Во вторник днем начались поиски Рэчел. Поисковую группу составили десять полицейских, некоторые из них были сотрудниками регионального управления по борьбе с преступностью, вызванными в подкрепление, и шестнадцать добровольцев, а именно соседи и друзья семьи Холмс. К ним хотела подключиться и Розмари, но Вексфорд ее отговорил. Вопреки всему он не терял надежды, что Рэчел вернется домой к вечеру, и то, что он узнал сегодня утром во Фрамхёрсте, лишь укрепило его веру. Ольга Стрэнг действительно не имела представления, как выглядит Рэчел, даже по фотографии. Ее дочь подружилась с ней уже в университете, хотя девочки жили в пяти милях друг от друга и учились в одной школе.

— А как бы вы узнали ее? — спросил Вексфорд. — Вас попросили подвезти девушку, но как бы вы поняли, какую именно?

— Вы имеете в виду, она — с желтой лентой, а я — с большой красной розой? Нет, ничего подобного. Признаюсь, я даже не думала, как ее узнать, просто собиралась подъехать туда, а она должна была стоять там, но не стояла.

Миссис Стрэнг, странноватая женщина, которая, казалось, дольше двух минут ни на чем не могла сосредоточиться, производила впечатление человека, раздраженного всем подряд, а то и самой жизнью. В доме, где она жила с мужем и тремя детьми, царил страшный беспорядок. Бумаги лежат вперемежку с одеждой, стулья завалены старыми газетами и журналами, грязная посуда брошена рядом с вазой с засохшими цветами, а между буханкой хлеба и открытым пакетом средства от накипи мигал красной лампочкой включенный утюг.

Поверх блузки и топа хозяйка надела прозрачный пеньюар. Очевидно, она приготовилась гладить, потому что в левой руке держала мятую красную вещицу, похожую на юбку или летние брюки. Не выпуская ее, она присела на край стола, смяла вещь еще сильнее и пригладила правой рукой редкие рыжеватые волосы.

— Я вас не задержу, — произнес Вексфорд. — Вы, я вижу, заняты. — Он не мог отвести взгляда от утюга, к которому она, нервно раскачиваясь взад и вперед, едва не прикасалась муслиновыми оборками халата. — Скажите, Рэчел знала хотя бы марку вашей машины? Или цвет?

— О, нет, не скажу. Не знаю.

— Каролина описала вас подруге?

— Лучше спросите у нее. Я не помню. — Тут она просияла и улыбнулась. — Я знаю, что у нее темные волосы. Я высматривала темноволосую девушку. И еще, по словам Каролины, она очень красивая.

— Миссис Стрэнг, вы сейчас опалите свой… свой халат.

— Правда? О боже. Спасибо, что предупредили. Каролины сейчас нет, она в колледже, но вы можете ей позвонить. Или давайте я. Только вот доглажу юбку, вы уж простите, я опаздываю.

Он узнал достаточно. Рэчел не имела представления, кто ее будет подвозить, кроме того, что за рулем должна быть дама средних лет. Значит, она могла сесть в машину к другой женщине, проезжавшей около восьми. Вероятно, Рэчел спросила, например, «Вы миссис Стрэнг?», та подтвердила это и воспользовалась ситуацией в своих целях.

Та ли это женщина, что предложила подвезти и Лиззи Кромвель? А Лиззи, хоть и отрицает это, согласилась? Полагаться в этом деле на одну интуицию — преступно. Надо срочно искать Рэчел, а завтра, если она не вернется, показать Розмари Холмс по телевидению. Но Рэчел должна вернуться. Она войдет в дом на Овал-роуд. Она не будет испуганной или промокшей до нитки. Просто подождет, пока мать выкричится, и спросит, из-за чего сыр-бор. Или так — сразу поедет в университет, где ей самой придется долго объясняться. Вексфорд переключил внимание на стопку свежих писем и взял в руки верхнее.

Когда в письме к вам обращаются по имени и подписываются «всегда ваш», вы вправе подумать, что его автор — ваш добрый приятель. Это распечатанное электронное послание начиналось «Дорогой Рег», а заканчивалось «Всегда ваш, Брайан». Только Брайана Сент-Джорджа, редактора «Кингсмаркэмского курьера», Вексфорд к своим друзьям не относил. Первый же взгляд на письмо насторожил инспектора, потому что Сент-Джордж еще ни разу не помог, даже не посодействовал полиции. Очков он не надел, поэтому текст расплывался перед глазами, но и так было ясно, что ничего хорошего письмо Сент-Джорджа не предвещает. После секундного колебания он все же взял очки и стал читать.


Дорогой Рег,
До меня дошли сведения, что в конце этой недели, а именно 17 апреля, из-под ареста выходит печально известный педофил Генри Томас Смит, отсидевший в тюрьме девять лет. Мне достоверно известно, что этот бесславный уроженец Кингсмаркэма собирается вернуться в свой дом, расположенный в квартале Мюриэль Кэмпден, где в настоящий момент проживает его дочь со своим сожителем.
В Мюриэль Кэмпден много семей с маленькими детьми, для которых Смит может представлять реальную угрозу. Поэтому я считаю своим долгом известить об этом всех заинтересованных лиц, опубликовав в воскресном номере «Курьера» передовую статью. Уверен, вы согласитесь, что дети не могут быть в безопасности, когда такой человек на свободе.
Хотелось бы узнать ваше мнение. Если полиция Мид-Суссекса согласится снабдить меня информацией о Смите, а также прокомментировать, какие меры принимаются в отношении освобожденных педофилов, я буду рад напечатать ваше заявление.
С наилучшими пожеланиями,
Всегда ваш,
Брайан.


Вексфорд со вздохом отложил письмо. Удивило не только обращение по имени и столь нежная концовка, осталось загадкой, почему Сент-Джордж вообще обратился к нему. Во время их последней беседы на тему захвата заложников на объездной дороге Вексфорд обошелся с редактором «Курьера» весьма (хотя и оправданно) грубо, и в ответ получил изрядную порцию оскорблений. Разгадка, без сомнения, заключается в том, что редактору от него что-то нужно. Но что? Поддержка?

Сначала он решил не отвечать. При всем желании, он не смог бы удержать Сент-Джорджа со всем его «Курьером» от выполнения важной миссии. Если правосудие не запретит, они ринутся в бой несмотря ни на что. Попытавшись представить Смита, он вспомнил только старый газетный снимок толстяка с обрюзгшим лицом и отвисшим подбородком. Это, разумеется, ни о чем не говорит. На этих увеличенных кадрах любой может превратиться в страшилище. А Смит как человек напрочь стерся из памяти. Скорее всего, его задержали не в Кингсмаркэме, так что Вексфорд не участвовал в аресте.

Он подумал, можно ли отыскать досье Смита в компьютерной базе, заполнить полезной информацией голубой экран с облаками и птичками, и тут в кабинет зашел Барри Вайн.

— Как продвигаются поиски Рэчел Холмс? — спросил Вексфорд.

