-что еще, как раз по части Истинных Евангелистов. Весной Дейды уехали из дома надолго. На обед с танцами, который ежегодно проводит учредитель фирмы Роджера и который на этот раз проходил не в Брайтоне, а в Лондоне. Им пришлось там заночевать. Не знаю, может, Джоанна, подслушав их разговор, предложила присмотреть за детьми, а может, Катрина сама попросила ее об этом. Единственное, что имело значение, — отъезд Роджера и Катрины: тогда Джоанна оставалась на ночь с Джайлзом и Софи… Это была суббота, и как раз в тот вечер, а не в воскресенье, как обычно, Истинные Евангелисты проводили одно из своих еженедельных собраний. Джайлз рассказал мне, что Джоанна, приехавшая около пяти часов, уговаривала его не ходить туда. Она специально говорила по-французски, чтобы Софи их не поняла, и эта уловка, как ты сам понимаешь, привела и без того несдержанную Софи в ярость. Девочка тоже очень умна, но она талантлива в математике и точных науках, а не в языках… Джайлз — сейчас-то он более искушен — тогда никак не мог взять в толк, почему Джоанна придвигается к нему так близко и говорит с ним по-французски «как-то льстиво», как он выразился. Он — довольно честный и открытый мальчик и сказал, что своим поведением она напоминает ему флиртующих актрис, которых он видел по телевизору и которые, как он сказал, «заигрывают с мужчинами». А в жизни он такого еще не встречал и потому чувствовал себя неловко. И все-таки он пошел в церковь, а потом вернулся домой… Было всего полдевятого, но, очевидно, и Софи, и Джоанна уже легли спать. Он поднялся в свою спальню с облегчением от того, что в тот день ему больше не придется общаться с Джоанной. Он терпеть не мог родителей, но их общество предпочитал обществу Джоанны Трой. Он разделся и лег в постель, стал повторять русскую грамматику: в понедельник утром у него был урок. Джоанна вошла не постучавшись. На ней был пеньюар, который она, не говоря ни слова, скинула на пол. Он сказал, что просто сидел и беспомощно смотрел на нее. Но тут произошло, как он выразился, «ужасное». Он не знает, цитирую, «как такое могло случиться». Он возбудился, и довольно сильно. Ситуация в буквальном смысле вышла из-под контроля. В тот момент он возненавидел Джоанну, но никогда в жизни он не хотел ничего так, как захотел ее. Полагаю, мы оба знаем, что это значит, и дальнейшие объяснения излишни. Ему было всего пятнадцать, это был его первый сексуальный опыт.

— Попрошу не оскорблять присяжных! — раздается голос.

– Только не темное, – говорю я, наконец-то поддавшись уговорам; облегчение проступает на лицах моих похитителей. «Нет-нет-нет, – заверяет Мари. – Светло-зеленое, баба. Такое, как ты любишь». И: «бледно-зеленое! – ревет Ханиф. – О Боже, Боже мой, зеленое, как кузнечик!»

Ваня вглядывается и узнает писателя Храпонова. И других не менее известных персон.

После этого выступает обвинитель. Речь его на этот раз длится недолго.

Глава 28

— Да я все, в общем-то, уже изложил, — вяло говорит он и садится.

Карл Джекоби

Все проиходит слишком быстро… вот мы и у Кемпова угла, откуда машины вылетают, как пули… только одно не изменилось. Со щита ухмыляется «мальчик Колинос», это вечная ухмылка эльфа под зеленой хлорофилловой шапочкой, сумасшедшая ухмылка неподвластного времени мальчика, который без конца выдавливает пасту из нескончаемого тюбика на ярко-зеленую щетку: «Зубы белые, блестящие! Зубы Колинос настоящие!..» И вы, наверное, уже готовы подумать, что и я, как «мальчик Колинос», невольно выдавливаю кризисы и превращения из бездонного тюбика, выжимая время на мою метафорическую зубную щетку; блестящее, белое время, прочерченное хрофиллово-зелеными полосками.

Слово берет защитник.

Вексфорд отодвинул край занавески, и они увидели, как уходят туристы, пробираясь к своему автобусу через глубокие лужи под прямым, словно металлическая завеса, дождем, как они прикрывают головы плащами и раскрывают зонтики. Один из них держал над головой газету. «Кингсмаркэмский Курьер».

