Солнце пробивалось сквозь щели в старых ставнях, оставляя на потолке золотые полосы и ими же раскрашивая коричневое одеяло. Первое, что увидел Филипп, проснувшись поздним воскресным утром, была нить солнечного света, растянувшаяся на его руке, лежащей на покрывале. Он отдернул руку и, перевернувшись на бок, потянулся к Сенте. Сенты не было. Она ушла.

Она удивила его опять. Он сел в постели, уже охваченный страхом того, что она его бросила и он никогда не встретится с ней, как увидел на подушке записку:


«Скоро вернусь. Мне нужно было уйти, это важно. Дождись меня.
Сента».


Почему она не написала «с любовью»? Какая разница. Она же оставила записку. Дождаться? Да он прождал бы целую вечность!.

На часах было начало двенадцатого. Просто обычно Филипп всегда недосыпал, никогда не спал больше пяти-шести часов. Неудивительно, что он так устал и заснул как убитый. Даже вроде бы окончательно проснувшись, он был еще сонный и лежал и думал о Сенте, успокоенный и счастливый, потому что сознание его, занятое Сентой, было свободно от тревог и страхов. Но что-то не давало остаться беззаботным: прокралась мысль о Черил. Вдруг чудовищность увиденного поразила Филиппа. Он испытал тогда сильное потрясение — теперь оно прошло. Он сразу же почувствовал, что нельзя это так оставить, нельзя притворяться, что ничего не видел, надо поговорить с Черил. В противном случае когда-нибудь неизбежно позвонят из полиции и сообщат, что Черил арестована по обвинению в краже. Может, лучше сначала рассказать обо всем матери?

Филипп уже не мог просто лежать на кровати. Он встал, сумел кое-как умыться в грязном углу, где был туалет и капающий, перевязанный тряпьем медный кран над ванной. Вернувшись в комнату, Филипп отворил ставни и открыл окно. Сента говорила, что держит окна запертыми, чтобы не залетали мухи. Да, как только оконная рама поддалась, большая мясная муха прожужжала мимо щеки Филиппа. Но что поделать: в комнате ведь просто невозможно дышать. Стоял погожий сияющий летний день — невероятно после такой промозглой пасмурной недели. Короткие тени на бетоне были серыми, а солнечный свет — обжигающим и ослепительно белым.

Затем произошло нечто новое, что взволновало Филиппа и принесло ему огромное удовольствие: он заметил, как Сента подходит к дому. На ней были джинсы и кроссовки — что-то из ряда вон выходящее, он же никогда не видел Сенту в брюках. Узнал бы он ее, не наклонись она к ограде и не посмотри сквозь прутья? Она просунула между ними голову, потом в тоске протянула Филиппу руку тыльной стороной ладони, будто хотела взять его руку в свою. Потом отдернула ее и спустилась по ступенькам. Внимательно вслушиваясь, Филипп различал каждый ее шаг: Сента идет по коридору, вниз по проходу, вниз по лестнице.

Вошла она неторопливо. Закрыла за собой дверь с чрезмерной осторожностью, словно в доме все спят. Филипп подумал, можно ли говорить о белокожем человеке, на щеках которого никогда не проступает румянец, что он бледен. Кожа Сенты казалась зеленовато-серебристой. Кроме джинсов и кроссовок на ней была какая-то свободная хлопковая блузка темно-красного цвета с черным кожаным поясом. Волосы под плоской вельветовой мальчишеской кепкой были заплетены или завязаны на макушке. Сента сняла кепку, бросила на кровать и встряхнула волосами. В мутном грязном зеркале Филипп видел, как она смотрит на него, как губы ее расплываются в улыбке, видел ее спину, волосы, спадающие на плечи огромным серебряным веером.

Сента протянула ему руку, он взял ее ладонь в свою и потянул к себе, к краю постели. Она откинула волосы, повернулась и приблизила свое лицо к нему, поцеловала в губы, довольно холодные для такого теплого дня.

— Где ты была, Сента?

— Ты ведь не волновался, Филипп? Прочитал мою записку?

— Конечно, да, спасибо, что оставила. Но ты так и не ответила, куда ходила, а написала только, что это очень важно.

— Да, важно. Это было очень важно. Ты не догадываешься?

Почему он сразу подумал о Черил? Почему предположил, что Сента была у сестры и сказала ей о том, о чем он предпочел бы промолчать? Филипп не ответил. Сента говорила тихо, почти касаясь губами его кожи.

— Я уезжала, чтобы сделать то же, что ты сделал для меня. Я доказала свою любовь к тебе, Филипп.

Странно, как от любого упоминания об этих поступках друг для друга ему становилось не по себе. Не просто не по себе — он чувствовал отвращение, желание сразу же отпрянуть, отдалиться. В те несколько секунд Филипп подумал: она, наверное, собирается навязать мне свою философию, но я тоже научу ее своей, пора прекратить эти фантазии.

— Правда? Тебе не нужно мне ничего доказывать.

Но Сента никогда не слышала того, чего не хотела.

— Я сделала то же, что ты. Я убила человека. Вот почему я ушла так рано. Знаешь, я специально тренировалась, чтобы вставать, когда захочу. Я проснулась в шесть. Пришлось встать чуть свет, потому что ехать далеко. Филипп будет беспокоиться, подумала я, оставлю ему записку.

Несмотря на бурю растущего негодования, Филиппа тронуло это тепло и доброта и забота о нем. Он ощущал что-то удивительное, но в то же время пугающее. Сейчас Сента любит его сильнее, чем до разрыва, ее любовь неизменно крепнет. Он осторожно взял ее лицо в свои ладони, чтобы снова поцеловать, но она вырвалась.

— Нет, Филипп, ты должен меня выслушать. То, что я скажу, очень важно. Я ехала в Чигвелл — на метро, понимаешь, это же очень далеко.

— В Чигвелл?

— В общем, да. В Грэндж-Хилл, это следующая станция. Она ближе всего к дому Арнэма. Ты уже догадался, да? Я убила для тебя Джерарда Арнэма. Я убила его сегодня в восемь утра.

Глава 12

Он и вправду поверил ей, наверное, на какую-то долю секунды, но время это показалось вечностью. Филипп был потрясен, и с головой произошло что-то странное: появился гулкий звон в ушах, краснота и вращающиеся круги перед глазами. Когда разум вернулся к нему, он немного успокоился. Дурак, говорил он себе, дурак. Ты что, до сих пор не понял, что она живет в мире фантазий?

Филипп облизнул пересохшие губы, слегка встряхнулся. Сердце тяжело стучало и как будто билось о ребра. Сента, как ни странно, не замечала ни этих сотрясений, ни его попыток найти опровержение страшным словам и ухватиться за действительность, ни трещин в рассуждениях, из которых лезли наружу и ухмылялись жуткие кошмары.

— Я за ним следила. Два раза на прошлой неделе я ездила в тот дом, который ты мне показывал. Я узнала, что по будням он каждое утро ходит гулять с собакой в лес. Я подумала, что он ходит туда и по воскресеньям, но чуть позже, — так оно и оказалось. Я ждала его в лесу, спрятавшись за деревом, и увидела, как он идет с собакой.

Если какие-то сомнения в том, что все это выдумка и оставались, то последняя фраза Сенты рассеяла их полностью. Джерард Арнэм с собакой! Филипп вспомнил, как в тот роковой день мать сказала, что Джерард не любит собак, поэтому не стоит брать с собой Харди. И тогда Филипп решил задать Сенте вопрос, как полицейский, который пытается нащупать то, чего лжец, возможно, не продумал.

— С какой собакой?

— Маленькой такой, черной, — последовал незамедлительный ответ: подробности были у нее наготове. — Скотч-терьер, так они называются? Будь это большой свирепый доберман, Филипп, я, наверное, не смогла бы сделать того, что сделала. Я выбрала Арнэма потому, ну, потому что он твой враг. Ты говорил об этом, вот и я остановилась на нем.

Филипп захотел спросить, как выглядит Арнэм, но вспомнил, что было в предыдущий раз, когда он усомнился в правдивости слов Сенты, и стал думать, как сформулировать вопрос по-другому.

— Знаешь, интересно, что девушка, если встретит в лесу незнакомого мужчину, сильно испугается, — продолжала Сента, — а мужчина ничуть не боится, когда к нему подходит девушка. Я подошла, держась за глаз, сказала, что что-то в него попало, он болит и я ничего не вижу, что мне страшно. Хитро я придумала, да?

— Он ведь очень высокий, — Филипп гордился собой: он помнил подобный ход в каком-то телесериале. — Ему, должно быть, пришлось нагнуться, чтобы заглянуть тебе в глаз.

— Да, пришлось, пришлось, — Сента закивала довольно. — Он нагнулся и поднял мое лицо к свету, чтобы посмотреть, что там в глазу. — Тут Филипп улыбнулся, ведь догадка его подтвердилась: Арнэм-то не выше пяти футов росту, а то и ниже. — Он стоял ко мне так близко, как ты сейчас. Я знала, куда нанести удар. И вонзила стеклянный кинжал ему в сердце.

