Домой Руфус ездил по Центральной линии метро до станции «Тоттенхем-Корт-роуд», там пересаживался на Северную линию и ехал до Колиндейла, где оставлял машину. Добраться до Колиндейла он успел до часа пик. А потом произошло нечто, что всегда доставляло ему огромное удовольствие: жена открыла дверь в тот момент, когда он собирался вставить ключ в замочную скважину.

Имя Мериголд подходило ей. Она была высокой, пышнотелой и светловолосой, с ярким румянцем на щеках, сочными губами и белоснежными зубами. Другими словами, она была очень похожа на него. Их запросто можно было принять за брата и сестру. Руфус принадлежал к тем людям, которые восхищаются собственным типом внешности и выбирают его в качестве образца, потому что сами к нему принадлежат. Вскоре после знакомства с Мериголд он пригласил ее в оперу на «Die Walkьre»,[13] а после спектакля уверенно сказал:

— Брунгильда неправильная. Она должна быть такой, как ты.

Мериголд приготовила ужин, но совсем не возражала против того, чтобы сходить в ресторан. Она никогда не возражала. Было около половины шестого, самое время, по мнению Руфуса, чтобы выпить. Ему очень хотелось выпить — впервые за день, — его мучила какая-то физическая потребность. Подошел бы любой крепкий спиртной напиток, он не отличался разборчивостью. Руфус налил себе чистой водки — той, польской, что они привезли летом, когда проводили отпуск на Черном море. Водка ударила в голову и наполнила душу безрассудством, к лицу — он буквально чувствовал, как это происходит, — прилило тепло.

— Мы пойдем в ресторан, будем пить и напьемся в стельку, — сказал он и посмотрел на жену со своей прекрасной, но свирепой ухмылкой.

Мериголд знала эту ухмылку; она означала, что что-то произошло. Однако расспрашивать она не собиралась. Сам расскажет, если захочет. В Руфусе было много скрытой жестокости, да и нескрытой тоже; в периоды стресса львиноподобная агрессия выливалась в разрушительное, шумное веселье. Мериголд не реагировала на это, хотя временами допускала, что однажды, когда он превратится в старого, больного льва, а она — в изможденную, уставшую львицу, ее реакция может стать довольно бурной.

— Надень что-нибудь красивое, — сказал Руфус в семь, выпив две официальные порции водки и налив одну большую тайную — такова была у него привычка, — и потащил жену в кровать.

Мериголд скрылась в ванной. Руфус, разомлев от любви и выпивки, с удивлением спросил себя, как он мог целых десять минут допускать, что дом, о котором говорилось в «Стандарде», — это Уайвис-холл. На мгновение он развеселился, представив, что и остальные тоже видели статью. Удивились они или испугались? Он мысленно перечислил всех пятерых по именам: Эдам, он сам, Шива, Вивьен и… Зоси.

Они встревожились бы сильнее, чем он, лишились бы остатков самообладания. Как кардинально слово «остатки», подумал Руфус, отличается по значению (как наверняка отметил бы Эдам) от своего почти полного омофона[14]«останки». Нет смысла размышлять об этом. Они с Эдамом учились в одной школе, только Эдам был помладше. С того дня, когда они все расстались, разошлись в разные стороны из Отсемонда, он больше не виделся с Эдамом, но знает о нем все — например, что тот стал партнером в компании по продаже компьютеров, и теперь компания называется «Верн-Смит-Дучини». Знает он и то, что папаша Верн-Смит с женой живет всего в миле отсюда. Вот их он избегает исключительно из антипатии. Какая фамилия была у того индуса? Он слышал ее, но нечасто; странная какая-то фамилия, поэтому и не запомнилась. Манреса? Нет, это город в Испании и улица в Челси. Малгуди? Это место в романах Р.К. Нараяна,[15] которые читает Мериголд. В общем, что-то в этом роде. Фамилия Вивьен была Голдман, не очень-то благозвучная. А у Зоси? Какая фамилия была у Зоси?

Руфус встал с кровати и оделся в ту же одежду, что была на нем днем, кроме рубашки — рубашку он надел чистую. Мериголд принимает душ, шлепая ногами по воде. Она любит плескаться. Наличие тайн было необходимой составляющей жизни Руфуса. Даже если то, что он скрывал от жены — а еще раньше от родителей, от брата, от подружек, — было незначительным, он тщательно оберегал свою тайну, а если утаивать было нечего, все равно что-нибудь придумывал. Фотография была одной из таких тайн. Все эти годы он хранил ее в скучной медицинской книге. Не в той, где рассказывалось о здоровых вагинах и матках, — в эту книгу могла запросто заглянуть Мериголд, а в труде о мерзкой бацилле, которая могла паразитировать на человеческих репродуктивных органах после осложненного или септического аборта. Руфус не доставал тот снимок много лет.

Однако он лежал на прежнем месте, и одного взгляда на него было достаточно, чтобы вызвать шок. Если шоком можно изумить, то Руфус был изумлен. Он-то думал, что сможет смотреть на фотографию Уайвис-холла — фотографию, сделанную им самим дешевой камерой, которую украла Зоси, — невозмутимо и даже с грустным удивлением, а оказалось, что не смог. Он похолодел и протрезвел, будто и не пил водку.

— Обязательно сегодня напьюсь, чтоб мне провалиться, — сказал он вслух. — А почему бы нет?

Дом стоял на отшибе, посередине нигде, на краю речной долины, и был окружен разнообразными, плотно растущими деревьями. Лесная могила, подумал Руфус. Дом был построен в конце восемнадцатого века, имел два этажа, плоскую черепичную крышу, стены из красного кирпича и парадную дверь, выходившую на террасу с колоннами и портиком. Дымовые трубы по обоим торцам. Надворные постройки, конюшню. Широкую площадку, вымощенную плитняком, перед входом, а справа от нее, как на снимке, холмистую лужайку с кедром, огромным черным уродливым деревом, которое кренилось, как галеон, когда дул ветер. Чтобы сделать снимок, ему пришлось встать у края леса, под березу. Солнце казалось очень ярким, но разве летом солнце может быть неярким?

Руфус обнаружил, что у него бешено стучит сердце. Он даже подумал о том, чтобы взять тонометр и измерить себе давление — так, из любопытства. Но вместо этого он перевернул фотографию изображением вниз. Потом зажал ее между большим и указательным пальцами, как нечто хрупкое — пинцетом. Открыл медицинскую книгу, положил снимок в главу о Clostridium welchii,[16] палочкообразной бактерии, которая разрушает тело, пока оно еще живо, и прошел в свою гостиную. На подоконнике, за шторой, была спрятана секретная порция водки, в стакане оставалась еще половина.

Но Руфусом уже завладела эйфория, которая пробудила отвагу и безрассудство. Сердцебиение успокоилось. Интересно, зачем он подумывал о походе в публичную библиотеку, когда под рукой есть гораздо более простые средства идентифицировать дом из газетной статьи?

Его самосознание резко изменилось, и Руфус уже не понимал, как мог позволить себе даже задумываться о том, тот это дом или нет, откладывать то, что должно было успокоить его психику, и вообще по-страусиному избегать этой темы? Так нельзя строить свою жизнь, он всегда это утверждал. Ни от чего не шарахайся — это главный его принцип, встречай все смело. Одна из причин, почему он много пьет, в том, что выпивка помогает придерживаться этого принципа.

Руфус сделал глоток, покатал водку во рту, со стаканом в руке подошел к двери, прислушался. Вода течет слабее. Мериголд выйдет через десять минут. Он взял трубку и набрал сто девяносто два. В последнее время справочная стала отвечать гораздо быстрее. Должно быть, их хорошенько потрясли.

— Город? — отозвался мужской голос.

Странно, что он не подумал об этом; правда, название тут же вспомнилось, название телефонной станции, хотя телефон Хилберта был отключен.