— Ничего нового, сэр. Но я к вам по другому делу. Знаете, что недавно ограбили лавку секонд-хэнда?

— Да-да. Лавочка «Первая скорость».

— Так вот, есть подозреваемый и в этом деле, и в ограблении дизайнера. Вы, кстати, верно предположили, что в ее дом проникли, запустив ребенка. Прямо как Оливер Твист, вы еще сказали. Не знаю, сколько лет Оливеру Твисту, — признаться, книги я не читал и фильм не смотрел, — но этому малышу четыре года.

Вексфорд не сразу нашелся, что ответить. В голове всплыла та фотография Смита, и он задумался, что хуже — использовать маленького ребенка в качестве сексуального объекта или обучать его воровству. Разумеется, первое, тут и речи быть не может, и тем не менее.

— Хочешь сказать, тот грабитель… кстати, как его зовут?

— Флэй. Патрик Флэй. Живет на Глеб-роуд.

— Что, этот Патрик Флэй запустил четырехлетнего мальчика через фрамугу и велел открыть дверь?

— Не совсем так, сэр, — ответил Вайн. — Это девочка, его дочь. И если в первом случае она проникла в дом через фрамугу, во втором, как мне кажется, пробралась через кошачий лаз.

— Кошачий лаз?

— Именно, сэр. Небольшое отверстие, сверху которого на петлях крепится заслонка. Кошка толкает ее головой и…

— Я знаю, как это выглядит. — Вексфорд покачал головой, скорее огорченно, чем сердито. — До того, как придумали такой лаз, дыру делали в самой двери. Говорят, что Исаак Ньютон прорезал дырку для своей кошки, а когда та окотилась, еще шесть — для котят.

Вайн изумленно уставился на него.

— Рехнулся он, что ли?

— Вовсе нет. Хотя в те времена «Менсу» еще не придумали, этот человек был столь же умен, как мистер Бёрден. В историю он вошел как великий физик, открывший в числе прочего гравитацию. Дело все в том, что у больших умов и большие странности. Правда, я так не считаю. А рассказал я это к тому, что знаю, как выглядит кошачий лаз. Где сейчас Флэй? Внизу?

— Да, вызвал адвоката, и тот уже в пути.

— Смею надеяться, что вы не привели заодно и малышку?

Вайн слегка обиделся.

— Она осталась дома с матерью. Я поговорил с ней.

— В присутствии матери, надеюсь?

— Само собой. Мать утверждает, что ничего не знает об этом. А девочка — ее зовут Кайли, — призналась, что папа велел ей надеть перчатки. Сказал, что холодно, и не позволил снять. Они вместе гуляли, зашли за один дом, где папа показал ей маленькую дверцу, для «кошечки», цитирую дословно. И запретил ей рассказывать, что она там делала, так что девочка не стала говорить. А за это папа купил ей «Дракулу».

— Что-что он ей купил?

— Это мороженое такое, — пояснил Вайн.

Они вдвоем спустились на первый этаж. По дороге Вексфорд расспросил Вайна о судьбе пропавших работ дизайнера по текстилю, которые так и не нашлись.

Флэй, парень лет двадцати пяти, с рыжими волосами, заплетенными в дреды (хотя он был белокожим, а волосы — жидкими), сидел за столом в комнате для допросов и курил сигарету в ожидании адвоката. Его караулил констебль Мартин Демпси. Прислонясь к стене, он невозмутимо созерцал ножки стола.

Вайн включил диктофон и произнес:

— Старший инспектор полиции Вексфорд и сержант Вайн вошли в комнату в 16:52. Присутствуют также констебль Демпси и Патрик Джон Флэй.

— До прихода адвоката я не скажу ни слова, — заявил Флэй.

Вексфорд промолчал. А буквально через минуту в сопровождении Линн Фэнкорт явился и адвокат. Этого молодого человека Вексфорд раньше не видел, но знал, что его зовут Джеймс Бимиш, и он из агентства «Проктор, Бимиш и Грин» на Хай-стрит. Запротоколировав его появление, Вайн приступил к допросу Флэя, мрачность которого сменилась в присутствии адвоката радостным ожиданием. Когда Вайн спросил его о дочери, он рассмеялся.

— Не с того вы начали. Это не моя дочка, а жены. Она родилась еще до того, как мы с женой сошлись. Так что я ей вроде отчима.

— Однако вы с ней, похоже, неплохо ладите, — заметил Вексфорд.

— С кем? С Кайли? Ну конечно. Я вообще люблю детей.

— Настолько, что учите влезать в чужие дома и воровать чужие вещи?

— Я не понимаю, о чем вы, — ответил Флэй с широкой ухмылкой. — Если вы верите словам четырехлетнего ребенка, практически несмышленыша, вы сильно ошибаетесь. Кайли у нас большая выдумщица. Она вам много насочиняла, верно? Некоторые сказали бы — наврала. Но я лично нормально воспринимаю ее фантазии, за которые другой бы уши ей надрал.

— Значит, вы не заставляли девочку надеть перчатки и лезть через фрамугу в туалете в одном случае и через кошачий лаз в другом?

Вексфорд понимал, как нелепо этот вопрос прозвучал со стороны. И то, что Флэй в ответ лишь прыснул, непосвященному человеку показалось бы вполне адекватной реакцией. Флэй остановил взгляд на Бимише, улыбаясь и качая головой.

— Вы не учили ее, как отпирать окно и выносить вещи?

— Чушь полнейшая. Вы что, смеетесь надо мной?

— Стало быть, вы не учили Кайли, как пробраться в дом дизайнера и похитить ее работы?

Бимиш флегматично посмотрел на него.

— Мистер Вексфорд, мой клиент вам уже ответил — нет.

Вексфорд задумался, как бы перефразировать вопрос, когда Линн Фэнкорт сунула ему записку. В полной уверенности, что там сказано о возвращении Рэчел Холмс, он даже не взглянул на нее, произнес в диктофон, что уходит, и его заменит Линн Фэнкорт. В коридоре он развернул записку. Заместитель начальника полиции просил срочно с ним связаться. Конечно, Рэчел пока рано возвращаться. Если ориентироваться на случай Лиззи Кромвель, то ее стоит ждать не раньше шести. Зайдя к себе в кабинет, он сразу набрал номер Саутби.

— Смит! — рявкнул голос, который всегда изрекал рубленые фразы. — Генри Томас Смит. Говорит вам о чем-то?

Если бы не письмо Сент-Джорджа, знал бы он о нем? Вексфорд представить себе не мог, что будет признателен редактору «Кингсмаркэмского курьера».

— Это педофил, сэр, — ответил он, не задумываясь. — После девяти лет тюрьмы в пятницу выходит на свободу.

— Верно, — Саутби был слегка разочарован. — Я просто решил, вам надо знать, что местная газетенка готовит о нем материал под рубрикой «горячая тема». К пятнице. Надеюсь, все пройдет без эксцессов.