— Что вонзила? — переспросил Филипп, чувствуя, что его уже забавляет эта изобретательность.

— Неужели я никогда не показывала тебе свой венецианский кинжал? Он из муранского стекла, острый как бритва. Когда вонзаешь его, рукоятка отламывается и остается только след. Жертва даже не истекает кровью. У меня было два таких, но первый я использовала на что-то еще, теперь вот и второго нет. Я купила их в Венеции, когда путешествовала. Но мне жаль собаку, Филипп. Она подбежала к мертвому хозяину и заскулила. Это было ужасно.

Он никогда не был в Венеции, мало знал об этом городе и еще меньше — о муранском стекле. Пришлось сдержаться, чтобы не спросить, надела ли Сента карнавальную маску с клювом и черный плащ.

— Завтра сообщение об этом будет во всех газетах, — говорила она, — я их не часто просматриваю, но завтра обязательно куплю какую-нибудь, чтобы прочитать. Нет, не так! Я лучше поднимусь к Рите и Джейкопо и посмотрю новости по телевизору.

Но сначала она примет у них ванну. Крови скорее всего нет, но в любом случае она не чувствует себя чистой после того, что совершила. А чтобы кровь была не видна, она надела темно-красную блузку. Если пятна и есть, но, наверное, совсем мелкие: Сента тщательно осмотрела все вещи, пока ехала в поезде.

Филипп пошел за ней наверх, сначала на первый, потом на второй этаж. Раньше он никогда не был в этой части дома. Там то же безнадежное запустение, убожество и пыль. Он окинул взглядом комнату: незаправленная кровать завалена пластиковыми мешками, из которых торчит одежда. У стен громоздятся картонные коробки из-под банок с консервами. Мухи, жужжа, вьются вокруг лампочек, на которых нет абажуров. Сента пошла в ванную — там стены и потолок были ярко-зеленые, а линолеум разноцветный. Снятую одежду она бросила в кучу на пол.

Произошло непредсказуемое: Филипп обнаружил, что не испытывает к ней никакого влечения. Он смотрел на раздетую, несомненно красивую девушку — и ничего не чувствовал. Она была даже не как картина, даже не как фотография — она была так же асексуальна, как каменная Флора. Филипп закрыл глаза, потер их кулаками, снова открыл и посмотрел, как Сента погружается в воду — и опять ничего не ощутил. Лежа в ванне, Сента рассказывала, как возвращалась на метро, как сначала боялась, что за ней кто-то следит, как потом ею овладела навязчивая идея, будто где-то на одежде есть пятно, как она рассматривала свои пальцы, ногти. Филиппу стало страшно, и с этим ничего нельзя было поделать. Сента говорила о том, к чему он испытывал особенное отвращение, — о преступлении, о том, что показывают в триллерах, об омерзительном насилии.

Не в силах оставаться с ней в ванной, Филипп пошел бесцельно бродить по комнатам. Сента позвала его ласково, но так, словно ничего между ними не было, словно он обычный гость.

— Пойди посмотри на последний этаж, я там когда-то жила.

Филипп поднялся наверх. Помещения там были меньше и теснее, потолок скошен. На этаже располагались три комнаты, без ванной, но с уборной и небольшой кухней, где в углу стояла очень старая плита, а еще была ниша, в которой, возможно, когда-то помещался холодильник. Все окна закрыты, и на одном из подоконников стояла зеленая винная бутылка — та, которую видно с улицы. Из-за духоты и пыли создавалось впечатление, что окна здесь не открывали месяцами, годами. Солнце светило ярко, но казалось, что оно очень далеко: грязное стекло висело пеленой тумана между комнатой и миром снаружи. Крыши Куиннс-парка и Кенсала выглядели как выцветшие или засвеченные фотографии.

Филипп поднялся наверх не просто так. Он пришел побыть наедине с болью и страхом, но теперь отвлекся и прохаживался по этажу в каком-то изумлении. Грязь поражала, хотя к мусору в этом доме он вроде начал привыкать, запах стоял густой, где-то пахло горелой резиной, где-то — рыбой и чем-то сладким; в уборной с побуревшим унитазом вонь была резкой и кислой, как от гнилого лука. Но на этаже есть комнаты, это — жилье. Филипп по привычке обратил внимание на большие шкафы с дверями, обшитыми панелями, половицы, раковину из нержавеющей стали, карниз для занавесок и кое-что из мебели.

Сента позвала его. Спустившись, он спросил:

— Почему ты переехала в подвал?

Она засмеялась, как всегда мелодично:

— Ах, Филипп, видел бы ты свое лицо! Ты, кажется, меня осуждаешь, — Сента постаралась улыбнуться, — но мне не нравилось подниматься так высоко по лестнице. Да и что делать со всеми этими комнатами?

Она вытерлась, надела серебристое платье с серым цветком, и они отправились обедать. Доехали до Хэмпстеда и уселись в летнем кафе, где ели булочки, сыр, салат и пили игристое розовое «Ламбруско». Потом пошли гулять по парку, и Филипп тянул время, чтобы отдалить возвращение на Тарзус-стрит. Он чувствовал, что вряд ли сможет заниматься с ней любовью. Он был опустошен: то, что казалось большой любовью, пропало, исчезло. И чем больше говорила Сента — а говорила она обо всем подряд: о богах и людях, о магии, об убийствах, о том, что общество называет преступлением, о себе, о нем и об их будущем, о своем прошлом, об игре на сцене — тем хуже становилось Филиппу. Его холодная ладонь вяло лежала в ее теплой руке.

Филипп предложил пойти в кино, в «Эвримен» или «Скрин» в Бакхерст-Хилле, но Сента хотела домой. Она всегда хотела к себе. Ей нравилось сидеть взаперти под землей. Не потому ли она переехала в подвал, что наверху чувствовала себя слишком уязвимой?

Они легли рядом, и Сента заснула. Филипп вздохнул с облегчением, хотя и понимал, что оно временное. Он обнял Сенту и почувствовал, как в такт дыханию поднимается и опускается ее тело. Она живая. Но страсти в нем было не больше, чем если бы рядом лежала мраморная статуя в натуральную величину.



Теперь его очередь оставить записку. «Увидимся завтра. Спокойной ночи». Он еще не написал «с любовью», но напишет: «Со всей любовью, Филипп». Он осторожно встал, чтобы не потревожить ее сон, закрыл окно и ставни. Сента, лежащая на постели, очень красива: глаза закрыты, длинные медные ресницы покоятся на белой коже, как мотыльки, сомкнутые губы словно высечены из мрамора, с щербинками в уголках, как у Флоры. Он поцеловал ее и вздрогнул: ему показалось, что он целует смертельно больную или труп.

Перед уходом Филипп удостоверился, что ключи на месте, в кармане. Но в глухом резком звуке, с которым за ним закрылась входная дверь, он услышал что-то вроде финального аккорда. Впрочем, нет, ничего не закончилось. Все только начинается.

На самом деле Арнэм не был маленького роста. Нельзя назвать невысоким человека ростом метр шестьдесят. Это только Филиппу, который намного выше, может так казаться. Арнэму не нравились собаки, да, но теперь-то он женат. А если это собака жены? Может, его жена любит собак, и у нее еще до замужества был скотч-терьер. Если бы Арнэм женился на Кристин, они оставили бы Харди, нет никаких сомнений. Филипп думал обо всем этом по дороге домой. В гостиной он застал Фи с Дареном и Кристин. Они смотрели телевизор.

Сейчас будут новости, короткий воскресный выпуск. Филиппа уже подташнивало. Сам бы он не стал включать телевизор, он не хочет ничего знать, но теперь уже поздно, надо остаться и все выяснить. Его тревогу усиливали постоянные восклицания Дарена, который подгонял диктора, чтобы тот побыстрее все отчитал и перешел к новостям спорта. Об убийстве не сообщили, вообще ни об одном, и Филиппу полегчало. Он спросил себя, можно ли быть таким глупым и хотя бы на минуту поверить в то, что Сента кого-то убила, Сента — маленькая, хрупкая, с детскими пальчиками!

— Черил говорит, ты ухаживаешь за Стефани? — спросила Фи, закуривая. От дыма Филиппа затошнило. — Это правда?

— Это ее фантазии, — ответил он. — А ты, значит, видела Черил?

— А что в этом удивительного? Она здесь живет.

Филипп собирался поговорить о Черил с Фи. Старшая сестра — самый подходящий человек. Но не сейчас, не сегодня. Он сделал себе бутерброд с ветчиной, выпил чашку растворимого кофе и вызвался прогуляться с Харди по кварталу. Пес бежал впереди, и Филипп вернулся к мыслям об Арнэме. Вот Арнэм лежит мертвый, а его собачка скулит над остывающим телом. Беда в том, что Сента описала эту сцену слишком ярко, смакуя подробности. А он теперь думал об этом и не мог ничего с собой поделать. Кошмары поселились в его сознании. Ночью ему снились стеклянные кинжалы. Вот он в Венеции, бредет по набережной, сворачивает за угол и видит, как на какого-то мужчину набрасывается некто в плаще и в маске, замахивается кинжалом, идеально, зловеще прозрачным, вспыхивающим в лунном свете. Убийца исчезает, Филипп бросается к упавшему навзничь человеку, рука которого свисает над темной водой. Ищет рану, но там, куда вонзился нож, ничего нет — только что-то вроде царапины от кошачьих когтей. Однако мужчина мертв, и тело его быстро остывает.