— Колчестер, — сказал Руфус. Он допил водку, достал сигарету из пачки на полке перед ним. — Чипстэд, — осторожно произнес он и стал диктовать по буквам: — Ч — Чарли, И — Итон, П — Питер, С — сахар, Т — Томми, Э — Эдам, Д — Дэвид.

— Э — эра, — поправили его.

— Ладно, Э — эра, — согласился Руфус, понимая, что сделал «оговорку по Фрейду». — Уайвис-холл, Нунз, Колчестер. — Он ждал, предвкушая обычный и крайне досадный ответ, что абонент с таким именем у них не значится. В таком случае это будет означать, что имя абонента у них есть, но… Его размышления прервал голос оператора:

— Номер шесть-два-шесть-два-ноль-один-три.

Руфус опускал трубку, ощущая спазм в желудке, как будто все его мышцы сдавила жесткая рука.

Глава 4

Фотография, очень похожая на ту, что сделал Руфус Флетчер летом 1976 года, висела на экране примерно пятнадцать секунд. Сообщение разрешалось повторять не более четырех раз. Сейчас его передавали в воскресном вечернем выпуске новостей Би-Би-Си, начинавшемся в шесть тридцать. Остальные сорок пять секунд были отданы полицейскому, который говорил журналисту, что сказать нечего, кроме одного: будет проводиться расследование. Но Шива и Лили Манджушри увидели фотографию; увидел ее и Руфус Флетчер. Эдам Верн-Смит, расслаблявшийся в Пуэрто-дела-Крус, естественно, ее не видел. Он даже не видел английские газеты. Там они были слишком дорогими и приходили на день позже. Ему не хотелось напоминаний о доме, и единственная газета, в которую он заглянул, была «Интернешнл Геральд Трибьюн» — Энн нашла ее на пляже.

Его отец дома, в Эджваре, сказал своей жене:

— Господь Всемогущий, Уайвис-холл! Ну и дела!

Берил Верн-Смит глянула на экран, но фотография почти сразу исчезла.

— Да, кажется, это он.

Полицейский говорил, журналист пытался раскрутить его на откровенность, но потерпел поражение. На заднем фоне был виден осенний лес и церковь на вершине пологого холма. Льюис Верн-Смит сидел и качал головой — этот жест был скорее выражением отчаяния из-за нынешнего состояния мира, чем отрицания. Не то чтобы у него пробудились неприятные воспоминания — они всегда были с ним, его существование было неотделимо от старой горечи, — просто вид дома, быстро промелькнувшая фотография оживили конкретные чувства — ну, те, которые владеют им уже почти одиннадцать лет.

— Десять с половиной, — сказала его жена.

— Я должен позвонить в полицию. Двух мнений быть не может, я должен позвонить в полицию.

— Но не сегодня, а? — сказала Берил, которой хотелось посмотреть «Властителя дум».

Льюис ничего не ответил. С комнатой, в которой они сидели, произошел любопытный процесс — она съежилась. Так случалось каждый раз, когда ему напоминали об Уайвис-холле, или о его дяде Хилберте, или если вообще говорили о графстве Суффолк. Создавалось впечатление, будто кирпичная стена соседнего дома передвигалась на четыре-пять футов ближе к живой изгороди и начинала нависать над комнатой. Льюис встал и с раздражением задернул шторы.

— Ты не хочешь дождаться возвращения Эдама? — спросила Берил.

— А зачем? Чем он поможет?

Берил имела в виду, что Эдам числился среди прежних владельцев Уайвис-холла, а ее муж нет, однако решила не заострять на этом внимание.

— Никто из ныне живущих не знает это место так хорошо, как я.

— Это верно.

— Я не буду ждать возвращения Эдама, — заявил Льюис тем тоном, из-за которого дочь стала называть его Лакеем-Жабой,[17] — а вот до завтра подожду.

* * *

Мужчины и женщины обычно не облекают свои низменные чувства и намерения в слова, даже в самых потаенных уголках сознания они хранятся именно как чувства и намерения. Вот и Льюис, прикидывая, как связаться с сыном на Тенерифе, не сказал — в том числе и самому себе, — что не любит Эдама и будет только рад, если удастся испортить ему отпуск. Вместо этого он обосновал свое намерение и оправдал себя. Вероятно — нет, абсолютно точно, — Эдам ничего не знает о находке в хвойном лесу, но Эдам когда-то владел домом, и, следовательно, на нем лежит определенная ответственность. То, что он продал дом, не снимает ее. Льюис согласился бы с Оскаром Уайльдом в том, что наше прошлое — это то, какие мы сейчас. Мы не можем избавить себя от него. Следовательно, долг Эдама — вернуться домой и держать ответ, пусть дело и яйца выеденного не стоит.

Однако он не имел точного представления о том, где Эдам, и сомневался, что турагент Эдама (близкий друг младшего Верн-Смита) скажет ему. Придумает какой-нибудь предлог, чтобы не говорить. Как бы то ни было, Льюис всегда больше лаял, чем кусался. По сути, у него нет зубов — так однажды Эдам сказал Бриджит, а он подслушал, и слушал дальше с беспомощной досадой.

— И это здорово, иначе наше детство было бы не просто скукой, а самым настоящим бедствием.

Льюис отправился в местный полицейский участок в Эджваре утром в понедельник. Казалось, его приход удивил их, но не сильно. Полиция Суффолка уже начала охоту за прежними владельцами Уайвис-холла, и их предупредили о том, что Верн-Смит жил в том районе. А в лондонском телефонном справочнике их было всего двое.

А это ведь преимущество. Льюиса попросили подождать, потом проводили в кабинет к сержанту уголовной полиции, который приготовился принять у него заявление. С деловой напыщенностью Льюис принялся диктовать его машинистке; он говорил бы и говорил, если бы его вежливо не придержали.

— Уайвис-холл, Нунз, Суффолк и двадцать акров прилегающей земли были в собственности через брак у моего дяди, Хилберта Верн-Смита. Потом все это перешло к моему сыну Хилберту Джону Эдаму Верн-Смиту по завещанию дяди в обход меня, хотя, когда умер дядя, моему сыну было всего девятнадцать. Так как в то время мой сын только что поступил в университет, он, естественно, даже не думал о том, чтобы поселиться в доме. Он согласился с моим предложением продать поместье, и осенью 1976 года перед возвращением в университет последовал моему совету и поручил продажу дома и участка агенту по недвижимости.

В те времена загородная недвижимость продавалась плохо. Запрашиваемая цена была сорок пять тысяч фунтов, и я не удивился, что продажа, так сказать, дала осечку. Однако весной 1977 года поступило предложение, которое мой сын принял. Но сделка провалилась, и Уайвис-холл удалось продать только в следующем августе неким мистеру и миссис Ланган за здорово поправившуюся сумму в пятьдесят одну тысячу девятьсот девяносто пять фунтов.

Насколько мне известно, знакомство моего сына с Уайвис-холлом ограничивалось периодом жизни моего дяди, когда я, моя жена и сын с дочерью часто приезжали к нему погостить. После смерти дяди в апреле 1976 года сын ездил в Уайвис-холл два, самое большее три раза — лишь для того, чтобы просто осмотреть дом и принять решение насчет мебели и прочего имущества.

Я вполне допускаю, что в период между смертью дяди и продажей домом завладели скваттеры[18] или бродяги. Мой сын точно никогда не сдавал его и не разрешал кому-либо поселиться там либо временно, либо на постоянной основе.

В настоящий момент мой сын проводит свой отпуск на Тенерифе со своей женой и дочерью. Я не могу точно сказать, когда ждать его домой, хотя предполагаю, что он вернется примерно через неделю.

* * *

Она была маленькой, краткой и сдержанной. Заметка в утренней газете понедельника была всего в дюйм высотой. Она отвечала на вопрос, который задал себе Руфус, и рассказывала, что были найдены кости не только младенца, но и молодой женщины. Это не стало шоком. А как иначе, если это Уайвис-холл, тот самый хвойный лес и то самое кладбище домашних животных?