ПОСЛЕДНЯЯ ПОЕЗДКА

Он перечисляет славные деяния и подвиги Сталина, описывает его скромность и самоотверженность, перечисляет (это занимает часа три) людей, которые совершали гораздо большие злодейства в тех или иных аналогичных случаях, и в завершение объявляет, что, несмотря на определенные недоработки, Сталин создал мощное государство, благодаря которому, возможного сих пор сохраняется мир во всем мире, ибо, если противостояние двух политических систем привело к холодной войне, вражда систем, политически сходных, могла кончиться войной горячей — ядерной и последней в истории человечества.

Так началось мое первое изгнание. (Будет еще и второе, и третье). Я сносил его без единой жалобы. Я, конечно же, догадывался, что есть один вопрос, который не следует задавать; что меня взяли на время, будто комикс из библиотеки подержанных книг на Скандал Пойнт; и когда мои родители захотят вернуть меня, то пошлют за мной. Может быть, даже не «когда», а «если»: в том, что меня спровадили из дома, я не в последнюю очередь винил самого себя. Разве не я заполучил еще одно уродство в добавление к ногам-колесом, носу-огурцом, рожкам-на-лбу, пятнам-на-щеках? Разве не могло так случиться, что изувеченный палец (как и мое объявление о голосах, которое чуть было не привело к точно такому же результату) стал последней каплей, переполнившей чашу терпения моих многострадальных родителей? Что они уже сбросили меня со счетов, не пожелали больше рисковать, вкладывая в меня свою любовь и заботу?.. Дядю и тетю я решил отблагодарить за их доброту – ведь взяли же они к себе такое нелепое создание – тем, что разыгрывал роль идеального племянника и ждал дальнейших событий. Иногда мне хотелось, чтобы Мартышка пришла меня проведать или хотя бы позвонила по телефону; но подобные мысли только выбивали меня из колеи, и поэтому я решил больше об этом не думать. К тому же жизнь с Ханифом и Пией Азиз вполне соответствовала обещанию дяди: было чертовски весело.

Бурные аплодисменты зала и присяжных раздаются в ответ. Обвинитель тоже хлопает.

— Я должен позвонить Доре.

В тот вечер по холмам гулял холодный ноябрьский ветер, в воздухе кружили хлопья снега.

— Слово предоставляется подсудимому! — объявляет Ваня, напоминая, кто ведет процесс, кто здесь главный.

Включился автоответчик. Он обругал все эти новомодные изобретения, а потом подумал, что его собственные родители были бы до крайности изумлены, если бы им сказали, что кто-то может позвонить к себе домой, поговорить с самим собой, наградить себя же каким-нибудь оскорбительным эпитетом, а потом на досуге прослушать сделанную запись.

Но Сталин, оказывается, спит, положив руки на голову. Процесс ведется в дневное время, для него это непривычно.

Они всячески носились со мной, чего всякий ребенок ожидает и принимает охотно от бездетных пар. Их квартира, выходящая на Марин-драйв, была небольшая, но там был балкон, откуда я мог бросать скорлупки арахиса на головы прохожим; у дяди и тети не было лишней спальни, но мне стелили на восхитительно мягком белом диване с зелеными полосками (вот вам уже доказательство моего превращения в «мальчика Колинос»); няня Мари, которая, по всей видимости, последовала за мной в изгнание, спала рядом на полу. Днем она наполняла мой желудок обещанными тортами и сладостями (за которые, как я сейчас понимаю, платила моя мать); я бы, наверное, чудовищно растолстел, если бы не начал снова безудержно расти; к концу этого года, когда и история набирала невиданную скорость (в возрасте всего лишь одиннадцати с половиной лет), я достиг своего нынешнего роста: будто кто-то схватил меня поперек мягкого, щенячьего живота и надавил куда сильнее, чем на тюбик зубной пасты, и дюймы так и поперли из меня. Избавленный от тучности эффектом «Колинос», я грелся в лучах удовольствия, которое испытывали дядя и тетя оттого, что у них в доме появился ребенок. Если я проливал на ковер «Севен-Ап» или чихал в тарелку, дядя в худшем случае гудел, как сирена: «Хей-хо! Негодник!» – но широченная улыбка сводила на нет смысл его слов. А тетя Пия стала следующей в длинном ряду женщин, которые околдовывали меня, а затем доводили до полного краха.

Его нежно будит секретарь суда и нашептывает на ухо, пересказывая, что было.