Всю прошлую неделю Филипп не читал газет. Он не хотел знать, нашла ли полиция убийцу бродяги Джона Сиднея Крусифера. Стараясь вычеркнуть эту историю из памяти, он избегал всего, что могло быть связано с этим делом, любого источника, который мог раскрыть какие-то подробности. Телевизор он и так почти не смотрел с тех пор, как помирился с Сентой, а теперь еще и понял, что не поставил в машину новую магнитолу только потому, что не хотел слушать выпуски новостей.

Это страусиное поведение допустимо, когда на карту поставлено что-то несущественное. Но сегодня нельзя проигнорировать газеты, необходимо узнать обо всем наверняка. По пути в Хайгейт, где «Розберри Лон» проектировала две ванные комнаты в доме одной актрисы, Филипп остановился и купил в киоске три утренние газеты. Машина стояла в неположенном месте, но ему не терпелось узнать новости как можно скорее. Нужно только быть начеку и не пропустить момент, когда покажется полицейская машина.

За воскресенье произошло два убийства, одно в Вулверхемптоне, другое в Хэно-Форест, Эссекс. Каждая из трех газет приводила подробности, но ни одна не предлагала никаких версий. Окажись убитые женщинами, в особенности молодыми, все было бы иначе. Но это были мужчины — газетам они не так интересны. Имя убитого в Хэно-Форест не называлось, указан был только его возраст — за пятьдесят. Тело нашел лесник. Ни в одной из газет не писали о причине смерти или о способе убийства.

Филипп ехал к дому Оливии Бретт — молодой актрисы, получившей феноменальную популярность благодаря роли в одном телесериале. Ее постоянно приглашали сниматься. Она была очень худая, почти тощая, с волосами, покрашенными в такой же цвет, как у Сенты, но более короткими, более тонкими и не такими блестящими. Оливия была лет на десять старше Сенты, но из-за толстого, как блин, слоя макияжа выглядела еще старше. Она спросила Филиппа, как его зовут, обращалась к нему по имени, еще говорила ему «дорогой» и попросила называть ее Олли: все ее называют именно так. О, она обожает ванные комнаты, которые делают в «Розберри Лон»: это лучше, чем все, что она видела в Беверли-Хиллз. Ей безумно нравится цвет, цвет — вот что делает жизнь стоящей. Не хочет ли он чего-нибудь выпить? Она-то не будет, она пьет только «Перье», потому что толстеет так стремительно, что скоро ей будут предлагать исключительно роли тучных бабушек.

Чувствуя, как голова идет кругом от всех этих разговоров, Филипп, отказавшись от угощения, поднялся наверх, чтобы взглянуть на те две комнаты, из которых предстояло сделать ванные. Это всего лишь предварительный осмотр, еще рано делать даже замеры. Филипп стоял в одной из них, уже используемой в качестве ванной комнаты, изучал старомодную обстановку и выглянул в окно. Внизу, раскинувшись у подножия северных холмов, лежал Лондон. Чигвелл ведь к Лондону относится, не к Эссексу? Он вспомнил, что на Центральной линии метро есть станция «Хэно». Сента упоминала лес. Она его имела в виду — Хэно-Форест? Это и есть тот перелесок около дома Арнэма?

Убитому мужчине лет примерно столько же. Сенте, такой миниатюрной, человек ростом пять футов может показаться высоким. Ну прекрати, сказал себе Филипп, прекрати. Это все ее фантазии, выдумки. С тем же успехом можно считать сон про мужчину, заколотого стеклянным кинжалом, явью. Да и где Сенте взять стеклянный кинжал? Такие вещи нельзя купить легально. Тихий голос шепнул ему: но она ведь что-то выдумывает, а что-то нет, ты же сам знаешь. Она действительно окончила театральный институт — но не Королевскую академию драматического искусства. Она действительно путешествовала — но не так много и далеко, как рассказывала.

Оливия Бретт куда-то ушла, а у лестницы Филиппа уже ждала экономка с суровым лицом — чтобы проводить, как она выразилась, «из помещения». Это не Арнэм, говорил себе Филипп, ты же знаешь, это не он, что ты нервничаешь по пустякам. Единственный выход сейчас — выбросить все из головы, забыть об этом точно так же, как о Крусифере. Не покупай вечером газету, не смотри новости. Если хочешь с этим справиться, то должен показать ей, что ее выдумкам никто не верит, что фантазировать — это несерьезно и что сам ты не будешь ничего сочинять и потакать ее фантазиям. Нельзя было допускать этого.

Но стоит вспомнить, что происходило, когда он возражал, когда старался не поддаваться: она не желала его видеть. А будет ли он огорчен, если Сента не захочет с ним встречаться? От этого чудовищного, предательского сомнения Филиппа бросило в холод. Невозможно любить кого-то так, как он любил Сенту, а потом в пять минут потерять интерес только из-за лжи и какой-то выдумки. Ведь так? Ведь так?

В тот вечер у него не было мысли не поехать на Тарзус-стрит. Двигаясь по холму Шут-Ап, он говорил себе, что теперь знает, почему плохо лгать и фантазировать: это приносит слишком много неприятностей, страданий и боли. Он купил Сенте вина и шоколадных конфет. Это уже взятка, Филипп чувствовал это.

Проезжая по Сизария-гроув, он вдруг обеспокоился судьбой Джоли. Бродяга никогда не оставлял свой пост на такое продолжительное время. А ворота церкви снова заперты, паперть пуста. Еще неделю назад ничто не остановило бы Филиппа, когда он мчался к Сенте. Теперь все по-другому. Он абсолютно готов и даже доволен отложить встречу на полчаса и отправиться на поиски Джоли.

Джоли говорил, что часто бывает еще и на Илберт-стрит. Эта длинная улица соединяла Третью авеню с Килбурн-лейн. Филипп двигался по ней, объезжая припаркованные машины. Был душный безветренный вечер, несомненно, предвещавший теплую ночь, такую, что Джоли с удовольствием спал бы на улице с не меньшим комфортом, чем в дверном проеме или на пустыре. Из-за стоящих вплотную машин увидеть тротуар было невозможно. Филипп припарковался и пошел искать бродягу. Джоли нигде не было. Филипп свернул с центральной улицы и попал в убогий мрачный квартал. Солнце уже садилось, оставляя на дымчато-сером небе красные полосы-перья. К Филиппу опять вернулось чувство, что его судьба зависит от Джоли. А тот исчез.

Филипп вернулся на Тарзус-стрит, и желание идти к Сенте пропало окончательно. Зачем он сказал, что кого-то убил? Почему же он был таким болваном? Он ведь описывал ей убийство так поверхностно, так небрежно, только чтобы отделаться, — любой бы понял, что история выдумана от начала до конца. Нет сомнений, Сента не поверила ему. Филипп переступал порог дома медленно, будто превозмогая усталость. Совсем как несчастный муж, возвращающийся домой к галдящим детям и сварливой жене.

Лестница в подвал была напоена ароматом китайских палочек. Он зашел в комнату. Ставни заперты, лампа включена. Невыносимо душно, а еще этот подавляющий пряный запах. Сента лежала на постели ничком, обхватив голову руками. Когда Филипп вошел, она вздрогнула. Он тронул ее за плечо и позвал. Сента медленно перевернулась на спину и посмотрела на него. Ее помятое лицо, залитое ручьями слез, сморщилось от рыданий. Подушка была мокрой, то ли от слез, то ли от пота.

— Я думала, ты не придешь. Я думала, ты больше не вернешься.

— Ах, Сента, я, конечно, вернулся, конечно, пришел.

Он обнял ее, прижал к себе, как напуганного плачущего ребенка. Что с нами произошло? Что мы натворили? Мы были так счастливы. Зачем мы все испортили ложью, этими играми?



Филипп пошел в библиотеку и стал искать в телефонном справочнике, где среди прочего были номера в Чигвелле, имя Джерарда Арнэма. Не нашел. Справочник не новый, поэтому телефона Арнэма в нем, естественно, нет: он же переехал не больше полугода назад. Можно, конечно, узнать и другим способом, но тут Филипп задумался: а что сказать, если трубку возьмет не Арнэм, а кто-то другой, например жена? Не спрашивать же, жив ли ее муж.

С тех пор как Сента сказала ему, что убила Арнэма, прошло три дня. За это время она стала другой, стал другим и он. Они поменялись ролями. Теперь дистанцию держал Филипп, а плакала и льнула к нему Сента. Она говорила, что убила ради него врага, а он, вместо того чтобы испытывать благодарность, ненавидит ее за то, что она совершила. Все было именно так, за исключением того, что Филипп прекрасно знал, что Сента не убивала Арнэма, а только придумала это. Копаясь в себе, он понял причину своей неприязни: Сента гордится тем, что убила кого-то особенно жестоко. Или не в этом дело? Может, он просто не уверен в том, что Сента не убивала, и в глубине души боится, что она действительно совершила преступление?