Чтобы сфотографировать дом для новостей, фотограф вчера, должно быть, встал там же, где когда-то стоял Руфус, на краю лужайки, спиной к кедру. Тогда он снимал аппаратом серийного производства, но хорошим. Воровство Зоси отличалось одной особенностью: она никогда не воровала хлам. Потом он еще сфотографировал саму Зоси и кладбище домашних животных.

— Почему здесь всегда такая низкая трава? — спросил тогда Эдам.

— Кролики, я думаю.

— И почему эти чертовы кролики не могут приходить на мои лужайки и есть траву там?

Эдам всегда говорил «мои лужайки», «мой дом», «моя мебель». Это немного задевало Руфуса, хотя у Эдама были все права говорить так. Все это было его, все это, и у него закружилась голова. Как-никак девятнадцатилетние редко наследуют большие особняки.

Наверное, был август, когда я делал те фотографии, подумал Руфус, а через пару недель все закончилось. Так уж совпало, что, когда распалась их коммуна, испортилась и погода. Пока они были на кладбище, то и дело начинало моросить, ветер раскачивал верхушки сосен. Время от времени им приходилось останавливаться и прятаться под росшие вплотную друг к другу деревья.

Если бы продержалась жаркая и сухая погода, копали бы они глубже? Вероятно, нет. Несмотря на дождь, земля была твердая как камень. Начался ливень, сильный, с яростными порывами ветра, когда они принялись укладывать обратно квадраты дерна, и Эдам что-то сказал насчет того, что от дождя трава вырастет быстрее, дождь на их стороне.

— Мы все должны уехать отсюда разными путями, причем как можно быстрее, — сказал Руфус. — Заканчиваем работу и уходим.

Лопату и вилы они повесили среди других инструментов в конюшне. Все собрали вещи, и Эдам запер дом. В какой-то момент Руфус сам вынул продукты из холодильника и оставил дверцу открытой, чтобы растаял лед. Эдам закрыл парадную дверь и постоял перед ней, как будто не мог оттащить себя от нее.

Дом лишился большей части своей красоты из-за злобных нападок ветров. И из-за лености, порожденной долгим жарким летом. Дождь заливал стену из красного кирпича, светлые сухие островки выделялись на фоне потемневших от влаги. Когда он впервые увидел дом, тот будто бы плыл на облаке из золотого тумана, сейчас же он был окружен дебрями, лужайками с клочковатой травой, потерявшими форму кустами и погибшими от жары деревьями. Грязновато-серые тучи неслись по небу над плоской крышей — глянцевой от дождя и поэтому сверкающей.

Однако Руфус признался себе, что красота природы и архитектура ничего для него не значили. Главным для него были тепло, солнечный свет и уединение. Но сейчас ему хотелось поскорее убраться оттуда. Они все забрались в «Юхалазавр», и он вырулил на проселок. Эдам сидел рядом, остальные на заднем сиденье. Открытая часть дороги сменилась туннелем из ветвей, с которых на крышу машины капала вода. Никто не решался даже искоса взглянуть на хвойный лес. На вершине они выехали на бескомпромиссно яркий серый свет, на открытую, ничем не защищенную дорогу с раскиданными по обеим сторонам лугами, низкорослые деревья пригибались к земле, как старики в плащах. «Подобия Эдама, не мои», — морщась, подумал Руфус.

Никто не спросил, куда он их везет. Все молчали. Эдам сжимал ногами старую сумку для гольфовых клюшек, и Руфус догадался, что там ружье. Наверное, они проехали целых две мили, прежде чем встретили другую машину. Руфус обогнал автобус, идущий в Колчестер, и высадил двоих, чтобы они могли сесть на него. Эдама он довез до Садбери, чтобы тот успел на поезд, и там они расстались. Вылезая из «Юхалазавра», Эдам сказал:

— Прощай, Руфус, на веки вечные.

Вероятно, это была цитата откуда-то, Руфус не знал откуда и брезгливо подумал, что это дурной вкус, наигранно, прямо-таки в духе Эдама.

— Береги себя, — сказал Руфус и, не оглядываясь, выехал из города, который успел так хорошо узнать, через Стоур-бридж в направлении Эссекса и через Холстед, Данмау и Онгар покатил в Лондон.

Больше он никого из них не видел. Поэтому надобности притворяться и шарахаться в сторону не было. Короче, примерно через год и месяц, в начале пятого курса медицинского факультета, он поинтересовался, не оказался ли Шива Манджушри среди первокурсников. Но нет, интуиция не подвела его. Во всяком случае, среди смуглокожих Шивы не было. Что до остальных, избегать их не составляло труда.

Интересно, а сейчас они свяжутся с ним?

Никакие планы на случай непредвиденных обстоятельств не строились. Поскольку пропавшую девушку не искали, они чувствовали себя в относительной безопасности. В их сознаниях просто не укладывался весь ужас того, что произошло. Никому из них в голову не приходило, что можно так любить домашнее животное и устраивать ему настоящие похороны. Именно Шива высказал идею о кладбище. Они похвалили его за оригинальность.

Десять лет…

* * *

Киста яичника, не из-за чего расстраиваться, сказал Руфус миссис Бошам. Ей было тридцать два, она работала редактором в известном издательстве, была замужем за журналистом, занимающимся расследованиями. Пока у них нет детей, но она хочет четверых, сообщила она Руфусу.

— Вам ничто не мешает родить. — Он бросил еще один взгляд в свои записи. — По сути, особенность такого состояния в том, что оно редко возникает — если вообще возникает — у женщин, у которых есть дети.

— Господи, — произнесла миссис Бошам, надевая плащ, — а я-то превратила жизнь своего мужа в ад, уверенная, что это ужасный Р.

Они, бедняжки, все думают, что у них ужасный Р. Их нельзя винить. У регистратуры Руфус принял от нее полагающиеся сорок фунтов и договорился о том, что ее прооперируют в модной клинике Вест-Энда, причем оплачивать услуги Руфуса и хирурга, а также саму госпитализацию будет некая ассоциация взаимного страхования, членами которой состоят и миссис Бошам, и ее муж. Они пожали друг другу руки. Руфус вернулся в свой кабинет, ему до смерти хотелось курить. Это было довольно странно для него. Обычно он легко дотягивал без курева до обеда. Я знаю, подумал он, каким представил бы себе рай, если под раем мы понимаем место, где предстоит в блаженстве коротать вечность: храмом, в котором можно непрерывно курить, не нанося ущерб дыханию, не разрушая легкие и не повреждая сердце, прикуривать следующую сигарету от «бычка», пить ледяную, но безо льда водку, приправленную двумя каплями ангостуры,[19] запивать ее «Перрье» из бездонной бутылки и испытывать нарастающую эйфорию, а при достижении ее пика не мучиться от тошноты, или от болей, или от «сушняка», или от забытья…

Сидя в кабинете, Руфус прикурил сигарету, первую за день, и сразу легко закружилась голова, живот напрягся. Он закрыл глаза. Если выяснится, что я был в том доме с Эдамом и остальными, с холодной ясностью подумал он, если кто-то расскажет газетчикам — или сначала полиции, а потом газетчикам, — что я прожил там лето 1976 года, мне конец. Я лишусь практики, и репутации, и всего, что у меня есть и на что я могу рассчитывать, если не вообще свободы. А без остального свобода меня не волнует. Было бы ничего, если бы я работал терапевтом или специалистом в какой-нибудь другой области медицины, к примеру, лором; но я гинеколог, а там были найдены кости молодой женщины и младенца… Какая женщина придет ко мне со своими проблемами? Придут ли такие, как миссис Строусон или миссис Бошам? Какой терапевт направит их ко мне?