И Саутби, значит, получил письмо от Сент-Джорджа. Интересно, подумал Вексфорд, оно тоже начиналось «Дорогой Малькольм»? Он включил компьютер, и после нескольких ошибочных действий (в результате которых на экране появились грозные предупреждения) ему удалось открыть — компьютерный язык ненавистен, но когда его понимаешь, то можно собой гордиться — досье на Генри Томаса Смита.

«Родился в Южном Вудфорде, Лондон, Е18, — читал он, — 20 февраля 1928 г., третий сын в семье Джорджа и Энни Смитов из Черчфилдз, Южный Вудфорд. До 16 лет учился в окружной средней школе в Бакхерст Хилл. Был осужден за грубое непристойное поведение в 1949-м и повторно в 1952-м году, в первый раз на два месяца, во второй — на восемнадцать. В 1958-м году осужден за непристойные действия в отношении несовершеннолетнего сроком на восемь лет».

Устав от унылого перечисления фактов, а также от мерзостного содержания обвинений, Вексфорд нажал клавишу прокрутки страницы вниз и с удовлетворением отметил, что она сработала действительно так, как на ней написано. Чего нельзя сказать о большинстве других компьютерных команд. На экране появилась последняя страница списка печальных деяний Смита, и Вексфорд глубоко вздохнул. За «непредумышленное убийство» двенадцатилетнего мальчика в результате группового изнасилования приговорен к пятнадцати годам заключения, позже срок сокращен до девяти.

Одному сообщнику Смита вынесли такой же приговор, второй получил восемь лет. В досье ни слова не говорилось о браке или браках Смита, о его дочери. Вексфорд отметил, что сейчас он уже старик, где-то за семьдесят. Он все еще опасен для детей? Чтобы ответить на этот вопрос, надо знать больше как о самом человеке, так и о педофилии. В одном он убежден: что-то не в порядке с обществом, где подобный изверг, пусть даже ветхий сломленный старик, выходит на свободу и поселяется в квартале, где маленьких детей больше, чем где-либо в городе.



К девяти вечера он понял, что ошибался — Рэчел Холмс не вернется через три дня, как Лиззи Кромвель. Его захлестнуло чувство вины, словно девушка не вернулась из-за него. Хорошо, что он не поделился своими гипотезами ни с кем, кроме Бёрдена. Это останется между ними. Чтобы загладить вину, он решил не прекращать на ночь поиски, но пришлось признать, что в густой темноте и под сильным ливнем это невозможно.

Уже дома, перед сном, он позвонил Вайну и узнал, что Патрика Флэя пришлось отпустить в виду отсутствия необходимых доказательств. И тот, по-прежнему ухмыляясь, ушел вместе с адвокатом. Какое-то время Вексфорд постоял у окна, вглядываясь в ночь. Он любил так постоять, когда все затихало, и очень удивился, заметив ту же склонность у Сильвии. Неужели тяга к созерцанию ночного неба передается по наследству? Ливень шел, не переставая, длинные серебристые иглы пронзали тьму. На ум пришли строки из Шекспира: «Бездомные, нагие горемыки, где вы сейчас?»,^[6] и он с сожалением подумал, как мало внимания он уделял людям, лишенным дома, женщинам, которые просили о помощи Сильвию, несчастным детям, вроде Кайли Флэй, и пропавшей девушке. Вдруг она уже мертва и лежит где-нибудь в канаве?



Сержант Вайн считал — и, в отличие от Сильвии, его позиция не терпела никаких оговорок, — что таким людям, как чета Флэев, надо запрещать иметь детей, а если бы они в обход закона все-таки их рожали, то лишать родительских прав. Зачем нужна такая система опеки, если она не защищает детей от мерзавцев вроде Патрика? Для чего все эти органы по усыновлению, если они ничего не меняют?

Он пришел к Флэям, квартира которых занимала половину запущенной одноэтажной развалюхи на Глеб-роуд, и застал там Патрика, мать Кайли, и саму малышку. Едва он обратился к девочке, как та села на потрепанный грязный диван и втиснулась между родителями. Девочка от смешанного брака. Мать белая и, под стать Патрику, рыжеволосая и веснушчатая. Кайли же темноволосая и кудрявая, глаза темно-карие, а кожа светло-оливковая. Под левым глазом виднелся синяк, которого раньше не было. У Вайна не возникло сомнений по поводу того, что руку приложил один из этой парочки. Может, и Джеки Флэй, но вероятней всего Патрик. Не сомневался Вайн и насчет причин появления синяка.

Волна бессильного гнева почти лишила его дара речи. И это, как он признался потом Вексфорду, было худшим из всего — понимать, что здесь ничего не изменишь.

— Можно сообщить социальной службе, — предложил Вексфорд. — Отличный повод припугнуть Флэев тем, что Управление опеки и попечительства заберет у них девочку. Но что там с кражами?

— Кайли сказала, что ничего не было. Смышленая девочка, знаете ли. Большая умница. Сообщила, будто все выдумала, что все это неправда. В общем, как и говорил Флэй. А тот посмел ее припугнуть: «Ты же знаешь, что случается с врунами, да, Кайли?» И как всегда гнусно ухмыльнулся.

— А что мать?

— Сидела забитая, с таким видом, что скажет или сделает все в оправдание Флэя. Она, может, и держала девочку, когда он ее бил. Так и вижу, как он поучает малышку: «Ты им скажешь, что ничего не делала и нигде не была, ясно? Или хочешь еще понюхать мой кулак?»

Вексфорд покачал головой.

— Джеки Флэй тоже может оказаться жертвой. Хуже всего то, что Флэй заставит девочку снова проделать нечто подобное. Она привыкнет, и ей даже в голову не придет рассказать когда-нибудь правду. Бедная Оливия Твист.

Мрачное лицо Вайна слегка посветлело, и он спросил:

— Сэр, а что с ним стало? С Оливером Твистом?

— Его спас один старый джентльмен, оказавшийся по удивительному совпадению его родным дедом.

— С Кайли так не получится.

— Возможно, хотя мне кажется, что о своих дедушках она имеет не большее представление, чем Оливер.

Вайн поразмыслил над этим, поджал губы и кивнул.

— Но как вообще можно выйти замуж за такого типа, как Флэй? Если они, конечно, женаты. Как можно захотеть жить с ним под одной крышей? Неужели она готова стать жертвой и сделать жертвой ребенка?

— Когда начинаешь спрашивать, почему женаты те или иные люди, то всегда оказываешься в трудном положении. Это загадка. Хотя не каждый сам решит стать жертвой, если только нет склонности к мазохизму, но мазохистов немного. Суть в том, что люди хотят быть с кем-то рядом, или, как теперь говорят, «иметь отношения». И большинство предпочитает хоть как-то, чем никак. Так устроено. Кстати, ты ведь не хотел сказать, что бьешь свою жену?

— Я? А, ну да. Было дело один раз. Она меня ударила, и я дал сдачи. Вот это и хотел сказать.