В кабине трясущегося фургона Джеб Уотерз поежился от холода и приподнял воротник овчинного полушубка. Целый день по мрачному серому небу плыли белые кучевые облака. Но теперь они тоже стали свинцово-серыми и повисли так низко, что, казалось, заволокли все холмы. По правую сторону дороги виднелись строгие и величественные, словно марсианские треножники Герберта Уэллса, вышки Восточной электростанции, единственные признаки цивилизации в здешних местах. Порывистый ветер дергал провода, точно струны, и они монотонно гудели на низкой ноте.

Бёрден с безмятежным выражением лица выслушал его размышления вслух, а потом попросил:

— Я и сам знаю, — говорит вождь, не спеша закуривая.

(Я должен упомянуть, что за время пребывания в квартире на Марин-драйв мои яички, оставив прикрытие тазовой кости, решили преждевременно и без всякого предупреждения выскочить в свои маленькие мешочки. Это тоже сыграло свою роль в последующих событиях).

— Ну, давай, расскажи, чем закончились эти сексуальные делишки Джайлза с Джоанной.

Потом он выжидает паузу.

Джеб вглядывался в дорогу сквозь лобовое стекло.

Всем становится не по себе, будто они виноваты перед этим человеком, будто у каждого есть в этом деле что-то личное, а у Сталина ничего личного нет, он в чистом виде — воля и разум.

— Ах, да. Думаю, Джайлз сначала испытывал то же, что испытал бы любой другой мальчик его возраста: и удивление, и страх, и удовлетворение от того, что у него… э-э… все получилось, и даже гордость. Он был доволен, когда Джоанна заявилась к нему еще и на следующее утро, а потом приходила по вечерам в те несколько недель, когда Дейды куда-нибудь уходили. Софи была дома, но сидела в своей комнате. Однако уже на следующей неделе она вызвала Джайлза на разговор, и он во всем признался. Он ничем не рисковал, потому что знал: она не выдаст его ни Роджеру, ни Катрине… Она знала об этой связи, если так можно выразиться, и, очевидно, поэтому так пугающе много знала о сексе, и это заставило меня в какой-то момент заподозрить, будто ее кто-то растлевает, скорее всего, ее собственный отец. Подозрение оказалось неверным. Она просто была посвящена в дела Джайлза и знала, что позже он стал к этому относиться по-другому.

— Не хватало еще замерзнуть на обратном пути, — бормотал он про себя, — похоже, налагается сильный буран.

— Мне тут разные преступления насчитали, — говорит Сталин. — А я скажу — мало. Мало насчитали. Засчитайте еще, что я Троцкого уничтожил, который бредил идиотской своей мировой революцией, не понимая, что в новых исторических условиях только одна страна могла стать крепостью социализма — Советский Союз. (Аплодисменты.)

— А он стал к этому относиться по-другому?

Засчитайте, что я дал вам заповеди в конституции, которую под мою диктовку написал Бухарин. А что заповеди были одни, а люди вели себя по-другому, — это не конституция виновата, это люди виноваты. Христос тоже дал людям заповеди. Не убий, не укради и тому подобное. А они убивают и крадут. Кто виноват? Христос? Нет. Враги людей, подбивающие на убийства и воровство! (Аплодисменты.)

Он сбросил газ и крепче сжал руль на крутом повороте. Некоторое время он ехал молча и разглядывал голые холмы вокруг себя. До Марчестера было еще тридцать миль, тридцать долгих миль. Литтлтон уже остался позади. «Если начнется снежная буря, придется, пожалуй, возвратиться и подождать до утра. Чертовски скверно застрять ночью на дороге, да еще с грузом, от которого даже днем мурашки по сливе бегут».