Я точно знаю, что сделал бы, продолжал размышлять Руфус, если бы был невиновен. Я бы поднял трубку, позвонил своему адвокату, попросил его приехать и получил от него совет. Он мог бы посоветовать мне сделать заявление в полицию, и я, естественно, давал бы показания под его присмотром. Но ничего этого я не сделаю, потому что я не невиновен. Я буду сидеть здесь, ждать, нервничать и смотреть фактам в лицо, пытаясь предугадать худшее из того, что может случиться.

Глава 5

Когда Льюис Верн-Смит сказал, что не знает даты возвращения Эдама, он не солгал полицейским. Было бы странно, если бы он знал такие факты о жизни или перемещениях своего сына. Их нельзя было назвать чужими друг другу, но близки они не были. Льюис сказал бы так: у него нет времени на Эдама. Он считал, что сын не любит его, и полагал это возмутительным. Иногда он вспоминал Эдама ребенком и с восторгом думал, каким милым мальчиком он был, ласковым, не доставлявшим никаких хлопот.

— Они полностью меняются, когда вырастают, — сказал он Берил. — Эдам, к примеру, уже никогда не будет таким.

Он решил выяснить, когда возвращается Эдам, поехать в Хитроу и встретить его там. Эдам, как и раньше, жил в северной части Лондона, но постарался поселиться как можно дальше от родителей. Ничего не сказав жене, Льюис поехал в Масуэлл-Хилл и убедился, что машина Эдама стоит в гараже. Это означало, что они отправились в аэропорт либо на такси, либо на метро. Машина Эдама была больше и новее, чем машина Льюиса, чистой и отполированной до блеска, и все это Льюиса крайне раздражало.

Смутное чувство, что, по идее, ему должны были бы дать ключ от этого дома, вызвало у него возмущение. Одного он не понимал, но принимал как неизбежность — это бегство детей из-под родительской опеки и, как следствие, появление у них секретов и тайников, куда нельзя проникнуть; то, что они стали взрослыми и теперь владеют домами и машинами, которые выбирают и покупают без родительского участия; что они могут запереть эти дома, как прячут под замок свои мысли.

Он обошел дом, заглядывая во все окна, и увидел несколько тарелок, вымытых, в сушилке. В вазе с позеленевшей водой стояли засохшие цветы. У Льюиса было одновременно два противоположных мнения о сыне, одно — что он слабый, ленивый, ни на что не годный бездельник, а другое — что он жесткий, безжалостный, коварный и преуспевающий бизнесмен. Когда преобладало первое мнение, Льюис чувствовал себя счастливее, ему становилось легче на душе, всему находились оправдания.

По дороге ему в голову пришла мысль, что в доме Эдама может быть полиция. Он не удивился бы, встреть он, обходя дом по часовой стрелке, полицейского, двигающегося в противоположном направлении. Однако вокруг никого не было, даже соседей. Льюис остановился на лужайке перед фасадом и посмотрел на окна спальни.

Дом был очень красивым, больше, чем дом Льюиса, и располагался в престижном районе. Особняк в неогеоргианском стиле с фасадом, состоящим из двух одинаковых частей, симметричных по оси двери, превышал все то, что может позволить себе большинство двадцатидевятилетних женатых мужчин. Эдам же был в состоянии купить его, потому что у него имелись деньги от продажи Уайвис-холла, а позже — от продажи лондонского дома, купленного на деньги от продажи Уайвис-холла. Если бы все сложилось иначе, он, Льюис, сейчас жил бы в доме вроде этого или в квартире в центре Лондона и имел бы при этом домик в деревне. А Эдам имел бы то, что пристало иметь человеку его возраста и его положения: стандартный дом в Северном Финчли или, может, в Кроуч-Энде,[20] что соответствует первой ступеньке на лестнице, медленно ведущей наверх. А так, с горечью думал Льюис, следующим возможным шагом для Эдама будет только особняк в Хайгейте…[21]

Он вернулся домой и, отбросив страх перед категорическим отказом, все же решился позвонить другу — турагенту Эдама. Молодой человек был очень любезен, напомнил, что они встречались на свадьбе Эдама. Он без малейших колебаний сообщил, когда возвращаются Эдам и Энн: в ближайший вторник, рейсом авиакомпании «Ибериан» в тринадцать тридцать.

Повесив трубку, Льюис прикинул, не стоит ли известить об этом полицию — ведь, по сути, это его долг; но, с другой стороны, не надо, чтобы здесь была полиция, когда вернется Эдам. Он сказал жене (и самому себе), что хочет встретить Эдама, чтобы осторожно ввести его в курс дела и предупредить, что его, как владельца, могут заподозрить в убийстве в связи со страшной находкой в Уайвис-холле.

— Ты не преувеличиваешь? — спросила Берил.

— В каком смысле?

— Об убийстве ничего сказано не было.

На это Льюис довольно резко заявил, что в «Стандарде» говорится, что полиция рассматривает это дело как убийство. Статья всего в несколько строчек, незаметная, изложена сухим языком, но слово «убийство» в ней просматривается и читается.

Выехав в аэропорт, Льюис вспомнил, как с первого дня повторял Эдаму, что наследство в виде большого дома и огромного участка земли, свалившееся ему на голову, не доведет до добра такого молодого и неопытного человека, как он. И ведь Льюис оказался прав, потому что проблемы появились, пусть и с запозданием. На десять лет, даже более чем на десять. Временами ему казалось, что это долгий срок, а временами — что все было только вчера. С другой стороны, насколько помнил Льюис, он всегда считал само собой разумеющимся, что однажды Уайвис-холл перейдет к нему.

Верн-Смиты принадлежали к нетитулованному мелкопоместному дворянству. Дед Льюиса был приходским священником в одной из деревень Суффолка, жил только на жалованье и имел семерых детей. Двое из них умерли в детском возрасте, одна из теток Льюиса вышла замуж и уехала в Америку, две другие остались старыми девами и, как большинство незамужних женщин, жили, ничего не зарабатывая, в крохотном домике в центре деревни и решали — хотя это больше напоминало мышиную возню — приходские проблемы. У них не было молодости, они, по сути, были похоронены заживо. Их братья, его отец и дядя Хилберт, были значительно младше. Его отец тоже принял духовный сан; дядя же Хилберт, занимаясь адвокатской практикой в Ипсвиче, обеспечил себе безбедное существование, женившись на богатой.

Берленды были зажиточными землевладельцами. Если сын женился или дочь выходила замуж, а поблизости не было подходящего дома, такой дом обязательно находился. Лилиан Берленд принесла с собой Уайвис-холл не в качестве милостивого пожертвования, которое вернулось бы ее родственникам в случае ее смерти или смерти ее мужа, а в качестве своей абсолютной собственности, которой она могла распоряжаться по усмотрению. Естественно, по оценкам отца, дом был так себе: «муравейник» с кучей клетушек, да и расположен на краю речной долины, где высокая влажность. В те времена, когда Хилберт женился, спрос на такое жилье был небольшим.

Священник со своей женой и детьми часто приезжали туда на каникулы. Приход отца Льюиса находился на окраине Манчестера, жили они в викторианско-византийско-готическом доме из потемневшего от копоти желтого кирпича с псевдороманскими окнами, обложенными красным. В церковном дворе росли падубы с черными листьями, а ракитник цвел только одну неделю в году. Для семилетнего Льюиса Уайвис-холл был самым красивым местом на земле, а окрестности — просто прекрасными. В те времена поля были маленькими и окружены живыми изгородями, с дорожками между ними. На болотистых почвах раскинулись дикие фруктовые сады, вдоль ручейков, где обитали водяные клопы и ручейники, росли борец, репейник и конопля, а над всем этим летали стрекозы в бархатистых золотых или серебряных доспехах. Там в изобилии были желтушки шафрановые, и червонцы, и малые голубянки, а однажды маленькому мальчику довелось увидеть большую радужницу.[22] Пара пестрых дятлов свила гнездо в так называемом Маленьком лесу за озером, а когда созревали орехи на лещине, появлялись поползни и подлетали к самому дому.