Почти все утро Вексфорд провел в доме Розмари Холмс на Овал-роуд. Зная о Лиззи Кромвель, она, видимо, тоже надеялась, что ее дочь вернется прошлым вечером. Но Рэчел не вернулась, и Розмари пришла в полное отчаяние, металась по комнате, потом рухнула в кресло и разрыдалась. Вексфорд спрашивал себя, с какой стати он решил, что история этого исчезновения закончится так же благополучно, как и с Лиззи. Слава богу, он не послушался своего нелепого предчувствия, не свернул розыск и не прекратил расследование.

С рассветом спасатели снова приступили к работе, прочесывая вымокшие поля, укрываясь от ливня под сводами леса и удваивая усилия, когда дождь переходил в морось. Карен Малэхайд и Линн Фэнкорт опросили еще и давних школьных товарищей Рэчел и сейчас находились в Брайтоне у отца девочки, бывшего мужа Розмари. По его словам, последние семь лет он дочери не видел. А Майкл Девоншир, семейный врач с практикой во Флэгфорде, откровенно признался, что провел с Розмари не только весь вечер в ресторане, но и большую часть ночи в ее доме, откуда ушел только в пять утра.

Рэчел не было уже почти четверо суток. Вексфорд нехотя созвал на пять часов вечера пресс-конференцию, — его нежелание было вызвано уверенностью, что туда явится и Брайан Сент-Джордж, — где, кроме всего прочего, Розмари Холмс должна была выступить с обращением. Поначалу Розмари решительно отказывалась. Сказала Вексфорду, что может все испортить, поскольку совершенно выбита из колеи.

— Это неважно, — мягко убеждал он, — Не хочу показаться циником, но чем более взволнованной и… куда деваться, более огорченной вы будете выглядеть, тем больше шансов на успех.

— Но зрителям все равно. Они будут просто пялиться.

— Позвольте с вами не согласиться, миссис Холмс. Многие люди вам по-настоящему сочувствуют.

«Не говоря уже об эффекте, который вы произведете своей внешностью», — подумал он, но не сказал вслух. Красивое молодое лицо, бархатный голос, не говоря уже о фигуре и ногах. Да, мы живем в мире, где красота открывает многие двери, а забота о молодости вознаграждается сторицей. Журналисты напишут более яркие и объемные статьи лишь потому, что героиня — красавица с голосом шекспировской актрисы. Фотографы станут ее снимать более тщательно, а телеоператоры — более активно.

Но поможет ли это вернуть Рэчел? Одному богу известно.

В половине пятого за Розмари Холмс отправили машину. Вексфорд с одобрением отметил, что несмотря на свое волнение, она оделась весьма удачно — в черный костюм и бело-розовую блузку. А также сделала макияж для съемки, уложила волосы и покрасила ногти розовым лаком. Репортер Сент-Джорджа уставился на нее так, словно никогда не видел эффектной женщины. Когда же она села за стол между Вексфордом и Бёрденом, на нее нацелились все камеры.

— Розмари, посмотрите сюда!

— Розмари, поверните голову чуть правее!

— Спасибо, великолепно! Еще разок, Розмари, и все!

Вексфорд стиснул зубы. Почему они позволяют себе такой фамильярный тон? Думают, что, называя ее по имени, а не миссис Холмс, помогают успокоиться и расслабиться? Какая все-таки наглость.

Он слушал, как она, не поднимая глаз, обращалась к телезрителям своим глубоким богатым голосом.

— Если у вас моя… моя любимая доченька, отпустите ее, пожалуйста, позвольте ей вернуться домой. Будьте милосердны. Она — все, что у меня есть, а я — все, что есть у нее. Ради бога. Она милая, славная, умная девушка. За всю свою короткую жизнь никого не обидела. Прошу вас, верните…

Больше Розмари Холмс не могла сдерживаться. Она принялась всхлипывать, красивые руки взметнулись к лицу, закрывая полные слез глаза. Вексфорд помог ей встать и вывел из зала. Он попросил принести чаю и оставил женщину у себя в кабинете с Линн Фэнкорт. Пресс-конференцию вел Бёрден, так что Вексфорд мог и не возвращаться, но он все же вошел в зал, и как раз в тот момент, когда один журналист, не из «Курьера», пытался довольно резким тоном выяснить, правда ли, что завтра в дом на Оберон-роуд возвращается Томас Смит.

— На вопросы, не имеющие отношения к исчезновению Рэчел Холмс, мы не отвечаем, — отрубил Бёрден.

Но журналист его будто не слышал.

— Так он выходит из тюрьмы завтра?

— Нет, — сказал Бёрден, что было чистейшей правдой. Смита выпускали в пятницу, а не в четверг. — И на этом позвольте завершить пресс-конференцию. Леди и джентльмены, благодарю всех за внимание.

Вексфорд опять поднялся к себе. Каково это — быть педофилом? Желать сексуальной близости с детьми? Ему говорили, что можно представить себе, будто ты садист или некрофил, представить как можно живее, и тогда сможешь понять. «Понять» означает «простить» то, что должно изменить. Представить — значит понять, простить и отойти в сторону. В молитве «Отче наш», которую он уже лет сорок не читал ни в храме, ни где-либо еще, говорится «и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим».

Именно «наших» должников, а не чужих. Он не мог простить обиду, причиненную другому, и Бог, если Он есть, тоже не должен бы. Хотя верующие, скорее всего, и сочли бы такие мысли богохульством.

Зайдя в кабинет, он решил, что пора домой, и стал укладывать бумаги в дорогой кожаный чемоданчик, еще один подарок Шейлы. Она никогда не позволяла им с Дорой самим покупать подобные вещи. Брать работу на дом, что может быть хуже. Но когда зазвонил телефон, он, не задумываясь, снял трубку.

Говорил кто-то незнакомый, дежурные постоянно менялись:

— Сэр, на линии миссис Холмс.

Затем в трубке раздался бархатный голос, который всего полчаса назад призывал вернуть дочь:

— Рэчел дома! Она уже была тут, когда я приехала. Я вне себя от счастья. Не могу поверить, но это правда! Она дома!

Глава 5

С опозданием на целые сутки она все-таки вернулась. Вексфорд был рад вдвойне — во-первых, он оказался прав, во-вторых — и это главное — Рэчел, высокая стройная красавица с идеальной кожей и темными блестящими волосами, скорее всего, цела и невредима. Однако она совсем не радовалась их с Карен Малэхайд присутствию. Будь ее воля, подумал Вексфорд, о возвращении полиция так бы и не узнала.

Он почти видел, какие мысли рождаются в ее голове. «Уеду спокойно в Эссекс, и пусть мама с ними разговаривает. Их мои дела не касаются». В качестве приветствия девушка громко и раздраженно объявила, что у нее очень болит голова.

— Вам надо показаться врачу, — посоветовал Вексфорд. — В любом случае не помешает.

Рэчел вспыхнула.

— Не надо никакого врача. У меня просто болит голова. Со мной ничего не случилось.

Было ясно, что она имеет в виду. Но девушка все же пояснила, обратившись к Карен Малэхайд:

— Это все потому, что я женщина. А раз женщина, значит, не обошлось без изнасилования. Но ничего не случилось. Я бы знала.