Филипп уже знал из газет, что в убитом в Хэно-форест опознали Гарольда Майерсона, пятидесяти восьми лет, технического консультанта из Чигвелла. То, что он из Чигвелла, — чистое совпадение, вот и все. Гарольд Майерсон не Джерард Арнэм. Арнэм ведь не может жить под двумя фамилиями, да он и моложе. А помимо этого убийства на Британских островах в прошлое воскресенье произошло только одно: в Вулверхемптоне двадцатилетнего парня зарезали в драке около паба.

Филипп знал обо всем этом, потому что просмотрел в понедельник три утренние газеты и вечернюю, во вторник купил и внимательно изучил еще три. Все свидетельствовало о том, что в воскресенье Сента ничего не совершила и Арнэм наверняка жив, а Филипп повел себя глупо, вообразил бог знает что. Тот, с кем ты знаком, не может убить. Это может сделать только человек из другого мира.

Филипп старался убедить Сенту, что виной всему тревога, просил ее снова обстоятельно рассказать ему всю историю, надеясь найти какую-то зацепку, нестыковку, обнаружить расхождения с первоначальной версией.

— Когда ты была у него? Ты говорила, что по утрам ездила в Чигвелл и следила за его домом?

— Я ездила во вторник и в пятницу, Филипп.

Он давился словами, но все-таки выговорил:

— Во вторник — это на следующий день после того, как я признался, что убил Джона Крусифера. Я приезжал вечером в понедельник и рассказал, что предыдущей ночью совершил убийство.

— Правильно, — сказала Сента, — и я поняла, что пора. Как только ты сделал это, я почувствовала, что нужно готовить свой план. Я очень рано встала, спала совсем мало, поехала туда на метро и начала наблюдать за домом. Я увидела, как женщина в халате открыла дверь и взяла с порога бутылку молока. У нее крупный нос и большой рот, спутанные волосы.

Филипп вздрогнул. Он вспомнил, как в витражном окне в виде герба увидел жену Арнэма. Сента, которая сидела рядом на постели, подогнув ноги и обвив руками его шею, прижалась к нему:

— Я прекрасно себя почувствовала, увидев ее. Я подумала: эта та женщина, на которой он женился, хотя должен был жениться на матери Филиппа. Ну и поделом ей, говорила себе я, ее муж умрет, а она останется вдовой. Нехорошо уводить чужих мужчин. Если кто-то попытается отбить у меня тебя, я убью, без всяких раздумий. Я расскажу тебе один секрет, связанный с этим, но не сейчас, позже. У меня не будет от тебя тайн, Филипп, и у тебя от меня тоже — никогда.

Арнэм вышел со своей собакой в восемь. Он дошел с ней до той рощи, завел туда, а потом повел назад. Это заняло двадцать минут. Но я не уехала, а продолжила наблюдать, и через некоторое время он снова вышел из дома, в костюме, с портфелем, а она, по-прежнему в халате, провожала его. Он поцеловал ее, и она обняла его вот так.

— И ты приезжала еще в пятницу.

— Да, Филипп, я приехала в пятницу, чтобы выяснить, всегда ли он там гуляет. Я подумала, вдруг собаку иногда выводит она, Воришка. Мне нужно было как-то называть их про себя. Тебе это кажется странным? Я звала его Джерри, ее — Воришка, а собачку — Уголек, потому что она черная. Я подумала, вдруг окажется, что Уголька по воскресеньям выгуливает Воришка. Тогда я просто так сюда промотаюсь и придется вернуться в понедельник, так ведь?

Филипп почувствовал, что не вынесет рассказа об ударе кинжалом. Когда Сента уже добралась до того, как подошла к Арнэму и сказала, что ей что-то попало в глаз, Филипп перебил и спросил, почему ей казалось, что за ней могут следить в метро.

— Все из-за старухи на платформе. Никогда в жизни я не ждала поезда так долго, а она все время на меня таращилась. Я подумала: на мне есть кровь? Но не увидела ни одной капли. Да и как можно заметить кровь, если на мне темно-красная блузка? А когда подошел поезд, я села, сняла кепку и распустила волосы. Старухи рядом не было, она ехала в другом вагоне, но вокруг стояли люди, и тогда, Филипп, я стала рассуждать: допустим, она приняла меня за парня, но окружающие могут подтвердить, что в вагоне ехала девушка, тогда все поймут, что здесь есть какая-то связь, и это покажется подозрительным. Ты не думаешь, что полиция сюда уже приехала бы? Приехала бы, да?

— Тебе не нужно бояться полиции, Сента.

— Нет, я не боюсь. Я прекрасно понимаю, что полицейские — всего лишь представители общества, правила которого ничего не значат для таких людей, как мы. Я не боюсь, но нужно быть начеку, нужно иметь алиби.

Если бы это не было так мерзко, то можно было бы усмотреть что-то комическое в том, как полиция выслеживает Сенту, такую крошечную, невинную, с большими одухотворенными глазами, мягкой чистой кожей, детскими ладонями и ступнями. Филипп обнял ее и начал целовать. Он гнал страшные мысли прочь. А может, он просто сумасшедший, на миг позволивший себе поверить этим искусным фантазиям? Тем не менее, открывая вторую бутылку вина и освобождая конфету — он купил вишню в шоколаде — от обертки из красной фольги, Филипп попросил Сенту вспомнить и рассказать поподробнее, как она следовала за Арнэмом от дома до того перелеска.

В подвале темнело быстрее, чем наверху. Здесь было еще и душно, запах пыли смешивался с ароматом масла пачули. В этот час при слабом свете большое зеркало, висящее на стене, выглядело как зеленоватая водная гладь, отражения на которой были нечеткими. На зеркале обнаружилось жирное, как будто перламутровое, полупрозрачное пятно. Кровать со смятыми коричневыми простынями, подушками и одеялом напоминала скорее холмистую местность с глубокими лощинами. Филипп остановил Сенту, когда она собралась включить лампу, и привлек к себе, скользя руками под тонкой черной юбкой, свободной марлевой блузкой. Ее кожа была гладкой и нежной, как теплый шелк. В темноте, разбавленной лишь слабым зеленоватым светом, пробивавшимся сквозь полузакрытые ставни, Филипп представлял себе Сенту такой, какой она была до всех страшных признаний, такой, как в те два раза в его постели.

Так, и только так, закрыв глаза, можно было заниматься с ней любовью. Теперь фантазировать учился он.

Посреди ночи Филипп проснулся. Вообще он заранее решил, что сегодня не поедет домой. По меньшей мере раз в неделю Филипп не ночевал дома, а как раз вчерашний вечер и ночь он провел с матерью. Но дело было в том, что у него уже появилась привычка вставать, одеваться и тихо уходить. И вот он проснулся, хотя идти никуда не нужно.

Сента спала рядом. Желтый свет уличных фонарей падал на ее лицо и делал серебристые волосы медно-золотыми. Форточка была отворена, и ставни приоткрыты. Раньше в это время наверху играла музыка и танцевали, но теперь Рита и Джейкопо куда-то уехали. Старый, понемногу ветшавший дом с замусоренными, загроможденными и захламленными комнатами на последнем этаже был пуст — только Филипп и Сента. Она дышала ровно и почти бесшумно, ее полураскрытые губы были бледны, как морская раковина.

Филипп закрыл ставни и сходил налить себе стакан воды из перевязанного медного крана. Когда он вернулся, Сента уже проснулась и сидела в постели, накинув на плечи белую шаль с бахромой. Теперь горел свет, яркий и резкий. Из-за дыр в пергаментном абажуре на потолке был пятнистый узор. Сента, должно быть, поставила лампочку помощнее, и непривычно освещенная комната предстала во всех подробностях запустения: пыль на деревянном полу, как пух, собравшаяся в серые комочки по плинтусам, паутина, темные залежи песка на карнизах, плетеный стул с вылезшими прутьями, потемневшие застарелые пятна и капли на ковре и подушках. Я должен вытащить ее отсюда, думал Филипп, так жить нельзя. Теперь, когда включили свет, пробудилась от сна и зажужжала вокруг липкого горлышка бутылки муха. Сента сказала:

— Я проснулась. Хочу тебе кое о чем рассказать. Помнишь, я говорила, что у меня есть один секрет, который я раскрою позже? Насчет того, как женщины уводят мужчин.