Что это был за дом! И каким разным он казался с его точки зрения и с точки зрения Берлендов! Для него он был огромным и просторным. В гостиной все окна ограничивались парами розовых мраморных колонн. Лестница красиво изгибалась, поднимаясь на галерею. В доме имелась библиотека, которую дядя Хилберт использовал как кабинет, и, что особенно впечатляло, оружейная с чучелами животных и дробовиками на стенах. Но внутреннее убранство значило меньше — хотя бедным оно не было, — чем территория вокруг: озеро, леса. Уайвис-холл словно околдовал Льюиса, который испытывал к нему примерно то же, что Большой Мольн[23] — к Заброшенному поместью. Он с нетерпением ждал каникул и впадал в глубокую депрессию, когда они заканчивались. Однажды он одержал славную победу, уговорив родителей разрешить ему остаться в Уайвис-холле после их отъезда в Манчестер.

У тети Лилиан никогда не было детей, и она умерла в 1960 году, в сорок пять лет. Дядя Хилберт тяжело воспринял смерть жены и не хотел никого видеть, кроме Льюиса. Именно в те дни он начал повторять ему, что когда-нибудь Уайвис-холл перейдет к нему.

Он сообщил об этом родителям Льюиса, и вскоре у них вошли в обыкновение присказки типа «когда все это станет твоим» и «когда ты вступишь во владение своим поместьем». Дяде Хилберту, однако, едва исполнилось шестьдесят, он был крепок и полон сил, продолжал работать адвокатом, и Льюис плохо представлял себя на его месте и вообще считал, что негоже с нетерпением ждать такого события. В Суффолк он ездил часто, возможно, гораздо чаще, чем если бы Уайвис-холлу предстояло вернуться к Берлендам или к одной из теток, живущих в Америке.

Чувства Льюиса к поместью претерпели много изменений. По природе вещей, луга, рощи и ручьи уже не казались ему залитыми неземным светом, он уже не видел в них великолепие и свежесть мечты. Мальчик взрослел. Он стал воспринимать землю как имущество, парк — как нечто, чем можно удивить окружающих, а фруктовый сад и огород — как источник деликатесов. Хотя Льюис намеревался жить в доме по крайней мере часть года, он понимал, что его можно выгодно продать, и видел, что ценность или цена (кому как нравится) наследства с каждым годом растет. Сосны в лесу, в котором последним был похоронен охотничий терьер дяди Хилберта, Блейз, он считал полезной и выгодной культурой. Обратив внимание на мебель, которой был обставлен Уайвис-холл, он взял в публичной библиотеке книги по антиквариату и фарфору и по фотографиям прикинул, сколько все это стоит. От получившейся суммы захватило дух. Льюис сделал еще одну вещь: запечатлел, как он с женой в гостиной принимает гостей. На его почтовой бумаге будет стоять простой адрес: «Уайвис-холл, Нунз-у-Ипсвич, Суффолк». Это было одно из честолюбивых стремлений Льюиса — иметь адрес без названия улицы, чтобы не создавать неудобства для почты. Дом и участок были обозначены на картах «Орднанс Сюрвей»,[24] составленных для этой части Суффолка, и Льюис, когда бывал в подавленном настроении, доставал их, разглядывал, и настроение улучшалось.

В шестидесятые годы он уже был женат и имел двоих детей, сына и дочь. Когда родился сын, он решил, что будет правильно «шаркнуть ножкой» и назвать мальчика в честь Хилберта.

— Древнее семейное имя, — сказал он жене, хотя это было неправдой; этим именем крестили только его дядьку, единственного. Просто в конце девятнадцатого века существовала мода на немецкие имена, и дядька, родившийся в 1902 году, попал в последнюю волну этой моды.

— Оно мне совсем не нравится, — сказала жена. — Люди будут думать, что его зовут Гилбертом или Альбертом. Не хочу, чтобы его, бедняжку, дразнили.

— В школе его будут звать по фамилии, — возразил ей Льюис. Хотя и бедный, он имел грандиозные планы в качестве будущего владельца Уайвис-холла и прилегающей земли. Он победил — или ему казалось, что победил, — и мальчика назвали Хилбертом Джоном Эдамом.

Льюис написал дяде Хилберту, сообщил о своем намерении назвать сына в его честь и пригласил его в крестные. Отказавшись на том основании, что он больше не верит в бога, дядя Хилберт прислал в подарок серебряную крестильную кружку, достаточно большую, чтобы в нее влезла пинта пива. В записке, прилагавшейся к кружке, о выборе имени ничего не говорилось, и вообще тон ее был очень холодный. Позже, когда Льюис с женой и малышом приехал в Уайвис-холл, Хилберт прокомментировал наречение внучатого племянника таким же именем, как у него, следующим образом:

— Бедняжка.

К тому времени все уже называли малыша Эдамом.

Льюис был неглуп, поэтому скоро понял, что каким-то непостижимым образом рассердил дядьку. Он принялся выправлять ситуацию, восстанавливать баланс. Дядька всегда получал поздравления с днем рождения, ему своевременно высылались подарки на Рождество. Хилберта пригласили в Лондон, и во время визита ему предлагались всевозможные развлечения: походы в театр и на концерты, специальная экскурсия «Свингующий[25] Лондон» —

Карнаби-стрит,[26] Кингз-роуд[27] и дальше в том же роде. Льюис отлично знал, что этого делать не следует, что он подлизывается к человеку только ради получения наследства. Но не мог с собой справиться, просто не в силах был поступать иначе.

Естественно, Льюис продолжал возить семейство в Уайвис-холл на летние каникулы. Теперь у него уже появилась дочь — был соблазн назвать ее Лилиан, но он не поддался ему и назвал ее Бриджит. Его жена с удовольствием съездила бы в Корнуолл или даже на Майорку, но Льюис всегда заявлял, что вопрос не подлежит обсуждению, у них на это нет денег. Вероятно, на самом деле он имел в виду, что они не могут позволить себе не поехать в Нунз. В семидесятые в окрестностях Нунза нельзя было купить даже плохонький домик менее чем за четыре тысячи фунтов, а Уайвис-холл стоил раз в пять дороже.

Однажды, вскоре после ухода на пенсию, Хилберт сообщил Льюису, что составил завещание, которое «пойдет тебе на пользу». Он очень благожелательно улыбался, пока все это рассказывал. В тот день они сидели на террасе. Ее стену украшали парные каменные статуи нескромного вида, изображавшие персонажей из классической мифологии. Под окном гостиной пышным цветом цвела agapanthus africanus, голубая лилия. Хилберт, Льюис и Берил сидели в старомодных шезлонгах из полосатой парусины. Рассказывая о завещании, Хилберт наклонился к Льюису и похлопал его по колену. В ответ тот пробормотал что-то о благодарности.

— Я принял окончательное решение, когда ты назвал мальчика в мою честь, — сказал Хилберт.

Льюис снова рассыпался в благодарностях и добавил, что назвать сына Хилбертом было правильно и должно при данных обстоятельствах.

— В данных обстоятельствах, — уточнил Хилберт.

Он имел привычку исправлять грамматические или стилистические ошибки. Вероятно, у Эдама это от него, иногда думал Льюис, или, возможно (с горечью размышлял он много позже), Хилберта в Эдаме, среди прочих качеств, привлекла такая же, как у него, педантичность.