Очень странное замечание, подумал Вексфорд. Интересно, как она могла об этом не знать?

— Может, вас как-то иначе обидели?

— Нет. Никоим образом.

В ее голосе отчетливо прозвучало пренебрежение. Рэчел была из тех умных девушек, которые с младых ногтей знают себе цену, и уже в столь юном возрасте показывают свое превосходство, презирая тех, кого считают менее умными. К последним явно относились и полицейские, отметил он про себя, пряча улыбку.

— Я бы советовал вам сделать анализ крови. Вам давали какие-нибудь препараты?

— Не знаю, — ответила она резко. — Не помню, что мне давали. Но анализ крови я не стану делать. Если это тонкий намек на СПИД, то, повторяю, меня не насиловали.

Он и не думал о СПИДе.

— Весьма желательно, чтобы вас осмотрел врач.

— Не хочу и не буду, — гневно сказала она. — К врачу не пойду и к себе не подпущу. Ненавижу врачей. Обхожу за километр. Если понадобится, лучше схожу к нетрадиционным докторам. Китайскому медику или травнику.

— Сомневаюсь, что в данной ситуации вам поможет травник, — холодно ответил Вексфорд. Он подумал о Розмари Холмс и ее связи с доктором. Не потому ли Рэчел столь яростно отвергает традиционную медицину? Вполне вероятно. — Если вы так настроены против медосмотра, я не вправе настаивать. Но тогда, может, расскажете нам, где вы были?



Здорово съезжать по этим старинным перилам из темно-красной махагони, отполированным за целый век сотнями рук в перчатках, а в начале своей жизни — горничными в фартуках. Они стекают сплошной деревянной волной, меняя угол наклона. На лестничных пролетах он составляет примерно сорок пять градусов, чуть выше поворотов делается почти отвесным, на площадках же поручни становятся горизонтальными. И если бы Сильвия, поднимаясь к себе, вовремя не отскочила на площадке второго этажа, ей бы не миновать столкновения с ногами шестилетнего малыша, который с диким визгом проносился вниз, уцепившись за перила. «Дети до семи лет, — подумала Сильвия, — сопровождают визгом любую свою радость». Мальчишке не хватило скорости преодолеть горизонтальный участок, и он махнул рукой Сильвии:

— Мисс, толкните!

К ней, Люси и Гризельде так обращались все дети «Убежища» — словно к школьным учительницам. Она решила не делать ему замечания, хоть и опасалась несчастного случая. Положила руку ему на спину и легонько подтолкнула.

— Сильнее! — крикнул он. — Давайте!

Сильвия толкнула чуть сильнее, мальчик проехал по прямой и опять с воплем понесся вниз. Она проследила, как он добрался до очередного изгиба и, главное, как одолел отвесный участок, после которого благополучно покорил и последний пролет. В рабочем кабинете сидела одна Люси, оба телефона молчали.

— Надеюсь, я сегодня не одна?

— Боюсь, что одна, — сказала Люси. — Джил простудилась, а Дэвина ушла от нас. Говорит, больше не может работать за «спасибо», и ее можно понять.

— А если одновременно зазвонят оба телефона? — спросила Сильвия.

— Слава богу, это случается редко. Наш городок все-таки небольшой. Но если такое произойдет, придется поднять только одну трубку. Сама решишь, какую.

— Когда женщинам раздадут мобильники, работы у нас прибавится, верно? Но на это нам грех жаловаться.

Люси засмеялась.

— Грех, конечно, хотя я тебя понимаю. Ладно, отдаю тебе бразды правления.

Оставшись одна, Сильвия подошла к окну и посмотрела на сад у дома, затем на следующий, и те, что за ним, все заросшие кустарником, с большими деревьями. Сады разделялись каменными и кирпичными заборами, или решетками с вьющимися лианами, или живыми изгородями из кипарисов или тисов. Нигде ни души, лишь издалека доносится слабый гул газонокосилки. В саду «Убежища» два малыша под присмотром матерей лазают по лестнице, а дети постарше сидят на качелях. Появился перильный наездник с красно-бело-синим футбольным мячом. Бросив его на траву, он сильно ударил по мячу ногой и попал в ствол цветущей вишни, с которой посыпались лепестки. Розовый снег ему, очевидно, так понравился, что он еще разок прицелился в дерево. Добившись желаемого эффекта, мальчик издал свой излюбленный вопль.

Сильвия вернулась в комнату. Две стены были сверху донизу заклеены газетными вырезками о случаях домашнего насилия. Кричащие черные заголовки, беззащитные лица женщин. У одной синяк под глазом, у другой рассечена губа. Были снимки и мужчин-агрессоров, в частности, известного чернокожего боксера с ослепительной улыбкой и не менее известного белого футболиста с хищным пронзительным взглядом. Первый, помимо спортивной славы, еще известен тем, что приковал свою подругу к инвалидному креслу до конца жизни, а второй случайно убил жену, ударив ее по голове. На стене возле стола с телефонами висел календарь и большой стенд с информацией о четырех убежищах округа, а также со сведениями о свободных местах в них — если таковые еще имелись. В данный момент в Кингсмаркэме и Майрингеме резерв был исчерпан, одно место оставалось лишь в небольшом убежище в Сьюинбери, и два — в дальней ночлежке, даже не приюте, за городком Льюис. Сильвия, изучившая настенную галерею вдоль и поперек, обычно читала книгу, если никто не звонил.

После пятнадцати минут безмолвия раздался телефонный звонок, и Сильвия вздрогнула.

— «Убежище». Чем я могу вам помочь?

— Понимаете, я не жертва домашнего насилия. — произнес интеллигентный, застенчивый, тихий женский голос.

— Понятно, — бодро ответила Сильвия. — Расскажите, что у вас стряслось? Не торопитесь. Времени предостаточно. Все произнесенное вами останется строго между нами.

В трубке тяжко вздохнули, после чего женщина опять заговорила.

— Вы не могли бы порекомендовать хорошего психиатра?

Такой поворот несколько озадачил Сильвию.

— Это телефон доверия кризисного центра «Убежище». Вы уверены, что позвонили именно туда?

— О, да, — ответила женщина. — Я звоню именно вам и очень прошу порекомендовать врача. Муж сказал, если я пройду курс у психиатра, он перестанет меня бить.



— Я многое не помню, — сказала Рэчел Холмс. — Вам придется смириться. У меня что-то вроде амнезии. Из-за шока, наверное.

— Расскажите, что помните, — холодно произнесла Карен Малэхайд. Если девица собирается вести себя высокомерно, ее нужно осадить. — Начните с самого начала. С восьми вечера субботы. Миссис Стрэнг должна была вас встретить именно в восемь, так?

— Вы же сами все знаете. Мне что, повторять все это? — сказала девушка. — Я пришла раньше. Маме позвонил ее приятель, и я не хотела им мешать. — При этих словах она обиженно посмотрела на мать. — Хотя я не так часто бываю дома, она могла бы и пожертвовать одним вечером в его обществе.