Филипп лег. Ему хотелось только спать. Он понимал, что до того момента, когда нужно будет проснуться, вылезти из кровати, кое-как умыться, одеться и поехать на работу, осталось всего пять часов. Но думать о какой-то ничтожной ерунде, о том, что он забыл взять чистые трусы и майку, сейчас было нелепо. И нелепо вдвойне после того, что заявила Сента:

— Ты же знаешь, Филипп, что ты у меня не первый, да? Как жаль, что я не сохранила себя для тебя, но прошлого не воротишь. Даже Бог не может изменить ход истории — ты знаешь об этом? Даже Бог. Я была влюблена в одного человека, по крайней мере, мне так казалось. Теперь я понимаю, что на самом деле не любила его, сейчас-то я знаю, что такое любовь на самом деле…

Этот человек — нет, в общем-то, мальчик, еще мальчик… Появилась девчонка, которая собиралась отбить его у меня, и на какое-то время ей это удалось. Он, может, и вернулся бы в конце концов, но я не приняла бы его. Нет, после нее — нет. И знаешь, Филипп, что я сделала? Я убила ее. Это моя первая жертва. Я потратила на нее свой первый кинжал из муранского стекла.

Она сумасшедшая? Или издевается? Что же у нее в голове, если ей так нужно выдумывать подобные сказки?! Чего она добивается?

— Сента, выключи свет, — сказал он. — Мне нужно поспать.

Глава 13

На лестнице пахло тухлыми яйцами. Значит, Кристин начала утро с химической завивки. Филипп где-то читал, что обоняние у собак в миллионы раз тоньше, чем у людей. Если вонь так бьет ему в нос, то страшно подумать, что же чувствует Харди. Пес лежал на площадке у лестницы и слабо завилял хвостом, когда Филипп прошел в ванную. Каждый раз, видя Харди, он вспоминал о собаке, которая, как утверждала Сента, была у Арнэма и которую она звала Угольком.

Филипп чувствовал переутомление. Будь у него возможность, он вернулся бы в постель и проспал еще сутки. «СБП», как говаривал его отец. «Слава богу, пятница!» Черил уже побывала в ванной и вытерлась не только своим, но и его полотенцем. Филипп мысленно вернулся к тому вечеру, когда увидел, как сестра что-то крадет на Голдерс-грин. А он ведь так и не предпринял никаких действий. Его голова занята только Сентой. Сентой, которая преследовала и изматывала его.

Прошлой ночью он почти решил не ехать на Тарзус-стрит, но в конце концов поехал. Филипп представил себе состояние Сенты, вспомнив, каково ему было, когда она его бросила. Он не мог выдержать ее слез, страданий. Подвальная комната его угнетала, и он вывел Сенту на улицу, надеясь поцеловать ее и оставить, чтобы она вернулась к себе одна. Но начались рыдания и мольбы, и он пошел с ней в дом, и выслушал все, о чем она рассказывала. А она твердила об этих Аресе и Афродите, о том, что они с Филиппом избранные, о могуществе и том, что не нужно жить по законам, созданным людьми. Любовью они не занимались.

Теперь, оставшись наедине с собой, он опять задался вопросом, что же дальше. Нужно освободиться от навязчивых идей, приводящих в ужас: собака, кинжал, станция метро. Надо разогнать их и начать думать об их с Сентой будущем. Но есть ли оно? Филиппа больно кольнула мысль, что он так и не рассказал матери и остальным членам семьи о Сенте, как собирался. Пока она не испортила их отношения ложью об убийстве, он ощущал крайнюю необходимость с кем-то поделиться своим счастьем, мечтал, чтобы другие о нем узнали, хотел, чтобы его любовь стала открытой, а намерения — очевидными.

Филипп пошел вниз. Весь дом насквозь пропах теми зловонными веществами, которые использовала Кристин, хотя дверь на кухню была закрыта. Кто может себе представить, что в такой обстановке можно завтракать. Он открыл дверь, поздоровался с пожилой женщиной, чьи белоснежные волосы Кристин накручивала на синие пластмассовые бигуди.

— Я знаю, что это не самый приятный запах, но я уйду через десять минут.

— И я тоже, — отозвался Филипп.

Банка с кофе оказалась спрятанной среди огромных флаконов лака для волос и тюбиков распрямляющего волосы геля. Зачем ей этот гель? У нее же нет ни одной чернокожей клиентки. Гель произведен — Филипп, разумеется, заметил — компанией «Уголек». Старушка, болтавшая без умолку с того момента, как он вошел, теперь рассказывала историю о том, как ее внучка ездила по обмену во Францию и жила в семье, где никто не говорил. Ни отец, ни мать не разговаривали. Едва ли стоит упоминать, что бабушка с дедушкой тоже не могли говорить, и даже дети могли выдавить из себя лишь несколько слов.

— Они тоже были немые, эти бедняжки? — спросила Кристин.

— Нет, они не немые, Кристин, я же не сказала, что они немые, я сказала, что они не говорят.

Филипп, которому еще полчаса назад казалось, что он никогда больше не засмеется, давился от смеха над чашкой обжигающего «Нескафе»:

— Имеется в виду, что они не говорили по-английски, мам. Ну возьми же себя в руки, ну ты что.

Кристин захихикала. Она так прелестна, когда смеется! Филипп подумал об Арнэме и понял, почему тот был очарован ею. Он допил кофе, попрощался и вышел из дома. Воспоминания об Арнэме снова погрузили его в пучину тревог и сомнений. Он почти не замечал ни солнца, ни аромата цветущих садов, избавившего его от серной вони. Он сел в свой «опель» и, управляя им машинально, тронулся. Сначала ему надо заехать в главный офис, а это предвещает стояние в еле движущемся хвосте автомобилей, сползающих к Лондону с холмов.

Как можно утверждать, что твои знакомые не убивают? Ведь все убийцы являются самыми обыкновенными людьми, пока не совершат преступление. Они не все бандиты или маньяки. А если кто-то и такой, то его сумасшествие или пренебрежение законами общества прячется под маской нормального человека. В общении они такие же, как и все остальные.

Сколько раз он читал в книгах или газетах о женах и подругах убийц, которые заверяли, что понятия не имели, каким их близкий человек был на самом деле, что им и в страшном сне не приснилось бы, что в их отсутствие он может совершить подобное. Но Сента такая миниатюрная, добрая, совсем как ребенок. Порой, если это не было время лекций о могуществе и волшебстве, она разговаривала как семилетняя или восьмилетняя девочка. Ее ладонь помещается в его ладони! Филипп представил себе, как Сента подходит к мужчине, всхлипывая от боли и страха, поднимает к нему лицо и просит его посмотреть, что у нее с глазом. Эта картину он видел, стоило только прикрыть веки. Когда он разворачивал газету, этот образ проступал сквозь фотографии и колонки текста. Он вспоминал, как Сента пришла в свою комнату в кепке и красной блузке, и теперь ему казалось, что он видел на этой блузке пятна. Несомненно, на плече было пятно крови.

Мужчина доброжелательно наклоняет голову и смотрит, что у нее в глазу. Возможно, просит разрешения прикоснуться к ее лицу, чтобы оттянуть нижнее веко. Как только он приближается, чтобы вынуть песчинку или ресничку, она выхватывает стеклянный кинжал и вонзает со всей своей детской силой ему в сердце…

Кричал ли он? Или только простонал, согнулся, колени его ослабели и он, прежде чем упасть, в последний раз посмотрел на нее в ужасном недоумении, с мучительным вопросом в глазах? Кровь забила струей, забрызгала ей плечо. А потом собачка, маленький черненький скотч-терьер, подбежала и стала лаять, потом лай перешел в вой.

Хватит, хватит, говорил себе Филипп, как всегда тщетно пытаясь остановиться, если фантазия уводила в этом направлении. Гарольд Майерсон — вот как его звали, Гарольд Майерсон. Ему было пятьдесят восемь лет. Он из Чигвелла, но это совпадение. Тысячи людей живут в Чигвелле. Филипп подумал, можно ли пойти в полицию и разузнать о Гарольде Майерсоне. К примеру, где он жил, его точный адрес. В газетах об этом никогда не пишут. Но такой визит в полицию и подобные расспросы покажутся странными. Они захотят узнать, почему он спрашивает. Запишут его имя, его запомнят. И это может привести полицию к Сенте.

Ты ведь и в самом деле веришь, что она его убила, сказал внутренний голос. В самом деле. Ты просто не способен посмотреть правде в глаза. Убийце не обязательно быть большим, сильным и крепким. Убийца может быть маленьким и хрупким, дети тоже убивают. Например, какое-то из боевых искусств учит нападающего извлекать преимущество из собственной слабости, чтобы воспользоваться силой жертвы. Когда к человеку обращаются, показывая рану, когда просят о помощи, доброта и жалость притупляют его осторожность.

И тут обнаружилось еще кое-что, что прежде не приходило Филиппу в голову. А если Джерарда Арнэма вообще звали не так? Движение замерло, зажегся красный. Что, если на самом деле он был Гарольдом Майерсоном, а матери назвал выдуманное имя, чтобы потом, когда понадобится, было легче от нее уйти? Беспринципные люди могут так поступить, а Арнэм как раз беспринципный, он обманывал Кристин, говоря, сколько пробудет в Америке, а потом бросил ее.

