– Это он умеет.

Больше Гвендолен не произнесла ни слова. На плите что-то варилось, стол был наполовину на­крыт, но она все бросила и вышла в переднюю. Почти тут же я услышал, как хлопнула парадная дверь.

– К нему сегодня гости приходили, Чаггабуги.

Мне известно, что особой сообразительностью я не отличаюсь, но я не тупица. После такого даже муж, который доверяет своей жене так, как дове­рял своей я — вернее, для меня вопрос о доверии никогда не стоял, — сообразил бы, что что-то про­исходит. Впрочем, ничего особенного, успокоил я сам себя. По-моему, она просто чокнулась на пре­клонении перед героями — Рив льстил и доверялся ей, подогревая это чувство еще сильнее. После то­го, как он внушил ей, что она его самый близкий друг, посвященный во все его тайны, Гвендолен, естественно, считала себя уязвленной и обманутой. Тем не менее я поднялся наверх и порылся в ящике ее туалетного столика, где она хранила сувениры, чтобы еще раз убедиться в своих предположениях. Непорядочно? Не думаю. Ящик Гвендолен никогда не запирала и даже не думала от меня скрывать , что там лежит.

– Похоже на них. Они наверняка захотят прикрыть задницы.

– Думаешь, Малькольм под них подстелется?

И эти самые свидетели нашей первой встречи, моих ухаживаний, нашей свадьбы — все они оказа­лись на месте. А между двумя открытками, послан­ными ко дню рождения и ко дню св. Валентина, я обнаружил засушенную розу. Но тут же в кружев­ном платочке, который я ей подарил, лежали от­дельно медальон и пуговица. Этот медальон ей ос­тавила мать, однако находившаяся в нем фотография какой-то неизвестной и давно умершей родст­венницы была заменена карточкой Рива, вырезан­ной из какой-то фотографии. На обратной стороне оказалась прядь волос — в один из наших визитов к Риву на квартиру Гвендолен, должно быть, собрала эти волосы с его щетки для волос. Пуговицу я тоже узнал — она была от яркой спортивной куртки Ри­ва, хотя и не была отрезана. Бедняжка Гвендолен… На мгновение я заподозрил Рива. В это ужасное мгновение, сидя в комнате жены после ее ухода, я спросил себя, неужели Рив способен?.. Неужто мой лучший друг способен?.. Нет, не может быть. Ведь он даже ни разу не послал ей ни письма, ни цветка.

– Не в том дело, Шив. Им наверняка есть что предложить. Может, они успешно порылись в его грязном белье. Имей в виду: наш Малькольм и вполовину не такой чистенький, каким выглядит. – Ребус основательно глотнул пива. – А еще что?

Все дело в ней, Гвендолен, а посему — я знал, куда она направилась, — я должен воспрепятствовать ее встрече с ним, избавить ее от унижения.

– Я посмотрела один из фильмов Несса – “Зомби против Храбрых сердец”. Там в массовке снялись Стюарт Блум и Дерек Шенкли. Фильм я смотрела уже после того, как допросила Несса и Брэнда. Не могу сказать, что кто-то из них меня очаровал. Несс способен воткнуть нож в спину, но Брэнд, наверное, сделает то же самое, глядя тебе в глаза. Судебный антрополог меж тем считает, что машина вряд ли простояла на одном месте все эти годы.

Я сунул медальон с пуговицей в карман с неоп­ределенным намерением предъявить ей эти вещи, чтобы показать ей насколько она наивна. Машину Гвендолен не взяла. Она не любила ездить через центр Лондона. Я сел в свою машину и поехал к станции метро, куда, как я знал, направится Гвен­долен.

– Хорошая новость для нас, членов первой следственной группы.

Она вышла из метро через четверть часа после моего приезда туда и шла довольно быстро, то и де­ло нервно озираясь по сторонам. Увидев меня, она удивленно ахнула и остановилась как вкопанная.

Кларк кивнула из своего угла дивана. Брилло, свернувшись кренделем, устроился у ее ноги.

— Садись в машину, дорогая, — мягко произ­нес я. — Я хочу поговорить с тобой.

– Очень может быть, что когда вы обыскивали рощу, то ничего не просмотрели. Там просто ничего не было, – согласилась она.

Последовало молчание. Ребус не сводил с нее глаз.

Сесть-то она села, но не сказала ни слова. Я по­катил по Бейсуотер-роуд в парк. Там, в районе кольца, я запарковал машину под платанами и, чтобы нарушить тягостное молчание, сказал:

– Как будешь готова – говори.

– Что говорить?

— Не думай, что я ничего не понимаю. Мы же­наты десять лет, а я, смею сказать, довольно скуч­ный человек. Рив — другое дело, с ним интересно и…, ну, словом, вполне естественно, что тебе ка­жется, будто ты в него влюблена.

– То, с чем ты пришла.

Гвендолен смотрела на меня невидящими глаза­ми.

Шивон выпрямилась.