— Но Рэчел, — слабо возразила Розмари, — ты же сама собиралась вечером куда-то пойти.

— Ну и что?

Рэчел явно хотела дать волю своему негодованию, но Карен Малэхайд ее снова резко осадила.

— Давайте вернемся к событиям субботнего вечера. Не возражаете?

Рэчел насупилась.

— Из дома я ушла без пары минут восемь. На остановку пришла в восемь ровно. Села на скамейку и стала ждать. Что тут рассказывать?

Вексфорд невольно вспомнил слова миссис Холмс, произнесенные не более часу назад в телеэфире, о том, какая «милая, славная, умная» у нее дочь. Умная — несомненно.

— Вы знали, какая машина у миссис Стрэнг? Марка, цвет? — спросил он.

Девушка бросила на него досадливый взгляд, но ответила более сдержанно.

— Да, верно, я должна была спросить и про это, и как выглядит мать моей подруги, но не спросила и за это поплатилась?

— Продолжайте, — спокойно произнес Вексфорд.

— Я и продолжаю. Подъехала машина, остановилась. За рулем была женщина лет… пятидесяти, скорее всего. Может, старше, я не знаю, — произнесла Рэчел с небрежностью восемнадцатилетней девушки, говорящей о человеке старше тридцати пяти. — Она опустила окно, я подошла, сказала «Здрасьте» или что-то в этом роде, что меня зовут Рэчел, а она мне «Садись, Рэчел», и я села. Я думала, это миссис Стрэнг, это как бы само собой разумелось. Уже в машине она сказала «А я Вики», но я не знала, как зовут миссис Стрэнг, вот в чем дело.

— Миссис Стрэнг зовут Ольга.

— Жаль, никто раньше не сказал, — ответила Рэчел неожиданно любезно. — Но они ведь не знали, что так будет. В общем, я звала ее Вики, мы болтали, и за дорогой я не слишком следила. Впрочем, даже если бы следила, толку мало. Я плохо знаю местность, никогда не бывала во Фрамхёрсте, вот почему не скажу вам, где именно мы проезжали. Но явно где-то за городом, помню, вокруг были поля, леса и все в таком духе. Я ей что-то рассказывала, она активно расспрашивала обо мне.

— Она просила рассказать о себе?

— Да, и можно сказать, я клюнула на ее удочку. Рассказала, что родители в разводе, что живу с матерью, что в июне мне исполнится девятнадцать, что учусь в университете и… да кучу всего на самом деле, о друзьях, увлечениях. — Она вдруг издала злой смешок и добавила не без горькой самоиронии: — Вики оказалась хорошей слушательницей.

— Куда она вас привезла?

— Не знаю. В тех местах я не бывала. Понимаете, я просто думала, что она везет меня к себе домой, где ждет Каролина. Она ведь и о Каролине говорила. Теперь-то понятно, почему, — я сама выболтала, что мы с ней познакомились на первом курсе Эссекса, а потом уже выяснили, что мы почти соседи. Я упомянула и о том, что Каролина изучает латиноамериканскую культуру, а я — антропологию. Вики сказала, что у Каролины такой хороший испанский потому, что в раннем детстве она год прожила в Испании, на что я ответила — впервые слышу. Понятное дело, она мне наврала… но теперь вы представляете, почему я ей поверила, да?

— Что произошло, когда она привезла вас на место?

Рэчел вздохнула.

— Увы, не смогу описать тот дом. Смутно помню черепичную крышу и хвойное дерево наподобие елки и… все, пожалуй. Я не присматривалась, я же не знала тогда, что будут нужны детали. Вики открыла дверь, я вошла за ней, она еще громко позвала Каролину, словно та находилась внутри. Господи, она такая хорошая актриса, что я, честное слово, даже слышала, будто Каролина откликнулась. — Она перевела взгляд на мать. — Можно воды?

Розмари Холмс сорвалась с места, готовая выполнить любое пожелание вернувшейся дочери. Карен со скрытым неодобрением наблюдала, как она принесла высокий бокал со льдом и бутылку «Перье».

Не сказав матери ни слова, Рэчел высыпала лед в пепельницу и налила полный стакан.

— Дальше?

— Если можно, — ответил Вексфорд.

— Вики предложила мне сесть, я села, предложила выпить, я согласилась, и очень зря. Но я же не знала.

— Чего? — уточнила Карен.

— Она мне что-то подсыпала. Я так думаю.

— О… Рэчел! — с болью в голосе вскрикнула Розмари.

— Я же сказала, ничего страшного не случилось! — повысила голос Рэчел. — Ничего такого, о чем ты подумала. Так что успокойся. — Она, похоже, заметила реакцию двух полицейских, которые, внешне спокойно, но с явным неодобрением восприняли ее выпад, и сбавила тон. — Я попросила водку с тоником или лимонадом. Сама Вики ничего не пила, объяснив, что ей еще садиться за руль и везти нас в «Крысоморку». Да, я сказала ей, и куда мы собрались, она не телепат. Водка с тоником, которую она принесла, показалась совершенно обычной на вкус, других ощущений я тоже не заметила. Правда, лишь поначалу. Потом я подумала, где же Каролина. Я ждала уже больше десяти минут. Мы думали прийти в паб к половине девятого, а было уже гораздо больше. Тогда Вики предложила еще выпить. «Обнови бокал», — сказала она, но я отказалась, меня стало клонить в сон. Затем в комнату вошел мужчина. Я решила, что это, должно быть, брат Каролины, хотя на вид он явно старше. Что-то около тридцати, низенький худощавый парень со странными глазами.

— Что значит «странными»?

Карен подумала, что Рэчел сейчас пошлет ее к словарю — таким надменным был ее взгляд, — но та лишь вздохнула с раздражением.

— Необычные, — проговорила она, — пронзительные и в то же время тусклые. Будто каменные. У него еще высокий голос, и при разговоре он отводил взгляд. — Отпив минералки, она поставила стакан на столик. — А что было после, я не помню, не помню до следующего полудня, середины воскресенья.

— Господи, Рэчел! — снова воскликнула Розмари Холмс.

— «Господи, Рэчел», — передразнила дочь. — Я говорила, что ко мне не прикасались. Выражаясь словами бабушки, «на мою честь никто не посягнул». — Она взглянула на Вексфорда, словно и его относила к категории бабушек. — Опомнилась я уже на кровати, Вики — уверена, что Вики, не он, — сняла с меня джинсы и свитер. На мне остался топ, лифчик и трусы и — со мной никто ничего не делал. Это понятно? Вики принесла чашку чая, велела вставать, умываться, одеваться. — На миг она запнулась. — Что я и сделала. Не безропотно, конечно. Я спросила, где нахожусь, потребовала отвезти домой, но когда поняла, что мне отсюда не выбраться — комнату она заперла и не открыла бы, пока я не приняла бы душ, — пришлось подчиниться. Вики забрала мои джинсы и дала взамен длиннющую юбку-колокол, жуть. Но не гулять же мне в одних трусах… короче, я ее надела. Вышла из комнаты и увидела его — Джерри — так Вики его звала. Потом она заставила меня готовить завтрак.