Чем дальше Филипп обдумывал эту версию, тем больше в нее верил. В конце концов, он ведь никогда не проверял, истинное ли это имя — Арнэм. Он не нашел Арнэма в телефонном справочнике, он никогда не слышал, чтобы кто-то, кроме матери, звал его так. Филиппу стало нехорошо. Он захотел было выскочить из машины, бросить ее, как есть, на середине Эджвер-роуд и убежать. Но куда? Нет такого места, куда можно уйти и не вернуться. Некуда спрятаться от Сенты, невозможно от нее отделиться.

Арнэму может быть пятьдесят восемь. Некоторые люди выглядят моложе своих лет. А то, что Арнэм сказал Кристин, что ему пятьдесят один, еще ни о чем не говорит. Ни для кого не секрет, что он лгал ей. Он же солгал, пообещав, что позвонит по возвращении из Америки. Миниатюрной Сенте человек ростом пять футов покажется высоким. Он, Филипп, в котором больше шести футов, возвышался над ней. А собака? Он уже об этом думал: собака принадлежит миссис Арнэм, миссис Майерсон.

Это Уголек, пес Воришки.



Рой снова был в хорошем настроении. Видимо, потому, что Оливия Бретт дважды звонила и спрашивала Филиппа.

— И не по имени, заметь, — говорил Рой. — «Позовите, пожалуйста, того ужасно милого и аппетитного мальчика со светлыми вьющимися волосами» — вот как она сказала. О, возьми меня, глупыш, как мне повезло!

— Что ей нужно?

— Ты меня спрашиваешь? В твоем возрасте сам должен знать. Полагаю, она тебе покажет, если ты заскочишь к ней в Хайгейт, когда солнышко скроется.

Филипп терпеливо повторил вопрос:

— Что, она сказала, ей нужно?

— В двух словах: можешь ли ты приехать посмотреть, как будет продвигаться дело, когда рабочие начнут ремонт. Не я, не какой-то другой парень, менее приятный на вид, а именно ты — вот что имела в виду эта милашка.

Филипп редко вливался в толпу, наводнявшую во время обеденного перерыва пабы и кафе в этой части старого Лондона. Как правило, по пути к очередному заказчику он останавливался перекусить где-нибудь на окраине. Но сегодня он не позавтракал и был очень голоден. Прежде чем отправиться в Кройдон, а это путь неблизкий, нужно основательно подкрепиться. Пара гамбургеров или сосиски с жареной картошкой. Филипп должен отвезти в Кройдон две вешалки для полотенец в картонных коробках, взамен сломанных. Что ж, их можно взять с собой и положить в багажник.

В этом районе были только офисные здания. Проезды и узкие улицы вели к автомобильным стоянкам и складским помещениям. Только одна старая улочка сохранила свой изначальный облик: ряд домов, реликт георгианской эпохи, с тремя магазинчиками, пристроенными в конце. Сами магазины не старомодные; это были скорее современные ловушки для туристов, которые, вероятно, могут пройти мимо, идя на станцию «Бейкер-стрит». Вернувшись с парковки и направляясь в кафе, где, как ему казалось, уже нет страшного наплыва обедающих, Филипп вышел из одного такого проезда через арку на старую улицу, которая будто нигде не начиналась и нигде не заканчивалась.

Он часто ходил этой дорогой, но никогда даже взгляда не бросал на магазины и не сказал бы, что там за товары в витринах. Но теперь его внимание привлекло поблескивание красного и синего стекла, и он задержался, чтобы взглянуть на фужеры, кувшины и вазы, расставленные на полках.

В основном это было венецианское стекло. На переднем плане он увидел стеклянные серьги, ожерелья из стеклянных бусинок, за ними стояли стеклянные животные: скачущие лошади, танцующие собаки и кошки с длинными шеями. Но вглядываться пристально, почти скептически Филиппа заставил — а он, наверное, даже не осознал, что заметил этот предмет сразу, — стеклянный кинжал.

Он стоял в левой части витрины, его держали (в целях безопасности, или, возможно, потому, что этого требовал закон, или просто на всякий случай) в футляре, правда, не стеклянном, а пластиковом, но пластик этот напоминал стекло. Кинжал был полупрозрачный, немного матовый. Лезвие длиной в десять дюймов, крестовина рукоятки шириной в три дюйма. Филипп не мог оторвать от кинжала взгляд, поначалу не веря своим глазам, а потом чувствуя болезненное узнавание. Еще пять дней назад он и думать не думал о существовании кинжалов из стекла, потом, узнав об этом, каждый день слушал рассказы о них, и теперь вот увидел в витрине магазина. Такое возможно?

Так иногда наткнешься в газете на слово, которого раньше не встречал, думал Филипп, и в тот же день кто-то в разговоре его произнесет, и ты увидишь его в какой-нибудь книге. Такие вещи нельзя объяснить рационально. Не может быть, чтобы ты раньше видел это слово много раз (или очень давно пассивно знал о стеклянных кинжалах) и всего лишь какое-то эмоциональное напряжение внезапно направило твое внимание на него. Сюда вовлечено что-то непостижимое, какая-то сила, пока еще не охваченная человеческим знанием. Так это объяснила бы Сента, и кто смог бы оспорить ее правоту? Хуже совпадения для Филиппа было открытие, что стеклянные кинжалы существуют на самом деле. Сента не солгала. Она не выдумала, что ее мать исландка, которая умерла при родах, она не выдумала, что училась на актрису. Да поймал ли он ее на лжи хоть раз?

Мысль о том, что ложь Сенты, возможно, существует только в его воображении, была слишком страшна, чтобы на ней останавливаться. Филипп заглянул в магазин. К нему подошла девушка и спросила, чем может помочь. Она говорила с легким акцентом, не исключено, что итальянским.

— Тот стеклянный кинжал в витрине, — начал Филипп, — откуда он?

— С острова Мурано. Это венецианское стекло. Все стекло у нас венецианское, с Мурано.

Сента упоминала это название. Он как раз пытался его вспомнить.

— Он ведь очень опасный, не так ли?

Филипп не хотел, чтобы его слова звучали как упрек, но девушка сразу же начала оправдываться:

— Им нельзя пораниться. Он совершенно — как вы это называете? — тупой. Стекло гладкое — пойдемте, я покажу.

В ящике лежали десятки таких вещиц, все в плексигласовых футлярах. Филипп сделал усилие, чтобы заставить себя прикоснуться к одному кинжалу, и почувствовал, как над его верхней губой выступил пот, едва палец дотронулся до края лезвия. Да, кинжал тупой. На кончике ножа висела маленькая капля или пузырек из стекла.

— Зачем нужен нож, — спросил Филипп так, будто никого рядом нет и он разговаривает с самим собой, — который совсем не режет?

Девушка пожала плечами. Она ничего не ответила, просто бросила на него взгляд, уже неодобрительный и напряженный. Филипп не поинтересовался, сколько стоит кинжал, а вернул коробочку девушке и ушел. Ответ на его вопрос был достаточно прост: стекло можно заточить, это не труднее, чем заточить металл. В этот момент Филиппу показалось, что он начинает понимать, как Сента сочетает ложь с правдой. Она, может, и купила кинжалы, но не в Венеции. Продают же их здесь, в Лондоне.

Он практически вслепую свернул со старой улицы. Здесь не ходил ни один автобус, не было магазинов, только задворки офисных зданий. Напротив почти глухой бетонной стены высотой в четыре этажа находилась стоянка, на воротах которой висело предупреждение: только для автомобилей работников компании, занимающей это здание.

Только что туда свернула машина, черный «ягуар». Филипп обратил на него внимание и отвлекся от тягостных, ужасных мыслей.

В изумлении он смотрел, как машина заезжает на одно из свободных мест и там паркуется. Дверь открылась, и водитель вышел.

Это был Джерард Арнэм.

Глава 14

Раньше Филипп колебался: то он не желал Арнэма видеть, то хотел с ним встретиться и все высказать, но в конце концов стал равнодушен к этой истории и переживания угасли. Филипп давно осознал, что всякий раз, приезжая в офис, может столкнуться с Арнэмом, поэтому (а не только из-за скопления народа) и старался не обедать в местных кафе. Теперь же трудно было представить себе человека, увидеть которого он хотел бы больше. Эта встреча стала для него почти так же желанна, как воссоединение с любимой после долгой разлуки. Филипп с трудом сдержался, чтобы не крикнуть Арнэму «здравствуйте», как только тот вышел со стоянки.

Арнэм, заметивший Филиппа секундой позже, остановился на противоположной стороне улицы, будто растерявшись. Вероятно, он почувствовал восторг Филиппа, потому что улыбка на его лице, сначала слабая, становилась все шире. Подняв руку в знак приветствия, Арнэм пропустил несколько машин и устремился на другую сторону.

Филипп двинулся ему навстречу, протягивая руку:

— Как поживаете? Рад вас видеть.

Эйфория прошла, и Филипп подумал, как Арнэм, должно быть, изумлен этим преувеличенным радушием. В конце концов он видел Филиппа лишь однажды, принял его и сестер не слишком тепло и бессердечно бросил его мать. Но, может, он почувствовал облегчение (как хорошо, что Филипп забыл старые обиды) или просто принял его за человека равнодушного. Что бы там ни было, Арнэм не показал своих чувств. Он сердечно пожал Филиппу руку и спросил, как дела.