— Я люблю его, а он любит меня.

– В участок в Лите явились Дерек Шенкли и его отец. Инициатива наверняка принадлежала отцу, но я кое о чем подумала.

— Пустое, — возразил я, но по всему моему те­лу пробежала дрожь — и вовсе не от прохлады ве­сеннего вечера. — Стоило Риву испробовать на те­бе свои чары…

– На то ты и детектив.

– Понимаешь, Джеки Несс намекнул на полицейские рейды в клубе, куда регулярно наведывались Стюарт Блум и Дерек Шенкли.

— Мне нужен развод, — перебила она меня.

– “Бродяги”?

Кларк кивнула.

— Ради всего святого! — воскликнул я. — Ты его почти не знаешь.Ведь вы никогда не оставались наедине, правда?

— Никогда не оставались наедине?! — Она за­смеялась сухим,полным отчаяния смехом. — Вот уже полгода он — мой любовник,и сейчас я иду к нему. Скажу, что теперь ему не нужно больше пря­таться от женщин, потому что я останусь с ним навсегда.

В полутьме я глядел на Гвендолен широко рас­крытыми глазами.

— Я тебе не верю, — произнес я, но я верил, ве­рил… — Ты хочешь сказать, что наряду с осталь­ными..? Ты, моя жена?!

– И во время рейдов Стюарта с Дереком в клубе не оказывалось, что, конечно, может быть простым совпадением.

– Но Несс так не думает?

— Я стану женой Рива. Одна я понимаю его, я единственная, перед кем он может излить свою ду­шу. Он сам мне об этом сказал перед отъездом.

– Я бы предположила, что Блум мог похвастаться этим или хотя бы проболтаться.

– О том, что их предупреждали?

— Только он никуда не уезжал. — У меня перед глазами, будто лужа крови, разлилось багровое пятно. — Дура! — заорал я на нее. — Неужели ты не видишь, что это он от тебя скрывается, от тебя? И сделал он это, чтобы отделаться от тебя, как прежде отделывался от других. Любит тебя? Да он же тебе сроду ничего не дарил, даже фотографии. Если ты пойдешь туда, он тебя не впустит. Уж если он кого не впустит , так это тебя.

Шивон снова кивнула, глядя Ребусу в глаза.

– И ты наверняка считаешь, что предупреждал их именно папаша Шенкли?

— Я еду к нему! — вскричала она и попыталась открыть дверцу машины. —Я ухожу к нему, буду жить с ним, а тебя и видеть больше не желаю!

– Он это практически признал.

Кончилось все тем, что я один поехал домой. Желание Гвендолен исполнилось — она так меня больше и не увидела.

– Но он служил в Глазго.

Когда она не вернулась и к одиннадцати, я по­звонил в полицию.

– Значит, его самого предупреждал кто-то, кто служил здесь, в Эдинбурге. – Кларк помолчала. – Джон, ты случайно не был тогда знаком с Алексом Шенкли?

Меня попросили прийти в участок и заполнить анкету на пропавших без вести, но особого значе­ния моим опасениям не придали. Очевидно, когда исчезает женщина в возрасте Гвендолен, в по­лиции считают само собой разумеющимся, что она сбежала с другим мужчиной. Однако полиция не на шутку встревожилась, когда на утро сторож парка обнаружил в кустах тело Гвендолен — ее задушили.

Ребус натянуто улыбнулся.

Это было в четверг. Полиция хотела знать, к ко­му это так далеко от дома направлялась Гвендолен. Меня попросили назвать адреса и фамилии всех на­ших друзей. С кем мы водили знакомство в районе Кенсингтона, Паддингтона и Бейсуотер — и вооб­ще в окрестностях парка? Я ответил, что таких у нас нет. На другой день мне задали тот же самый вопрос, и я, будто только что вспомнив, сказал:

– Шивон, ты сама знаешь, что представляет собой наша работа. Банды, наркотики, насилие… сети, связи, цепочки. В убойном отделе все объединялись в компании и делились новостями.

– Ты дружил с Алексом Шенкли?

— Разве что Рив Бейкер. Романист, вы его зна­ете.

– Мы время от времени оказывали друг другу кое-какие услуги. – Ребус поднялся и подошел к окну с незадернутыми занавесками. – Еще до того, как у меня появился Брилло, я часто спускался по вечерам к Медоус-парку. Поздно, уже когда пабы закрывались. Я стоял там, посреди всего, и слушал ночь. Тебе известно, что город можно услышать? Если натренировать слух? Но иногда одной способности слышать недостаточно.

– Алекс Шенкли не просил у тебя помощи, когда исчез Стюарт Блум?

И назвал им его адрес.

– Просил, ты же сама понимаешь. Ему не хотелось светить имя сына. Я поговорил с парой опытных писак, изложил свои доводы…

– Пообещал им кое-какие милости, если они исполнят просьбу?

— Но Бейкера сейчас нет в городе, уехал на три недели. И раньше завтрашнего дня не вернется.