— Она заставила вас готовить завтрак? — недоверчиво переспросил Вексфорд.

— Сначала приготовить, потом убрать со стола, помыть посуду. Я возмутилась: «Что за бред? Отвезите меня немедленно домой». Ведь увозить человека и запирать против воли — преступление, я им так и сказала, но Вики ответила «Что поделать» или в таком духе. Я бросилась к входной двери, но она была заперта на все три замка. Я попыталась открыть окна, но они тоже оказались закрыты и к тому же были двойными. Я еще не сказала, что чувствовала себя ужасно, словно с жуткого похмелья, голова раскалывалась, руки дрожали, и все тело трясло. В общем, пришлось ей подчиниться. Но сначала я попросила парацетамол, и она дала две капсулы. Я видела, что она вытащила их из стандартной упаковки, и не сомневалась, что лекарство настоящее.

Рэчел снова горько усмехнулась.

— Я не умею готовить — никогда не было необходимости — но кое-как почистила картошку, помыла цветную капусту. — Девушка с укором посмотрела на мать, как, вероятно, смотрела в далеком прошлом, когда ее безуспешно пытались научить простым кулинарным премудростям, вроде того, как сварить яйцо или пожарить отбивную. — Вики и Джерри глаз с меня не сводили. Кстати, Джерри за все время не произнес ни слова, только смотрел на меня. После обеда и мытья посуды я взялась за пылесос и стала убирать в спальнях. Вики, разумеется, заставила. Лишь к своей она меня не подпустила, закрыв ее на ключ. Когда я спросила «После этого я могу вернуться домой?», Вики сказала «Посмотрим». После уборки я опять подошла к ней, и на сей раз она вручила груду дырявых носков Джерри. «Заштопай», — велела она. Я не поняла, что от меня требуется.

— Рэчел, — прервал Вексфорд, не удержавшись, — вы не читали детектив Джозефины Тэй «Дело о привилегиях»?

— Что? — переспросила она, вскинув удивленно брови.

— Девушка, героиня книги, обвинила двух женщин в том, что они ее похитили и заставили заниматься домашней работой. На самом деле она их оговорила, а провела это время с мужчиной, с которым познакомилась в отеле. Роман местами напоминает школьную книгу для чтения.

На щеках Рэчел вспыхнул такой густой румянец, какого Вексфорд давно не видел. Но он знал, что люди краснеют не только от стыда или вины, но и когда их уличают во лжи.

— Вы читали эту книгу? — спросил он на этот раз более мягко.

— Да, читала, — ответила она.

— И что же?

Рэчел закричала, она была близка к истерике.

— Вы сами пришли сюда… хотели говорить со мной… и я согласилась… я вам все рассказала… а теперь… теперь… вы мне еще и не верите! Обвиняете, что я дурачу вас по какой-то книжке!

— Вы заштопали ему носки? — спросила Карен, еле сдерживая смех.

— Нет, потому что я не умею! Я не знаю, как их штопают! Вместо этого я приготовила ужин и выстирала в стиральной машине свои джинсы и блузку, а Джерри все время молчал и смотрел. Почему вы мне не верите?

— Продолжайте, — попросил Вексфорд.

— Если только она перестанет смеяться надо мной.

— Я не смеюсь, — ответила Карен. — Сами понимаете, как нелепо было заставлять вас штопать носки. Вы не пытались сбежать?

— В этом доме не было телефона, или его от меня прятали. Я передергала все оконные задвижки. Пробовала привлечь чье-нибудь внимание, но рядом проходила безлюдная проселочная дорога, по которой изредка проезжали машины, водители бы меня попросту не заметили. На ночь Вики запирала мою спальню, а снаружи окно закрывала решетка.

— Что это был за дом?

— Ну, вроде бунгало. Одноэтажный, но большой, и комнат много. В понедельник я чувствовала себя лучше, головная боль прошла. Вики меня рано подняла, велела разморозить холодильник и вымыть духовку. А затем подать Джерри завтрак в постель. Это был единственный раз, когда она прикоснулась ко мне. Встряхнула и даже хлопнула по щеке. Я же… я не знала, как реагировать… меня раньше никто не бил. Я не знала, что делать, не умею драться. В общем, меня это потрясло. Я понесла Джерри завтрак — хлопья, тосты, мед и апельсин. Он сидел на кровати в полосатой пижаме. Взял у меня поднос, сказал «спасибо». Первое слово, сказанное мне, до этого он общался только с Вики.

Рэчел, казалось, отбросила сдержанность. Слова полились из нее рекой.

— Целый день я занималась работой по дому и готовила еду. Думала, если буду слушаться, меня отпустят. Впроголодь меня не держали. Вики предлагала напитки, но я отказывалась, боялась, что она мне снова чего-нибудь подсыплет. Но однажды я опять сглупила. Во вторник мне стало нехорошо перед месячными, и я попросила у Вики парацетамол. Она принесла ту же упаковку, но как-то подложила туда и капсулы с тем веществом, не повредив обертку. Это меня и обмануло. Я выпила две капсулы, и повторилось то же, что и в первый раз, только хуже. Остаток дня стерся из памяти. Я не помню вообще ничего, может, снова делала что-то по дому, не знаю даже, ела или нет. Проснулась я уже сегодня около полудня, а постель оказалась. — она покосилась на Вексфорда, — не очень чистой. Рядом лежала упаковка «тампакса», мои джинсы и свитер. Хотя я чувствовала себя ужасно, Вики заставила меня постирать простыни. Правда, белье сама развесила, меня на улицу не пустила. А около шести объявила, что я свободна. Голова так сильно болела, что я почти ничего не видела. Джерри куда-то пропал. Вики отперла входную дверь и повела меня к машине. Я могла бы убежать, но мне было очень плохо, да и какой смысл? Так что она отвезла меня на то же место, где подобрала.



Не Вексфорд и не Карен Малэхайд уговорили Рэчел провериться у врача, а Линн Фэнкорт. Как-то ей удалось расположить к себе эту надменную девушку. Возможно, потому, что они примерно одного возраста. К Девонширу она идти отказалась наотрез, скривившись, как от дурного запаха. Рэчел осмотрел доктор Аканд, а также, после очередных ее капризов и колкостей, проверил зрачки и горло, и взял анализ крови.

— Скорей всего, ей давали рофинол, — сказал Вексфорд. — Аканд не обнаружил следов, но его трудно выявить, а сейчас он уже почти вышел из ее организма.

— Это его называют «таблеткой для изнасилования»? — спросил Бёрден, приподняв брови. — Без запаха, без вкуса, в растворенном виде действует как снотворное, на следующий день страшная головная боль и никаких воспоминаний о случившемся.

— Что-то в этом роде.

— Значит, выясним, кому в этом районе прописали рофинол, и все дела.