— Я понятия не имел, что вы здесь рядом работаете.

— Я и не работал, когда мы виделись, — ответил Филипп, — я тогда еще стажировался.

— Как же это мы раньше не столкнулись?

Филипп объяснил, что нечасто приезжает в главный офис, но не сказал, что знает, где работает Арнэм. Арнэм спросил осторожно:

— Как мама?

— Хорошо. Прекрасно, — почему бы слегка не приврать? Пусть он и рад видеть Арнэма, но все же не стоит забывать, что перед ним человек, который обманул его мать: спал с ней — теперь Филипп мог думать об этом спокойно — и бросил ее. — У нее свое дело, довольно прибыльное, — продолжил он, — и мужчина, который ее очень любит.

Померещилось или Арнэм действительно слегка расстроился?

— Фи, моя сестра, вышла замуж, — произнеся эти слова, Филипп как будто увидел Сенту в наряде подружки невесты, ее серебряные волосы, распущенные по терракотовому атласному платью. Волна любви, поднявшаяся в нем, заглушила то, что он собирался сказать.

Арнэм, видимо, ничего не заметил.

— У вас есть немного времени? Может, выпьем? Тут, прямо за углом есть один паб, куда я иногда хожу.

Если бы не предстоящая поездка, Филипп, возможно, согласился бы. Но, с другой стороны, ему не особенно хотелось провести время с Арнэмом. Этот человек исполнил свою миссию: доказал, что жив-здоров, и это принесло Филиппу такой неземной покой, какого, возможно, больше никогда не будет.

— К сожалению, я спешу, — странно, как внезапно исчез аппетит: он давился бы едой, его тошнило бы от спиртного. — Дело в том, что я уже опаздываю.

— Ну, тогда в другой раз, — Арнэм, похоже, был огорчен. Какое-то время он размышлял, а потом произнес почти робко: — Ничего… ничего, если я как-нибудь позвоню вашей матери? Только в память о прошлом.

— Она до сих пор живет там же, — ответил Филипп довольно холодно.

— Да, у меня есть номер. Я, разумеется, переехал.

Филипп не сказал, что знает и об этом.

— Позвоните ей, если хотите. Ее часто не бывает дома, но, может, застанете, — Филиппу захотелось бегать, танцевать и кричать о своей радости небесам, всему миру. Он мог бы схватить Арнэма и начать с ним вальсировать, как Рита и Джейкопо, напевая от счастья все эти «тра-ля-ля» из «Веселой вдовы» и «Венского леса». Но он просто протянул Арнэму руку и попрощался.

— До свидания, Филипп, был очень рад увидеться с вами.

Филипп сдерживался, чтобы не побежать, замаршировать, как солдат со знаменем или трубач впереди отряда, и чувствовал, как Арнэм стоит на тротуаре и провожает долгим печальным взглядом его веселую удаляющуюся фигуру. На углу улицы он обернулся, чтобы помахать Арнэму рукой, но того уже не было.

Филипп сел в машину и отправился на станцию техобслуживания, где занимались машинами «Розберри Лон», чтобы поставить себе новую магнитолу.



Для полного счастья ему надо обнаружить на Тарзус-стрит Джоли, сидящего в своей тележке с добычей из мусорного мешка и чавкающего. Филипп не сомневался, что встретит старика, и даже приготовил пятифунтовую банкноту. Было еще светло как днем, и, едва свернув с Сизария-гроув, он моментально понял, что Джоли нет. Несмотря на желание, даже необходимость увидеть Сенту, на то, что весь день ему казалось, что свидание с ней нельзя отложить ни на секунду, Филипп припарковал машину и пешком вернулся назад, чтобы поискать бродягу около церкви.

Ворота не заперты, дверь церкви приоткрыта. Филипп обошел заднюю стену, у которой росла трава, чахлая из-за постоянного отсутствия света, прошел между наполовину вросшими в землю могильными плитами, покрытыми мхом, под густой тенью падуба и двух крупных косматых кипарисов. Здесь пахло плесенью, как будто сырыми несвежими грибами. Человек с богатым воображением легко представил бы, что это запах мертвых. Филипп слышал, как в церкви уныло играют на органе. Нигде не было ни Джоли, ни даже смятых клочков бумаги или пары обглоданных костей — обычных следов его присутствия в каком-либо углу.

Филипп зашел в церковь — внутри тоже никого, кроме органиста, которого, впрочем, все равно не видно. Окна были из цветного стекла, более темного и толстого, чем в том венецианском магазине, свет давала только одна электрическая лампочка в апсиде. Стоял теплый летний вечер, но здесь было ужасно холодно. С чувством огромного облегчения Филипп вышел на улицу, увидел мягкий, подернутой дымкой солнечный свет. Приближаясь к дому, он заметил, как по ступенькам спускается Рита, одетая очень эффектно. На ней было короткое платье из травчатого шелка, белые кружевные чулки и алые туфли на высоком каблуке. Следом вышел Джейкопо и хлопнул дверью. Он взял Риту под руку, и они ушли. А ночью, подумал Филипп, они вернутся и начнут вальсировать под «Жизнь в розовом цвете» или танцевать танго «Ревность». Неважно. Ему все равно, пусть наверху будет хоть бал для двухсот человек.

Филипп вошел в дом и побежал по лестнице в подвал. Как уже бывало (и его всякий раз это восхищало), Сента открыла дверь прежде, чем его ключ повернулся в замке. Она надела что-то совсем новое — ну, или новое для него. Это было длинное, почти до щиколоток, платье из блестящей полупрозрачной плиссированной ткани цвета морской волны с серебристо-зелеными бусинками. Тонкий скользящий материал облегал грудь, струился по телу, как медленно падающая вода, капая по бокам и поглаживая бедра ласковыми волнами. Ее блестящие серебряные волосы казались иголками, лезвием ножа. Сента приблизила губы, обхватила руками шею Филиппа. Ее язык стремительно нырнул в его рот, как теплая рыбешка, и удалился с нежной неспешностью. Филипп задыхался от наслаждения, от счастья.

Как она поняла, что не стоит ничего говорить, что нужно оставить слова на потом? Как она узнала о землетрясении, случившемся в нем, о той невероятной перемене в его чувствах и мыслях? Под ее зеленым платьем было голое тело. Сента сняла свой наряд через голову и осторожно потянула Филиппа в постель. Сквозь приоткрытые ставни пробивался слепящий свет. Палочки с ароматом корицы и кардамона тлели в блюдце. Почему ему раньше казалось, что он ненавидит эту комнату и замечает ее запустение?

Филипп понял, что привязан к этому жилищу, что это его дом.



— В таком случае переезжай жить ко мне, — предложила она.

— Я думал об этом, Сента. Ты говорила как-то, что жила в квартире наверху.

Она уселась, обхватив колени, и задумалась, словно что-то высчитывала. Будь на ее месте другая девушка, скажем, Дженни, Филипп подумал бы, что она считает налоги, плату за коммунальные услуги и прокат мебели, но на Сенту это так не похоже.

— Я понимаю, там беспорядок — начал он, — но мы могли бы все убрать, покрасить стены. Можно принести какую-нибудь мебель.

— Разве тебе здесь, внизу, плохо, Филипп?

— Вообще-то, эта комната слишком маленькая. Тебе не кажется, что довольно глупо пытаться уместиться здесь вдвоем, когда квартира наверху пустует? Или ты думаешь, что это не понравится Рите?

Сента отмахнулась:

— Рита не будет против, — а потом, как будто не решаясь продолжить: — Дело в том, что мне здесь нравится. — На ее робком детском лице появилась застенчивость, и она проговорила тихо: — Сейчас я тебе кое о чем расскажу.

Филипп почувствовал, что нервы моментально напряглись, потому что он заранее приготовился услышать очередную ложь или абсурдное признание. Сента придвинулась ближе, схватила его за руку и прижалась лицом к его плечу.

— Филипп, я действительно немного страдаю агорафобией. Ты знаешь, что это такое?

— Конечно, знаю, — его раздражало, как она иногда обращалась к нему, будто он абсолютный невежда.

— Не злись. Ты не должен никогда на меня злиться. Вот почему я редко куда-либо хожу, понимаешь? Вот почему мне нравиться жить под землей. Психиатры говорят, что агорафобия сопровождается шизофренией, — тебе известно об этом?

Филипп попробовал ответить несерьезно:

— Надеюсь, мы всю жизнь будем вместе, Сента, и могу тебе сказать: я не собираюсь пятьдесят лет прожить в норе. Я не кролик.

Шутка вышла не слишком веселая, но рассмешила Сенту. Она откликнулась:

— Я подумаю насчет квартиры, спрошу у Риты. Этого будет достаточно?

Более чем. Все сразу наладилось. Филипп изумлялся тому, как вчера и сегодня все могло быть прискорбно и ужасно, а встреча и разговор с едва знакомым человеком вернули былое счастье. Это даже любопытно. Он прижал к себе Сенту и поцеловал:

— Мне хочется, чтобы теперь все знали о нас.