Моя мумани, моя тетя, божественная Пия Азиз – жить рядом с ней значило находиться в самой сердцевине, горячей и липкой, – бомбейского кино. В те дни карьера моего дяди с головокружительной скоростью катилась под уклон, и, поскольку так уж устроен наш мир, звезда Пии померкла тоже. Однако в ее присутствии сама мысль о падении казалась невозможной. Перестав сниматься, Пия превратила всю свою жизнь в полнометражный фильм, и для меня находились в нем все новые и новые эпизодические роли. Я был преданным пажом. Пия в неглиже, пышные бедра крутятся перед моим взглядом, хотя я из последних сил пытаюсь его отвести; она хихикает, а ее глаза, накрашенные, с поволокой, повелительно сверкают: «Подойди же, подойди, чего ты стесняешься, придержи эти складки на сари, пока я завернусь». А еще я был поверенным сердца. Пока дядя сидел на диване в хлорофиллово-зеленую полоску и трудился в поте лица над сценариями, по которым никто никогда не снимет фильмов, я выслушивал ностальгические монологи тети, стараясь не смотреть на две потрясающие сферы, правильные, как половинки дыни, золотые, как манго; я имею в виду, как вы уже догадались, великолепные груди Пии мумани. А она, сидя на своей постели и прикрыв полной рукою чело, декламирует: «Знаешь ли ты, что я – великая актриса; сколько раз я играла главные роли! А теперь взгляни, как повернулась судьба! Когда-то народ валом валил в эту квартиру; любой был готов на всяческие унижения, только бы проникнуть сюда; когда-то репортеры из «Филмфэар» и «Скрин Годдес» давали взятки, чтобы войти ко мне! А танцы: меня все знали в ресторане «Венеция» – все великие джазмены были у моих ног, да-да, даже сам Браз. Кто был самой яркой звездой после «Кашмирских любовников»? Не Поппи, не Ванджаянтимала; никто – я, и только я!» И я выразительно киваю: нет-разумеется-никто – а ее изумительные, обернутые кожей дыни вздымаются и… драматически всхлипнув, Пия продолжает: «Но даже тогда, в дни нашей всемирной славы, когда каждый наш фильм попадал в золотую десятку, твой дядя предпочитал жить в двухкомнатной квартире, как какой-нибудь клерк! Ну, а я молчала, я – не то, что эти продажные актриски; я привыкла жить просто, мне не нужно «кадиллаков», кондиционеров, кроватей «Данлопилло» прямо из Англии; бассейнов в форме бикини, как у Рокси Вишванатхам! Я осталась женой простого человека; а теперь я гнию здесь заживо! Да, гнию, другого слова не подберешь. Но я-то знаю, все это говорят: мое лицо стоит целого состояния, и разве нужны мне какие-то еще богатства?» И я взволнованно поддакиваю: «Да, мумани, да; нет, не нужны». Она испускает неистовый вопль, который проникает даже в мое оглохшее от затрещины ухо: «О да, конечно, ты тоже хочешь видеть меня нищей! Все-все хотят видеть Пию в лохмотьях! И он тоже, твой дядя, который сидит и пишет свои тягомотные-скучные сценарии! О Боже, Боже, говоришь ему-говоришь: вставь танцы или экзотику! Пусть злодеи будут черней черного, почему нет, пусть герои будут настоящими мужчинами! А он заладил: мол, это все хлам, теперь-де ему это ясно, а ведь раньше не был таким гордым! Теперь ему приспичило писать о простых людях, поднимать социальные проблемы! А я говорю ему: да, Ханиф, пожалуйста, хорошо; но вставь хоть чуть-чуть смешного, хоть немножко танцев для твоей Пии; добавь трагедии, да и драмы тоже; этого-то ведь и хочет публика! – Глаза ее наполняются слезами. – А знаешь ли ты, о чем он пишет сейчас? О жизни… – У Пии такое выражение лица, будто сердце ее вот-вот разорвется, – простого народа на консервной фабрике!»

— О да. Видишь ли, сначала он никак не связывал происходящее между ним и Джоанной со вступлением в церковь. Во всяком случае, мне он так сказал. Одно к другому не имело никакого отношения. А потом в одно прекрасное воскресное утро он пошел в церковь, где прослушал проповедь брата Иашува, посвященную сексуальной чистоте. Было начало июня. Если бы мы были Истинными Евангелистами и изъяснялись библейскими метафорами, то сказали бы, что пелена спала с его глаз. Более того, ему было сказано, что он должен во всеуслышание покаяться в своих грехах во время Исповедального Собрания в июле. Он вдруг осознал: то, что, как он думал, придавало его жизни чудесную завершенность и в самом низменном смысле дарило великое удовольствие, а в возвышенном — поднимало над остальными, оказалось всего лишь пакостным грехом. Он понял, что ему необходимо со всем этим покончить и заставить Джоанну понять это… Ему было всего пятнадцать. Поэтому он начал с того, что просто отказался идти на свидание к ней домой. Раньше он там никогда не был, это было ее первое приглашение, и он сказал, что оно слишком для него рискованно. Его мать может обо всем узнать. И ему повезло: в те вечера его родители никуда не собирались, а потому в услугах Джоанны надобности не возникало. Наступил день Собрания, и он отправился в лес Пэссингэм-Холла. Мест в машинах не хватало, ведь многие отправлялись туда прямо с работы, а не из дома, поэтому он в сопровождении одного из взрослых отправился в Пэссингэм на поезде, а потом на такси, вот как он узнал о существовании станции Пэссингэм-Парк. На обратном пути машин было предостаточно, и многие готовы были его подвезти. Но назад он ехал в машине вместе с еще четырьмя истинными евангелистами. Его там, наверное, как следует придавили.