Льюису не нравилось, когда его поправляли, но он вынужден был смиряться, причем с улыбкой. Ведь это не навсегда. Верн-Смиты не отличаются долголетием. Отец Льюиса умер в шестьдесят, а его дед — в шестьдесят два. Все три тетки скончались, не достигнув семидесяти. Хилберту в следующем году должно исполниться семьдесят, и Льюис говорил своей жене, что дядя неважно выглядит. Он стал один «заскакивать» в Суффолк на выходные, а в то Рождество он взял с собой жену и отправился в усадьбу на четыре дня, прихватив продукты для рождественского стола. Женщине, приходившей убирать дом, и старику, следившему за садом, было велено называть его «господином», и от этого он чувствовал себя самым настоящим наследником. Вряд ли у дядьки много денег, размышлял он, но и этой малости хватит, чтобы установить в доме отопление и отремонтировать комнаты. Льюис еще не решил, будет ли, после того как приведет Уайвис-холл в порядок, продавать его, с тем чтобы потом купить дом побольше и получше в самом Лондоне и домик за городом, или оставит его себе и продаст часть земли сельскохозяйственного назначения. По его оценкам, сделанным на основе изучения витрин риелторских агентств в Ипсвиче и Садбери, Уайвис-холл к концу 1972 года стоил примерно двадцать три тысячи.

Для Льюиса постоянным источником раздражения было то, что Эдам не выказывает Хилберту особого уважения и почтения. Мальчишка грубил и всегда строил из себя умного. Он называл двоюродного дедушку по имени и не подскакивал, когда старик входил в комнату. Льюис требовал, чтобы Эдам помогал ему «проявлять заботу» и ездил с ним в Уайвис-холл на выходные, но сын почти всегда заявлял, что слишком занят или что там слишком скучно. По сути, за последние десять лет Эдам поехал только один раз, насколько Льюис помнил, да и то только потому, что ему пообещали дать пострелять. Визит получился не очень успешным, потому что Эдам надулся, когда ему предложили ружье четырнадцатого калибра, так называемое «дамское». С тех пор Льюис иногда спрашивал себя, как бы все сложилось, если бы Эдам подчинялся ему и был бы вежлив с капризным стариком. Не получилось бы так, что Хилберт оставил бы дом Бриджит или даже «Юридическому сообществу»?

Прошло еще три года, прежде чем дядька умер. Таким образом, он стал самым долгоживущим Верн-Смитом. Приходящая домработница нашла его утром в один из апрельских дней 1976 года. Он лежал на полу на верхней площадке черной лестницы. Причиной смерти было внутримозговое кровоизлияние. В тот год Эдаму было девятнадцать, он учился на первом курсе университета и приехал домой на пасхальные каникулы. После кремации, пока немногочисленные родственники печально разглядывали цветы, поверенный дядьки, его партнер по адвокатской практике в Ипсвиче, заговорил с Льюисом и высказал предположение, что тому известно содержание завещания. Полностью уверенный в том, что собственник — он, Льюис отмахнулся от разговора, заявив, что негоже обсуждать эту тему в такой день. Поверенный кивнул и ушел.

Через неделю Эдам получил письмо, в котором сообщалось, что по завещанию скончавшегося двоюродного деда он является единственным выгодоприобретателем. Денег никаких не было, Хилберт истратил все, что у него было, на покупку пожизненной ренты, но Уайвис-холл со всем содержимым перешел в полное владение Эдама.

* * *

На Северной кольцевой было затруднено движение, а у Строунбридж-парка и Хэнгер-лейн образовались пробки. Но Льюис проявил благоразумие и выехал с большим запасом времени. Эдам очень удивится, когда увидит его. Наверное, решит, что что-то случилось с матерью и что Льюис прибыл в аэропорт в качестве печального вестника. По сути, он и есть печальный вестник, только вот новость у него другого сорта. Стоя в пробке позади контейнеровоза, забитого немецкой мебелью, и арендованного грузовичка для самостоятельных переездов, Льюис не раз и не два возвращался к одному и тому же вопросу: как и почему эти кости оказались на кладбище для домашних животных. Если честно, он не допускал, что Эдам имеет прямое отношение ко всему этому. Более вероятным он считал то, что Эдам пустил в дом какой-нибудь нежелательный элемент или элементы, и за случившееся несут ответственность бродяги или хиппи — в окрестностях Уайвис-холла всегда было много хиппи.

Сам же Эдам, насколько видел Льюис, никогда не проявлял особого интереса к дому. И в этом тоже большая несправедливость. Он воспринимал внезапно свалившееся на него наследство как источник наживы. Когда пришло то письмо, Льюис едва не распечатал его. Почтовый штемпель, старомодный и точный обратный адрес (эсквайр[28] после фамилии, название дома, а также номер улицы) — все указывало на то, что письмо пришло от адвокатской фирмы Хилберта. Просто они ошиблись, только и всего, и отправили его сыну. Или, вероятно, Хилберт оставил Эдаму какую-то мелочь или сувенир…

Эдам еще дрых. Вот это Льюис всегда будет помнить, хотя остальное забыл. Но его охватила такая эйфория, что, вместо того чтобы накричать на сына и сдернуть его с кровати, он просто вошел к нему в комнату и положил письмо на тумбочку. Самое страшное заключалось в том, что за все это время у Льюиса не возникло ни малейшего сомнения в том, что именно он является новым владельцем Уайвис-холла.

Кажется, то была суббота, или Льюис не пошел на работу по какой-то иной причине. В общем, в тот день он был дома. Они с Берил сидели за столом и обедали, обсуждая, как поедут в ближайшее время в Уайвис-холл, чтобы проверить дом. И тут вошел Эдам. В то время, насколько помнит Льюис, он носил длинные волосы и бороду и напоминал, как и многие из его сверстников, какого-то причудливого предсказателя. В сознании Льюиса навсегда запечатлелась картина, как Эдам входит в столовую (вернее, в обеденную зону в гостиной): он одет, естественно, в потрепанные по низу джинсы и тунику без воротника с рисунком из спиралей разных цветов. Впоследствии Льюис жалел, что не съязвил по поводу того, что Эдам так поздно продрал глаза. Нет, он высказался по этому поводу, но добродушно. Господи, до чего же радостно на душе у него было!

— Ты вовремя, остались акриды и дикий мед.

Эдам произнес:

— Просто фантастика — старина Хилберт оставил мне свой дом.

— Да, забавно, — согласился Льюис. — Что он тебе оставил? Свой письменный стол? Ты всегда говорил, что он тебе нравится.

— Я не шучу, он оставил мне свой дом, как-его-там. Невероятно, правда? Я просто в шоке. Если хотите, прочитайте письмо.

Льюис выхватил у него листок. Его начало трясти. Там было четко написано: «…собственность, известная под названием Уайвис-холл в Нунзе, в графстве Суффолк, прилегающие земли…» Нет, это ошибка.

— Они перепутали тебя со мной, сынок, — мрачно сказал Льюис.

Эдам улыбнулся.

— Сомневаюсь.

— Ты сомневаешься? Да ты просто ничего не знаешь. Естественно, Уайвис-холл мой, всегда само собой разумелось, что он будет моим. Произошла путаница, неразбериха с именами, хотя, должен признаться, все это может потянуть на преступную халатность.

— Можешь им позвонить.

— И позвоню. Позвоню им сразу, как только доем.

Но Льюис так и не смог закончить свой обед. Кусок не лез ему в горло. А Эдам ел за обе щеки. Он в неимоверных количествах поглощал хлеб с маслом и ветчиной, заедал это маринованными огурчиками и запивал полпинтой молока. Льюис вышел в холл и позвонил поверенным Хилберта. Тот, кто был ему нужен, еще не вернулся с обеда. Эдам встал из-за стола и сказал, что, наверное, пойдет к Руфусу.

— Ты никуда не пойдешь, — заявил Льюис. — Я запрещаю тебе выходить из дома.

— Что-о? — протянул Эдам и ухмыльнулся.

Берил сказала:

— Эдам, подожди несколько минут, пока все не прояснится.

— Тогда чего он так разволновался, если уверен, что произошла ошибка?

Именно через десять минут, когда Льюиса соединили с нужным поверенным и тот заверил его, что никакой ошибки нет, он начал ненавидеть своего сына. Эдам произнес:

— Ты же не ждешь, что я буду сожалеть о том, что он оставил дом мне, а не тебе. Безусловно, я считаю, что он принял правильное решение.