— Разумеется, ты можешь всем сообщить, Филипп. Уже пора.



Как только Филипп оказался наедине с матерью, он рассказал ей о Сенте.

— Вот и славно, дорогой, — ответила она.

Какой реакции он ждал? Филипп размышлял над этим, пока Кристин возилась на кухне, занимаясь ужином. По правде сказать, он считал, что Сента так прекрасна, так удивительна, так не похожа ни на какую другую девушку, и потому ожидал сначала увидеть восхищение, а потом услышать изумленное поздравление. Кристин приняла эту новость, не отрываясь от собственных мыслей, в которые была погружена, как будто он сказал, что встречается с какой-нибудь обыкновенной девушкой. Мать, вероятно, воодушевилась бы больше, если бы он сказал, что снова сблизился с Дженни. Сомневаясь, все ли поняла Кристин, Филипп спросил:

— Ты ведь понимаешь, о ком я говорю? О Сенте, которая на свадьбе Фи была одной из подружек невесты.

— Да, Филипп, это дочь Тома. Я же сказала, что это славно. Раз вы любите друг друга, то это, по-моему, очень славно.

— Тома? — воскликнул он. Как мать может говорить о Сенте так, словно отец — это самое примечательное в ней?!

— Тома Пелхэма, другого брата Ирэн, того, чья бывшая жена танцует и живет с молодым мальчиком.

Что она имела в виду — «другой» брат? Он не стал уточнять.

— Верно. У Сенты квартира в ее доме.

«Квартира» — громко сказано, подумал Филипп, но через месяц-два это может оказаться правдой. Рассказать ли матери о том, как он встретил Арнэма?

Нет, это ее только расстроит. Где-нибудь среди других памятных вещиц, Филипп был уверен, она по-прежнему бережно хранит ту открытку с видом Белого дома. И Арнэм, конечно, не позвонит: его остановит известие о том, что в жизни Кристин появился другой мужчина. Теперь, когда ликование прошло, Филипп задумался, не спугнул ли он счастье матери, выдумав того другого мужчину. Впрочем, Арнэм женат. Или, по крайней мере, живет с какой-то женщиной. Так что поздно.

Они сели за стол. На поднос Кристин выложила одно из своих фирменных блюд — тосты и омлет с тунцом и карри.

Филиппу не хотелось думать о будущем, о том, как матери предстоит жить одной, без кого-либо, кроме призрачной, изредка мелькающей Черил. Но рано или поздно придется об этом задуматься.

— Я заскочу на пару часов к Одри, — Кристин надела хлопчатобумажное платье с цветами, наверняка из каких-то старых летних вещей, но Филипп не припоминал его. — Какой славный вечер!

Она лучезарно улыбнулась. Она выглядела радостной. Именно простодушие и необремененность знаниями делают ее такой солнечной, подумал Филипп. Ему придется до конца жизни поддерживать Кристин материально, морально, общаться с ней. Мир за окном не для нее, даже такое его проявление, как работа в парикмахерской, погубит мать. Отец оберегал ее, как будто держал под большим широким крылом, а Кристин, как оперившийся птенец, смотрела по сторонам с удивлением и восторгом. Филипп иногда не мог себе представить, что мать в состоянии справиться с самыми обычными делами — например, заплатить за проезд в автобусе.

Когда Черил вошла в дом, она, должно быть, столкнулась с Кристин. Филипп удивился бы, загляни сестра в гостиную. Она и не заглянула. Он слышал, что Черил еле волочит ноги, поднимаясь наверх. Больше недели прошло с того момента, когда он в последний раз перекинулся с ней парой слов. Любые новости о нем, о его будущем сестре безразличны, Филипп понимал это.

Он слышал над головой шаги Черил, расхаживающей по материнской спальне. Он слышал, как скрипнула дверца шкафа. Филипп уже перестал беспокоиться за сестру и теперь постепенно осознавал, что воспринимает ее только как дополнительную обузу: помощи матери от нее ждать бессмысленно. Чуть приоткрыв дверь в гостиной, Филипп слушал, как Черил спускается по лестнице. Он понял, что ей все равно, слышит брат шаги или нет, знает ли что-нибудь. Только круглый дурак не понял бы, что Черил ходила в спальню матери, чтобы взять хоть какие-то деньги, спрятанные там: украсть из сумочки, из кармана на молнии, чаевые или открыть фарфорового медвежонка с откидной головой, в котором всегда лежат десяти- и двадцатипенсовые монеты.

Хлопнула входная дверь. Филипп подождал несколько минут, чтобы сестра ушла, и поехал к Сенте.



— Я не верю, — говорила Фи, — ты шутишь, — она была так потрясена, что прикурила одну сигарету от другой.

— Фи, он морочит нам голову, — сказал Дарен.

Филипп был поражен. Он-то предполагал, что его признание вызовет восторженное ликование. Сента — кузина Дарена, она была подружкой невесты на свадьбе у Фи. Естественно ожидать, что все очень обрадуются принять в свой тесный круг члена большой семьи Дарена.

— Вы меня постоянно поддразнивали по поводу Сенты, — сказал Филипп, — вы наверняка поняли, как я к ней отношусь.

Дарен засмеялся. Он, как обычно, сидел в кресле перед телевизором. Фи раздраженно бросила ему:

— Что смешного?

— Потом скажу.

Эти слова прозвучали так резко, что повисла неловкая пауза. Фи положения не исправила:

— Ты хочешь сказать, что все время, пока мы вроде бы острили на тему, как тебе нравится Сента, спрашивали, не дать ли тебе ее номер и прочее, — все это время ты на самом деле с ней встречался?

— Да, но тогда она не хотела, чтобы другие узнали.

— Знаешь, должна тебе признаться, я действительно думаю, что это самое настоящее двуличие, Филипп. Извини, но я так считаю. Полной идиоткой себя чувствуешь, когда так обманывают.

— Прости, я не думал, что ты это так воспримешь.

— Полагаю, сейчас не время устраивать скандал. Слишком поздно. А теперь ты заявляешь, что она сейчас приедет сюда, чтобы с нами повидаться?

Филипп уже пожалел, что взялся устроить эту встречу

— Мы решили, что будет лучше, если я сначала все скажу вам, а через полчаса она подъедет. Она ведь должна быть твоей подругой, она же двоюродная сестра Дарена.

Дарен, уже прекративший смеяться, поднял вверх руку и щелкнул толстыми пальцами:

— Можно немного помолчать, пока бильярд показывают?

Брат и сестра втиснулись в кухню размером со шкаф.

— Вы помолвлены или как?

— Не совсем, но будем, — Филипп подумал: я сделаю ей предложение, официальное предложение, могу даже встать на колени. И продолжил важно: — И дадим объявление в газете. В «Таймс».

— В нашей семье никто никогда не вытворял такой снобистской чепухи. Это показуха. Она будет что-нибудь есть? А пить? У нас тут нет ничего.

— Я привез бутылку шампанского.

Фи, стоявшая очень близко, посмотрела на брата не то раздраженно, не то с озорным умыслом:

— Ты совсем потерял голову, раз ведешь себя так. Почему ты раньше не рассказал?

— Шампанское в машине, я пойду заберу его.

Эти редкие несколько минут наедине с Фи надо было использовать, чтобы сообщить ей о Черил. Но момент был совершенно неподходящий. Филипп представил, как Фи резко говорит ему, что ей кажется, что он просто сваливает на нее свои проблемы, а сам просто собрался уехать и жениться. Но Фи порывисто обняла брата, прижалась к нему щекой и шепнула:

— Ну что ж, тебя можно поздравить, правильно?

Вынимая из машины шампанское, Филипп поднял голову и увидел Сенту. Она тоже несла, прижав к груди, бутылку вина. Он встретил ее на улице впервые. В том, чтобы подойти и поцеловать ее на людях, было особое наслаждение, от этого захватывало дух. Не то чтобы кто-то смотрел на них, но просто они стояли обнявшись у всех на виду, а между ними, как пояса верности, были две тяжелые холодные стеклянные бутылки.

Сента была в черном. От этого ее кожа казалась белой, как морская раковина, а волосы приобрели зеркальный стальной блеск. Такого же цвета у нее был лак и в тон ему серебряные тени. Сента без труда поднималась по лестнице на шпильках. Она шла впереди, но, несмотря на высоту ступенек, все равно была на голову ниже, и Филипп смотрел на ее макушку. Рыжие корни волос светились чем-то розовым, и на него нахлынула волна нежности к ее странным манерам и безобидному тщеславию.

Филипп ощутил и кое-что еще: Сента волнуется, находясь за пределами своего дома. Он обратил на это внимание, ведь она рассказала об агорафобии. На улице ее волнение было сильнее, а в доме оно превратилось в застенчивость. Хозяева выглядели немного сконфуженными, но Фи вышла из положения просто:

— Не скажу, что это не было для нас сюрпризом, но мы скоро привыкнем.

У Дарена закончился бильярд и начался повторный показ какого-то турнира по гольфу; он выключил звук и воспользовался паузой, чтобы разузнать последние семейные новости:

— Чем сейчас занимается тетя Рита?