— Не все так просто, — ответил Вексфорд. — Это сейчас рофинол можно купить только по специальному рецепту, а до недавнего времени он свободно продавался везде.

Бёрден бродил взад и вперед по комнате, размышляя, затем присел на край письменного стола Вексфорда.

— Насколько ее рассказу можно верить? То есть, там меньше нисенитницы, чем в истории Лиззи Кромвель?

Вексфорд задумался. Вначале он сомневался в правдивости слов Рэчел. Недоверие отчасти возникло из-за явного сходства с «Делом о привилегиях», его любимой книгой; но постепенно он стал сомневаться в правильности своих подозрений. В данный момент он стоял на распутье. Та дама действительно могла завезти Рэчел в какой-то дом на отшибе. Также вполне могла ее усыпить, запереть в этом доме. Но молчаливый Джерри с каменным взглядом и требования готовить еду и убирать в доме, и, что вообще непостижимо, штопать мужские носки, скорее всего, фантазии.

— А что такое «нисенитница»? — произнес он невпопад.

— Кто знает. Это просто слово. Оборот речи такой. Ты же у нас педант. Это тебе пристало быть профессором в Оксфорде.

— Может, и пристало, — задумчиво произнес Вексфорд.

— Говорят же — паутина лжи. Во всяком случае, я говорю. Вот нисенитница — то же самое, нечто вроде ткани.

Внезапно начался ливень. Бёрден снова подошел к окну, в которое барабанили градины.

— Этих людей она описала довольно подробно, — сказал Вексфорд. — У женщины седые волосы и голубые глаза, носит обручальное кольцо, полноватая. Хотя для этих девушек любой нормальный человек выглядит полноватым. — Вексфорд втянул живот, как поступают люди, когда речь заходит о весе. — Мужчина лет тридцати, невысокого роста, по ее словам, около пяти футов четырех дюймов, темные редеющие волосы, каменные глаза. В описаниях она не путается, дважды повторила их при мне и то же самое сказала Линн. Тут ей можно верить.

Бёрден зачарованно смотрел на град, стучавший по стеклу.

— Так ли это важно? — произнес он, не поворачивая головы. — С ней же все в порядке. Цела и невредима. К тому же испорченной юной леди полезно иногда готовить, убирать и так далее.

— Майк, ты же прекрасно понимаешь. Насильственное задержание — это преступление. Не забывай, что ее к тому же накачивали снотворным. И случилось это с двумя девушками. Разумеется, важно.

— Ладно. Принято. Ты считаешь, что эта Вики увезла и Лиззи?

— Помнишь, Лиззи говорила о даме, которая предложила ее подвезти, а она отказалась? Думаю, она все-таки согласилась, угодила в тот самый дом и с той же целью. Не ясно, правда, с какой.

— А женщина, стало быть, мать того парня?

— Не знаю. Может, и мать. — В своей практике Вексфорд встречал много странных и неравных по возрасту пар. Потому он не спешил делать выводы и в отношении этих людей. — Чем ты так увлекся? — спросил он у Бёрдена. — В первый раз увидел град?

— Иди сюда, сам увидишь.

Вексфорд подошел. Сквозь струи дождя на стекле он разглядел мужчину и женщину, укрывшихся под навесом магазина. На обоих щиты-бутерброды в виде детей, с реалистично изображенными лицами, прической и одеждой. На женщине — девочка, на мужчине — мальчик. На одном начертан лозунг «Спасите наших детей!», на другом — «Педофила гнать!». Когда ливень прекратился — также внезапно, как и начался, — они вышли на тротуар, подняв руки вверх, пересекли дорогу, не обращая внимания на гудки клаксонов и крики водителей, добрались до полицейского участка и остановились перед его окнами.

Вексфорд протер запотевшее стекло.

— Мужчина — Колин Краун, — объявил он. — Имени женщины не знаю, но она, кажется, тоже из квартала Мюриэль Кэмпден, с Оберон-роуд.

— Туда завтра возвращается Смит, — зловеще произнес Бёрден. — Может, сходить туда и убить сразу двух зайцев, как считаешь?

— Прежде поговорить с этими двумя.

Но когда они вышли на крыльцо, людей с плакатами там уже не оказалось.



По какой-то причине квартал Мюриэль Кэмпден спроектировали таким образом, что все дома стояли не параллельно, а треугольником, в центре которого находилась башня. И сейчас по всему ее периметру на высоте второго, так называемого, «спального» этажа, висел красно-черный транспарант с лозунгами, уже знакомыми по щитам: «Педофила гнать! Педофил, прочь от наших детей!» Сами щитоносцы куда-то делись.

Тюльпаны на клумбе у подножия башни основательно побило градом. Сломанные оранжево-зеленые с махровыми лепестками цветы валялись на светлой земле. Град сбил также весь цвет с вишен и слив, и теперь тротуар был устлан скользким ковром из розовых лепестков, которые под лучами вышедшего из-за туч солнца отливали нежным перламутром. На фоне потемневших после дождя серых домов дальние луга казались ослепительно изумрудными.

Вексфорд позвонил в дом № 16 по Оберон-роуд. Транспарант он заметил еще с порога. Он был виден с любой точки внутри треугольника, на что и рассчитывали организаторы акции протеста, но в этом месте, по тщательно разработанному плану, взгляду представало именно слово «педофил».

Дверь им открыла женщина, выглядевшая лет на шестьдесят, хотя на самом деле ей, наверное, было лет сорок. О своей внешности она совершено не заботилась, словно бы не знала о существовании дантиста, утюга, пилочки для ногтей, шампуня, духов и всего прочего. Лицо лоснилось от жира, а стянутые резинкой волосы казались такими же тускло-серыми, как и ее жилище. Она была в допотопном, судя по фасону, чуть ли не бабушкиных времен, платье без пояса (хотя он явно прилагался), сползших чулках и тапках. От нее шел запах, будто от лотка с гамбургерами на Куин-стрит в базарный день, как потом заметил Бёрден. А зубы — но про ее зубы он предпочел не помнить вообще.

— Мисс Смит? — обратился к ней Вексфорд. — Мисс Сьюзан Смит?

— Да, это я. Что вам нужно?

— Старший инспектор Вексфорд и инспектор Бёрден, уголовная полиция Кингсмаркэма. Нельзя ли войти на минутку?

Она посторонилась, чтобы их впустить, и захлопнула дверь.

— Мало мне мучений, так еще и этот шум, — сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь. В гостиной перед телевизором сидел мужчина. Он словно и не заметил, что в доме гости, что Сьюзан Смит вернулась в комнату не одна, а может, и саму ее не заметил.

— Скажите, в пятницу, то есть уже завтра, ваш отец вернется именно сюда? — спросил Вексфорд.

— Куда ж ему еще вернуться, старому придурку, — ответила она.

При этих словах мужчина в кресле зашевелился. Оторвался от телевизора, обернулся и воззрился на пришельцев.

— Это мой жених, — представила его Сьюзан Смит.