– Qui pro quo, Шивон, – совсем как у тебя с Лорой Смит. В те времена лэптопные воины еще не расплодились; проще было отследить, какие новости публикуются, какие слова произнесены, а какие остались несказанными. Неужто это было всего двенадцать лет назад? А кажется, что в другом веке.

– Джон. Наручники.

Что произошло потом, я знаю из показаний, данных на суде — на суде над Ривом по обвинению в убийстве моей жены. В субботу утром полиция нагрянула к нему на квартиру. По-моему, сначала они его совсем не подозревали. Сведения почерп­нутые из криминальных романов, подсказали мне, что полиция попытается выудить у Рива как можно больше фактов о нашей с Гвендолен личной жизни.

Ребус покачал головой:

– Это не Алекс Шенкли. Он полжизни расследовал убийства. Сообразил бы, что наручники будут просто орать, что в дело замешана полиция.

– А Чаггабуги тоже бы сообразили?

К несчастью для Рива, полиция уже опросила кое-кого из его соседей. Все они считали, что он действительно уехал. Молочник и мальчишка-га­зетчик были в этом уверены. Поэтому когда пол­иция стала его допрашивать и он узнал, почему именно, он впал в панику. Сказать, что уезжал во Францию, он не осмелился — полиция без особого труда доказала бы лживость подобного утвержде­ния. Вместо этого он рассказал правду: он прятал­ся, чтобы избежать знаков внимания одной дамы. Какой именно? Это Рив сообщить отказался, зато это с удовольствием сделала соседка этажом выше. Она неоднократно видела как Гвендолен навещала Рива днем, слышала, как они ссорились. Гвендолен утверждала, что любит его и жить без него не мо­жет, а он кричал, что не допустит, чтобы им помы­кали, и что он пойдет на все, чтобы избавиться от ее посягательств на его свободу.

– До некоторой степени. – Ребус снова сел на стул, сжимая бутылку в руке. – А не может так быть, что наручники здесь, чтобы отправить нас искать ветра в поле? И наручники, и овраг?

Алиби, подтверждающего его непричастность к совершенному вечером в саду преступлению, у Ри­ва, разумеется, никакого не было хотя и судья, и присяжные имели возможность убедиться в том, что Рив сделал все возможное, чтобы его себе обес­печить. Писатели, как известно, дают волю своему воображению, только они забывают о том, с какой скурпулезностью и дотошностью работает по­лиция. А у полиции вещественных доказательств его вины было более чем достаточно. Три основные улики, предъявленные на суде: яркая спортивная куртка Рива без пуговицы на рукаве, упомянутая пуговица и прядь волос Рива. Пуговицу обнаружи­ли рядом с телом Гвендолен, а волосы — на ее пальто.

– А зачем сковывать не запястья, а лодыжки?

Не зря, выходит, я читал детективы, хотя с тех пор не прочел ни одного. Вероятно, после подобно­го люди уже их не читают.

– Отсылаю тебя к моему предыдущему ответу. – Ребус извлек из кармана упаковку жвачки. – Предполагается, что каждый раз, как мне захочется курить, я должен пожевать эту пакость. Но я уже по опыту усвоил: у пива от них делается странный вкус. – После этих слов Ребус опустошил бутылку и сунул в рот подушечку жвачки.

– Сколько у тебя выходит в день? – спросила Шивон, наблюдая, как он жует.



– Двадцать. Это ирония была или что?

– Не знаю. – Шивон улыбнулась. – Джон, если выплывет, что ты ставил под удар полицейские операции…

– Тем, что предлагал двум молодым людям не посещать в определенные дни некий клуб?

– Полиция во время этих рейдов так ничего и не обнаружила. Не потому ли, что кто-то кому-то шепнул словечко?

– Или потому, что клуб был чист как стеклышко. В тот год ходил нехороший товар, у нескольких ребят случилась передозировка, один парнишка умер. Потому эти рейды и происходили – не только в “Бродягах”, а вообще по всему Эдинбургу. Дилеры на время притихли, дело сделано. – Ребус задумался, движения челюстей стали медленнее. – Думаешь, кто-то намекнул АКО насчет нас с Алексом Шенкли?

– Понятия не имею.

– Малькольм не говорил?

– Он не знает, что я в курсе про его встречу с Чаггабугами.

– А ты откуда в курсе?

– У меня свои источники.

– Снова Лора? – Ребус усмехнулся. – За несколько месяцев до исчезновения Блума Стил и Эдвардс приложили руку как минимум к паре визитов в “Бродяг”. А потом работали по делу о пропавшем без вести. Если бы они обнаружили, что я дружил с Алексом Шенкли, то сложили бы пазл, а получившуюся картинку припрятали бы на будущее.

Шивон уловила, к чему он клонит:

– А еще они в курсе, что ты, я и Малькольм дружим, и сказали бы ему, что если он окажет им услугу, они не дадут хода информации.