Засчитайте мне, что я отучал людей от собственности, этого проклятия человечества, которое сведет его в могилу, потому что ради собственности человечество готово на любые преступления. (Бурные, продолжительные аплодисменты.)

Когда строили железнодорожные ветки от главной дороги, Марчестер, этот маленький, затерявшийся в холмах городок, обошли вниманием.

Засчитайте, что я построил империю добра и любви, но при этом империю сильную, мощную. Мне тут про Финскую войну говорили, что не надо было. А интересы страны и социалистической демократии? Но финны хоть рядом. А американцы вон то во Вьетнам вошли, то в Ирак, то Белград бомбили, а вся Европа была в восторге, — я что, хуже американцев? Было две империи, одна считалась империей зла. Хорошо. Осталась одна. Империя добра. И насаждает она это добро самолетами и танками. Мне говорят: нельзя насильно внедрять демократию. А они внедряют — им можно? Про мораль мне говорят. Нет морали в глобальной политике, есть интересы! (Бурные, продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию.)

Бёрден прервал его:

– Тсс, мумани, тсс, – молю я, – Ханиф-маму услышит!

В результате приходилось везти все грузы из Литтлтона, ближайшего городка, где была станция. Железнодорожники как в воду смотрели: грузов было мало. Джебу приходилось ездить по этой дороге всего лишь два раза в неделю, но он редко вез больше одного тюка.

Масоном меня тут назвали. А в других странах — не масоны? Все знают: каждой большой страной управляет примерно двести семей. А я все на себя взял. Виноват. Надо было тоже вырастить двести семей, чтобы на них страну оставить. Хотя, вроде бы, сейчас дело исправляется. Развалили, идиоты, страну, теперь опомнились, заново собирают, — презрительно говорит Сталин, проявляя удивительную осведомленность. — Пролить воду на землю легко, а как ее с земли обратно взять? (Смех в зале.) А еще в том я виноват, — глуховатый голос Сталина крепнет и наливается силой, — что не всех уничтожил троцкистов, идеалистов, пацифистов, предателей, врагов народа, террористов, децентралистов и этих пидарасов модернистов! Что оставил дурное семя, которое выросло и погубило в результате великую державу, погубило великий русский народ! Братья и сестры, к вам обращаюсь я, друзья мои! Каюсь! Виноват! (Бурные, продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию. Все встают. Слышны выкрики: «Да здравствует товарищ Сталин! Народ и партия едины! Построим новое здание российской демократии на историческом фундаменте национальной государственности! Да здравствует преобладание образности над логикой, интуиции над рассудком, общего над частным, понятия над законом!»)

— Не хочешь чего-нибудь съесть? Я имею в виду не эту так называемую закуску. Дай-ка я посмотрю, можно ли здесь раздобыть сэндвич.

Сталин поднимает руку, призывая к тишине.

– Пусть слышит! – бушует она, плача уже навзрыд. – Пусть и мамаша его слышит в своей Агре; из-за них я умру со стыда!

Однако сегодня он был поражен, узнав, какой ответственный груз ему придется везти: позади, в задней части фургона, отгороженной от кабины лишь фанерной перегородкой, лежал гроб с телом Филипа Карра. Филип Карр, или Гонщик Карр, как еще называли этого помешанного на автомобилях человека, был единственной надеждой Марчестера, единственным, кто мог принести ему славу. На своей «Императрице скорости», созданной в результате кропотливой трехлетней работы, он надеялся установить новый рекорд на трассе Дейтон-Бич во Флрриде. В неофициальном заезде он показал результат 300 миль в час, чем сразу же привлек к себе всеобщее внимание.

— Ну? И какой будет приговор?

Пока Бёрден просматривал меню, принесенное барменом, Вексфорд вышел на крыльцо. Дождь немного стих. Он взял со стойки чей-то зонтик, представляя, как ему будет неудобно, если владелец придет за зонтиком, не найдет и обвинит его в воровстве. Но он возьмет его всего на минуту. Он вышел во двор, обходя лужи.