— Разве ты не видишь, что это вопиющее беззаконие?

Эдам пребывал в радостном возбуждении. Ему хотелось поскорее поделиться с Флетчерами своей новостью. Льюис же кипел от ярости, обиды и потрясения.

— Можно мне взять машину? — спросил Эдам.

— Нет, нельзя! Ни сейчас, ни потом, мое решение окончательное!

Впоследствии Льюис построил схему, с помощью которой долю от Уайвис-холла могли получить все. Схема получилась не идеальной, это было совсем не то, на что он рассчитывал, причем далеко не то, но такой вариант был лучше, чем оставлять дом Эдаму. В конце концов, через неделю Эдам уедет в университет, а завещание еще надо утвердить, и вообще, почему бы ему с женой и Бриджит не ездить в Уайвис-холл на выходные? А Эдам мог бы проводить там летние каникулы. Льюис готов отремонтировать дом на собственные средства. Как-никак это родовое гнездо, и Хилберт наверняка предполагал, что Эдам будет делить его с остальными членами семьи. Они втроем, с Бриджит и Берил, будут ездить в усадьбу на выходные, можно справлять там Рождество. Зачем мальчишке, который еще учится в университете и не имеет никаких карьерных перспектив, зачем такому юнцу, как он, огромное загородное поместье?

— Я хочу продать его, — сказал Эдам. — Мне нужны деньги.

— Продай землю, — предложил Льюис.

— Я не хочу продавать землю. За нее много не выручишь, она сельскохозяйственного назначения. И кому она может понадобиться? — Было ясно, что Эдам уже разобрался во всех аспектах. — Нет, раз уж ты спрашиваешь… — У Эдама не было ни малейшего желания делиться своими планами с родителями. — Раз уж ты спрашиваешь, как только у меня будет время, я поеду туда, осмотрю дом, а потом выставлю его на продажу.

Эдам вернулся в университет. В то лето Льюису казалось, что он на грани нервного срыва. Он строил всевозможные планы, даже самые дикие. Он поедет в Нунз и захватит дом. Если понадобится, взломает дверь. Деревенские поддержат его — разве не они называли его «господин Льюис»? Разве не он законный наследник? Эдам никогда не посмеет силой отобрать у него дом. Со временем его фантазии разрослись до междоусобных войн средневековых баронов. Льюис практически представлял, как, одетый в доспехи и с булавой в руке, открывает массивную дубовую дверь, а Эдам едет верхом на вороном коне с разноцветным чепраком под седлом. Что до реальных действий, он проконсультировался у собственных юристов на предмет того, есть ли возможность оспорить завещание. Они посоветовали ему даже не пробовать. Льюис предпринял еще одну попытку переубедить Эдама, писал ему в университет длинные письма с мольбой согласиться на компромисс. Эдам звонил домой и просил мать повлиять на отца, чтобы тот прекратил трепать ему нервы, ведь у него сейчас сессия. Врач посадил Льюиса на успокоительные и посоветовал съездить куда-нибудь в отпуск.

В середине июня Льюис вдруг сдался. Он снял с себя ответственность за Эдама, Уайвис-холл и память о дяде Хилберте. Вся эта история вызывает у него отвращение, говорил он Берил, она не заслуживает его внимания, зато у него рухнули все иллюзии в отношении человеческой природы. Теперь ноги его не будет в Уайвис-холле, даже если Эдам пригласит его и будет ползать перед ним на коленях.

Когда закончились экзамены, Эдам приехал домой. Переночевал, а потом отправился в Нунз, прихватив с собой Руфуса Флетчера. Вернее, Руфус повез его туда на своей колымаге. Льюис категорически не проявлял никакого интереса. Он полностью игнорировал Эдама, к которому отныне испытывал глубокую, мерзкую антипатию. Если бы несколько месяцев назад кто-нибудь сказал Льюису, что он способен ненавидеть собственного сына, свою плоть и кровь, он бы не поверил. Но сейчас им владело именно это чувство. А быстро выкинуть Эдама из дома он не мог. Через два дня сын вернулся. Он был по горло сыт Уайвис-холлом. Вот так он ценил красивый старый особняк, унаследованный им по неслыханной удаче в девятнадцать лет. Эдам собирался ехать в Грецию с Руфусом Флетчером и подружкой Руфуса, которая звалась «достопочтенной»,[29] то есть была дочкой какой-то титулованной особы.

— По идее, человек с таким положением должен разбираться лучше, — сказал Льюис.

— В чем разбираться? — спросил Эдам.

— Ну, в том, что девушке не пристало жить с молодым человеком.

Эдам рассмеялся.

— Ты надолго уезжаешь? — спросила Берил.

— Не знаю. — Они никогда ничего не знают, а если знают, то не рассказывают. Зря Берил утруждала себя вопросом. — Занятия начинаются семнадцатого октября.

— Неужели ты собираешься пробыть в Греции четыре месяца?

— Не знаю. Вполне возможно. Греция большая.

— Будете жить в палатках, как я понимаю. Спать на пляже. — Льюис забыл, что должен быть индифферентным и холодным, просто не мог с собой справиться. — А как же красивый старый дом, за который ты по какой-то непостижимой причине теперь несешь ответственность? Как же он? Пусть гибнет? Пусть у него рушатся мауэрлаты?[30]

— Он не гибнет, — возразил Эдам, глядя ему прямо в глаза. — И я не знаю, что значит «мауэрлат». Я договорился кое с кем из деревенских, что он будет приходить каждый день и проверять, не поселился ли там кто-нибудь. Ну, скваттеры. Там их много бродит по окрестностям.

Льюис понял, что он имеет в виду. Он знал, кого Эдам подразумевает под скваттерами. Нельзя так разговаривать с собственным отцом.

* * *

На краткосрочной парковке у второго терминала Льюису пришлось ездить по этажам, чтобы найти местечко для машины. Он снова вернулся в настоящее, истощив свои грустные воспоминания. Эдам уехал в Грецию на следующий день и появился только в сентябре. Льюис и Берил, естественно, не приближались к Уайвис-холлу; им совсем не хотелось унижаться или, что еще хуже, быть с позором изгнанными оттуда каким-нибудь деревенским мужиком, которому Эдам платил за «пригляд». А где, кстати, Эдам взял деньги, чтобы оплачивать ежедневную проверку Уайвис-холла?

Льюис задал себе этот вопрос, когда, спустившись в лифте, шел по залу прибытия второго терминала. Рейс с Тенерифе должен был приземлиться через пятнадцать минут. На стене висело большое табло; вот оно и покажет, когда самолет сядет. Вокруг толпились встречающие — мужчины, похожие на корпоративных водителей, с табличками, на которых были отпечатаны фамилии или названия фирм, в руках; семьи, ожидающие возращения отца. Была среди них странная старуха в красном плаще, она жевала жвачку. Интересно, подумал Льюис, откуда — из Рима, из Амстердама или с Канар — прилетает тот, кому не повезло жить у нее.

Возможно, надо было сказать в полиции, что в то лето был человек, который каждый день появлялся в Уайвис-холле. Естественно, он не принадлежал к уважаемым членам общества, таким как садовник Хилберта или его домработница; вероятнее всего, это был безработный отщепенец, с которым Эдам познакомился в пабе. Этот человек запросто мог оказаться тем самым лицом, которое совершило преступление, закончившееся ужасным погребением. Полицейских в толпе видно не было. Значит, никого на перехват Эдама не послали, хотя они могут быть в гражданском — как те двое, что похожи на бизнесменов. Наверняка это детективы. Кто еще может ждать у самой загородки в Хитроу в такое время?