Присяжные, посовещавшись, поручают высказаться самому уважаемому из себя — благородно седовласому и седоусому.

Но одна из шин лопнула, не выдержав нагрузки, и машина в один миг перевернулась и превратилась в груду металла. Смерть наступила мгновенно. Похоронить Карра собирались во Флориде, но его родной Марчестер выразил категорический протест. Поэтому тело переправили в Литтлтон и послали за гробом фургон Джеба Уолтерза.

А что он ожидал увидеть? Кингсбрукский мост под водой? Вода в реке, безусловно, поднялась и снова превратилась в бурлящий поток. Она достигла той же высоты, что и в тот день, когда Софи бросила с моста свою футболку. Погода тогда, скорее всего, была такая же, как сейчас, вода прибывала, но по мосту еще можно было пройти, дождь лил, не переставая, казалось, он никогда не кончится. Джайлз вел машину вперед, узнавая каждую милю, а в багажнике лежало тело Джоанны. Собираясь избавиться от него в пэссингэмских лесах, вспоминал ли он о своей последней поездке по этой дороге, о возвращении с исповедального собрания домой? Может, эта свора святош-нравоучителей цитировала ему отрывки из Библии о том, как целомудренный Иосиф с железной стойкостью противостоял жене Потифара? Бьюсь об заклад, так оно и было, подумал Вексфорд. А поскольку они были не католики, то вряд ли стали упоминать об искушении Святого Антония…

— Эх, милые вы мои! — поет он мягким голосом, как бы заранее сожалея о тупоумии окружающих, включая, быть может, и Сталина. — Никто не прав, только Бог. Но решать надо. Расстрелять. А потом взять на поруки. Посмертно.

Достопочтенная Матушка никогда не любила свою невестку-актерку. Однажды я случайно услышал, как она говорила моей матери: «Женившись на актерке, как-его, мой сын воздвиг себе ложе в сточной канаве, и скоро, как-его, она заставит Ханифа пить спиртное да есть свиней». И все же ей пришлось смириться скрепя сердце с этим неизбежным союзом; зато она принялась строчить Пии наставительные послания. «Послушай, дочка, – писала она, – хватит актерствовать. И к чему такое бесстыдство? Хочешь работать – работай, у вас, молодых, свои идеи на этот счет, но зачем же скакать голой по экрану! Ведь за совсем небольшую сумму ты можешь купить концессию на прекрасную бензоколонку! В две минуты я выложу тебе эти деньги из собственного кармана. Сиди себе в офисе, нанимай механиков – вот где приличная работа». Никто не знает, как родилась у Достопочтенной Матушки эта мечта о бензоколонке, которая к старости обратилась в навязчивую идею; но она не уставала осыпать Пию письмами, к вящему раздражению актрисы.

Он вернулся бегом, открыл и снова закрыл зонтик, чтобы стряхнуть с него капли, и поставил на место.

— Кого? — уточняет секретарь суда.

Джебу эта идея пришлась не по душе. Хоть он и знал, что бояться нечего, однако, когда он проезжал один среди знакомых ему с детства Рентарпианских холмов, то все равно чувствовал себя подавленным и заброшенным. Этот гроб вовсе не скрашивал поездку.

— Его, конечно, — указывает присяжный на Ваню.

Бёрден уже принес следующее пиво — так можно и перебрать — и поджаренные сэндвичи, которые заказал.

– Почему эта женщина не требует, чтобы я стала машинисткой-стенографисткой? – стенала Пия за завтраком, обращаясь к Ханифу, Мари и ко мне. – Почему не водителем такси или ткачихой? Говорю вам: этот бензин-керосин сведет меня с ума!

Вбегают люди в черных наголовниках с прорезями для глаз, кричат:

Ветер усиливался, закружили первые снежинки. В кабине стало совсем холодно: лобовое стекло было разбито в углу, а тряпки, которые Джеб запихал в дыру, почти не помогали.

— И он при всех покаялся в этом, да? — спросил он.

— Всем лежать! Лицом вниз!

Мой дядя (в первый и последний раз в жизни) чуть было не поддался гневу: «При ребенке, – буркнул он, – и о моей матери, будь добра выказывать ей уважение».

Быстро темнело, и Джеб включил фары. Поскольку фургон был старый, они работали на магнето. Снег становился все гуще, и Джебу пришлось сбавить скорость. Тусклые фары еле освещали дорогу.

Уложив всех (включая Сталина) во избежание помех мирному и спокойному аресту Вани, они берут его, надевают наручники и уводят.

— Кто у тебя родители? — спрашивает один измененным голосом (Ваня догадывается об этом, хотя не знает, какой голосу него настоящий).

Медленно тянулись миля за милей. Снега намело уже целые сугробы, он кружился по холмам, затягивая их необъятным белым покрывалом, забирался через щели и в кабину фургона. Становилось все холоднее.

— Перед этой, можно так сказать, завывающей толпой, — сказал Вексфорд. — Танцующей и поющей, как выражается экономка Шэнд-Гибба. Ему еще повезло, что не пришлось называть никаких имен. Они это разрешают. Конечно, он был прощен, но с условием, что больше с ним такое не повторится. Ему выделили наставника, который должен был направлять его. В общем, один из старейшин должен был следить за тем, чтобы он снова не согрешил… А он и не собирался. Этот ритуал потряс его, лишь человек втрое старше него мог так серьезно все воспринять. Джайлз, как всегда, рассказал обо всем сестре, но Джоанне не обмолвился ни словом. Он просто делал все возможное, чтобы избегать ее, и ему это неплохо удавалось. Какой ценой, я не знаю, об этом можно только догадываться. В сентябре к ним приехала Матильда Кэрриш. Не очень приятный визит, могу себе представить. Ведь Катрина ненавидела свою свекровь, а та презирала Катрину. Думаю, она приехала к ним просто потому, что беспокоилась за Софи. Какие поводы для беспокойства у нее были, я не знаю, и думаю, не узнаю уже никогда. Может, поскольку в детстве сама подвергалась сексуальному насилию со сторона отца, она подозревала те же порочные наклонности в Роджере? Она ошибалась, но ведь и мы ошибались, подозревая его как раз в этом… Обсуждали ли они это с Софи? Ответить на этот вопрос невозможно, потому что Софи — законченная лгунья. А я-то считал себя хорошим детектором лжи. — Вексфорд поднял брови, в его взгляде сквозило сожаление. — Но этот ребенок заткнет за пояс любого злодея из тех, кого мне доводилось допрашивать в нашем участке. Жаль, что лживость не оценивают, она бы заработала высший балл. Возможно, она унаследовала этот талант от бабушки по отцу, та ведь тоже в этом преуспела… Как бы там ни было, Матильде удалось сильно привязать к себе внуков. Без преувеличения можно сказать, что за каких-то три дня они ее полюбили. В их жизни появился взрослый, который серьезно воспринимал их, не прикрикивал на них каждую минуту и не трясся над ними с плачем. Думаю, уезжая, она сказала, что, если когда-нибудь им понадобится, они могут рассчитывать на нее. Пусть просто позвонят — этого будет достаточно. Стоит ли говорить, что Джайлз, скорее всего, ничего не рассказал ей о своих отношениях с Джоанной? Да и зачем ему было это делать? Он пытался о них забыть.

— У отца небольшое хлебопекарное производство, мама в институте преподает.

– Уважение – всегда пожалуйста, – бросила Пия из спальни, – но ей-то ведь подавай бензин.

Впереди показался самый крутой подъем. Изношенный мотор натужно ревел, преодолевая его, фургон накренился, задние колеса прокручивались на мягком снегу, съезжая с колеи. Двигатель надрывался из последних сил, трансмиссия стонала, словно от боли. Все выше и выше ползла машина, пока наконец не добралась до самой вершины.

— Ага. Тогда сто тысяч. Евро.



— За что?

— Ну, теперь все пойдет как по маслу, — вслух произнес Джеб.

— За то, что жив останешься.

…И самая драгоценная из моих эпизодических ролей разыгрывалась, когда Пия и Ханиф с друзьями усаживались за карты, а я повышался в звании и занимал священное место сына, которого у них никогда не было. (Дитя тайного союза, я имел больше матерей, чем иные матери имеют детей; одной из самых необычайных моих способностей было множить родителей – некая обратная форма плодовитости, перед которой бессилен контроль за рождаемостью, противозачаточные средства, да и сама Вдова). При гостях Пия восклицала: «Глядите, друзья, вот он, мой наследный принц! Бриллиант в моей короне! Жемчужина в моем ожерелье!» И она обнимала меня, прижимала к себе так, что мой нос утыкался ей в грудь, великолепно помещаясь в ложбинке между мягкими подушками ее неописуемых… не умея совладать с таким наслаждением, я вырывался, как мог. Но я был ее рабом; и теперь я знаю, почему она позволяла себе со мной подобные вольности. С вышедшими прежде времени яичками, растущий как на дрожжах, я все еще носил (по недосмотру) отличительный знак сексуальной невинности: Салем Синай во время своего пребывания в дядином доме ходил в коротких штанишках. Голые коленки делали меня ребенком в глазах Пии; обманутая носочками-по-щиколотку, она прижимала меня к своей груди, и голос ее, сладкий, как ситар, напевал мне в здоровое ухо: «Дитя, дитя, не бойся, дитя, тучи скоро унесутся».

— Ноу вас же приказ!

Вексфорд съел сэндвич, потом еще один. Смакуя горячее топленое масло, недожаренный, но это можно пережить, ростбиф, каперсы и сырой красный лук, он просто чувствовал, как у него отрастает животик. Кажется, почти все диетологи пишут, что поправляешься только от вкусной еды, а не от той, которую терпеть не можешь. Наверное, в этом есть своя правда, но точно он не знал.

И тут, словно сглазили, мотор замолк с тяжелым вздохом, будто совершил подвиг, забравшись на такую высоту. Фары потухли, и в наступившей темноте было лишь слышно, как снежинки бьются в стекло.

— Ты жить хочешь?

— Хочу.

— Рег, давай перейдем к тем решающим выходным, — попросил Бёрден.

Перед дядей так же, как и перед лицедействующей тетей, я разыгрывал (с растущим мастерством) роль почтительного сына. Целыми днями Ханиф Азиз сидел на полосатом диване с карандашом и тетрадкой и усердно творил свой эпос о маринадах. Дома он носил простой кусок ткани, свободно обернутый вокруг бедер и скрепленный огромной английской булавкой; из складок этой набедренной повязки торчали волосатые ноги. Ногти у него на руках были все в пятнах от табака; ногти на ногах тоже казались какими-то тусклыми. Я представил себе, как он курит, зажав сигарету между пальцами ног. Под впечатлением этой дивной картины я спросил, может ли он и в самом деле изобразить такое. Ни слова не говоря, Ханиф вставил сигарету «Голд Флейк» между пальцами ноги и весь скрутился в невероятных извивах. Я неистово хлопал в ладоши, но он, похоже, весь день не мог как следует разогнуться.

Джеб оцепенел, поняв, в какой ситуации он оказался: занесенный снегом, да еще наедине с трупом, а до ближайшего жилья двадцать миль! На лбу его выступил холодный пот.

— Сто тысяч.

— Постойте! Но есть же закон! Я хочу, чтобы по закону!

— Да, значит так, решающие выходные. Когда мать сообщила Джайлзу, что Джоанна останется с ними, пока они с отцом будут в отъезде, тот не на шутку испугался. После исповедального собрания он больше, чем когда-либо, укрепился в мысли о необходимости целомудренной жизни. Да, раньше он об этом даже не задумывался. А теперь понимал, что воздержание — благо, и оно необходимо до тех пор, пока он не женится. Он прослушал еще несколько проповедей на эту тему, а старейшины Истинных Евангелистов, прочитав ему лекцию еще и в машине по дороге из Пэссингэма, принялись рьяно следить за тем, чтобы он снова не пал. Звучит невероятно, но они даже прочли ему с глазу на глаз несколько нравоучений. Первым был Пагиэль Смит, вторым — Ховав Уинтер. Брат Иашув тоже постоянно крутился возле него, засыпая предостережениями и угрозами. Все они считали внебрачный секс грехом, гораздо более ужасным, чем жестокость, лживость, мошенничество и даже убийство… До этого Джайлз ни разу не называл им имя своей сексуальной партнерши, — продолжал Вексфорд. — Но выходные приближались, он страшился их все больше. И вот она должна остаться с ними через полмесяца, уже через неделю, уже через несколько дней. После воскресной проповеди 19 ноября он поговорил с преподобным мистером Райтом и все ему рассказал. Джоанна останется в их доме, пока родители будут отсутствовать, и произойдет это уже в следующую пятницу. Иашув созвал совет старейшин. Все они хотели, чтобы Джайлз оставался чист.

— По закону — расстрел. А по понятиям — сто тысяч. Что выбираешь?