Льюиса охватило возбуждение. А вдруг Эдама арестуют до того, как он встретится с отцом? Он представил, как повезет плачущих Энн и Эбигаль к Берил, а потом будет искать Эдаму хорошего адвоката. Эдаму придется признать, что он был неправ, исключительно беспечен, преступно легкомыслен, когда пустил какого-то Тома, Дика или Гарри в Уайвис-холл. Возможно, он откажется называть имена в полиции, но деваться ему будет некуда. На него надавят. В конечном итоге сын вынужден будет признать, что если бы Холл унаследовал отец — чего тот и ожидал, так как имел на это полное право, — ничего этого не случилось бы.

На табло появилось сообщение, что рейс IB 640 с Тенерифе прибыл. К этому моменту Льюис уже глубоко погрузился в фантазию о том, что Эдам обрюхатил какую-то девчонку, потом оставил ее с ребенком в Уайвис-холле, а там ее убил подлый приходящий сторож. Из зоны таможни стали выходить первые пассажиры: две пары средних лет, толпа подростков, очень похожих на студентов, семья с четырьмя детьми и бабушкой, мужчина, выглядевший так, будто пил весь полет, — у него был расстегнут воротник рубашки, с шеи свисал галстук. Детективы, которые оказались вовсе не детективами, поспешили к нему; один пожал ему руку, другой стал хлопать по спине. Вышла женщина, таща за собой большой клетчатый чемодан на колесиках, за нею вышел Эдам, толкая тележку с багажом, Энн, загорелая и уставшая, шла рядом и катила пустую коляску; Эбигаль спала у нее на руках.

По лицу Эдама, когда он увидел отца, можно было изучать процесс формирования отталкивающей эмоции; правда, это было не беспокойство, а скорее раздражение.

Глава 6

Замечательной особенностью человеческого сознания, размышлял Эдам, является то, как оно действует, когда случается плохое. До того, как плохое случается, человек думает, что уже ничего быть не может, что невообразимое уже произошло, а на другом конце — смерть, разрушение, финал. Но тут случается плохое, и человек отшатывается от него, испытывает страшный шок, а потом приходит в чувство. Берет себя в руки, призывает на помощь выдержку и встречает его в лицо. И привыкает. Еще час — и начинает строить планы с учетом непредвиденных обстоятельств. Худшее еще впереди; возможно, оно всегда впереди и никогда не наступит, потому что, если оно наступило, это сразу становится ясно, оно превращается в реальность, и тогда уже ничего не остается, как убить себя. Быстро.

Теперь, когда у него имелась эта возможность, он проанализировал все, что случилось, и разложил перед собой факты. В Уайвис-холле выкопали кости и решили, что это убийство, которое нужно расследовать. Кости, скелеты, тела не захораниваются сами собой. Это факты, и они давно известны ему. В ближайшее время он узнает больше, гораздо больше. Точно одно: теперь он больше не может пользоваться кнопкой «Выход». Она перестала работать. Прогоны, которые она когда-то отменяла, как в определенных программах, не сгинули навсегда, а сохранились на каком-нибудь заброшенном диске, откуда их можно запросто достать.

Эдам сидел у родителей и пил чай. Должно быть, сейчас и происходит полное восстановление данных, и хорошее в этом то, что теперь, возможно, они прогонят его сны. Его подташнивало и знобило, он не чувствовал голода, хотя был страшно голоден, когда сходил с самолета.

Энн сидела рядом с ним на материнском канапе, застланном кретоном, а Эбигаль лежала на клетчатом ковре на полу, сучила ножками и махала ручками. Мать продолжала пихать девочке игрушки, которые не интересовали ее. Эдам вспомнил отрывок из новеллы Джона О’Хары. Он врезался ему в память давно, еще в эпоху Отсемонда: «Обеспечить наибольшую защищенность своему существованию — это первое, унаследовать деньги — это второе, родиться без тяги к спиртному — это третье, найти законную работу, которая заставит напряженно трудиться, — это четвертое, жениться на женщине, которая будет благоприятствовать развитию твоих сексуальных особенностей, — это пятое, примкнуть к какой-нибудь крупной церкви — это шестое, не жить долго». Кроме последнего, сути которого он еще не осознал, и предпоследнего, которое было скорее применимо к Америке, чем к Англии (здесь он примкнул к гольф-клубу), он выполнил все правила. Или за него их выполнили его характер и удача. А Немезида набрасывается на него, как волк — на овчарню.

Он не хотел возвращаться сюда. Но у него не хватило духа; шок от того, что рассказал отец, был слишком силен.

— Нечто, что заинтересует тебя, Эдам, нечто, что крайне удивит тебя. В доме моего дядьки выкопали много человеческих костей…

К тому моменту, когда Эдам взял себя в руки, пришел в чувство и начал прикидывать, что сказать в полиции, было уже поздно — они ехали на север. Энн была в ярости. Когда Льюис предложил поехать к ним и пообедать, Эдам получил от Энн мощный пинок по лодыжке, а потом еще один, когда он промолчал.

Эдам повернулся к жене и сказал с холодной свирепостью:

— Проклятье, черт тебя побери, прекрати пинаться, а?

Он ожидал, что отец вспылит и скажет, что нельзя так разговаривать с женой, тем более в присутствии ребенка, — это было в его духе. Однако тот ничего не сказал, только вид у него был подавленный, и Эдам понял почему. Его собственный жуткий страх и злость передались отцу, и тот сообразил: сейчас лучшая доблесть — промолчать. Стравив противников, ловко поссорив их, он теперь притаился и выжидал. Старый ублюдок. Если бы дядя Хилберт не оставил Уайвис-холл ему, думал Эдам, не было бы Отсемонда, не было бы Зоси, не было бы смертей. Да, они бы нуждались. Они с Энн жили бы в доме вроде этого, а не в неогеоргианском особняке. Дети, размышлял он, глядя на Эбигаль, счастливы везде, если их любят…

Родители не спросили, как они отдохнули и как прошел полет. Разговор шел исключительно о находке в Уайвис-холле. Эдам не знал, радоваться или расстраиваться из-за того, что он вовремя не купил английскую газету. Если бы купил, шок был бы меньшим, но отпуск был бы испорчен. Он старался бы почаще оставаться один. Естественно, Эдам понимал, что такой возможности у него нет — ни здесь, ни дома. Когда человек женат, ему никогда не удается остаться одному. Вероятно, в этом главная проблема. Что он скажет Энн? И какую часть из всего можно ей рассказать? Эдам не знал ни того, ни другого.

Они сидели за столом в обеденной зоне и то ли рано ужинали, то ли поздно полдничали. Льюис спросил у него, помнит ли он день, когда узнал о том, что Уайвис-холл достался ему, как вошел в столовую и сообщил им новость.

— Энн, тогда у него была борода. — Смиренное поведение Льюиса сменилось добродушием и весельем. — Ты бы его не узнала, он походил на Иоанна Крестителя.

Эдам отлично помнил тот день, но говорить об этом не собирался.

— Забавно, — продолжал Льюис, — в тот день мы тоже ели салат с ветчиной. Какое совпадение! Да, кстати, я давно хотел спросить у тебя, кто сторожил Уайвис-холл, пока ты был в Греции?

Эдам не мог есть. А в тот раз, вспомнил он, есть не мог отец. Он не понял, что отец подразумевал под человеком, сторожившим дом, но не сомневался, что в то далекое время наверняка сочинил какую-то сказку, чтобы отец не дергался и держался от дома подальше.

— Ты сказал, что нанял кого-то из деревни, — не унимался Льюис.

— Как я могу это помнить? Это было так давно.

— Полиция захочет знать. Это может оказаться важной информацией.

— Дорогой, ты будешь есть мясо? — спросила Берил.

Эбигаль, которую уложили спать в одной из комнат наверху, издала вой. Эдам тут же вскочил.

— Думаю, нам пора.

Им пришлось ждать, пока соберется отец. Эдам предпочел бы вызвать по телефону такси, но Льюис не пожелал об этом слышать. Энн сидела на переднем сиденье, а Эдам — на заднем с Эбигаль. Если отец сумел выяснить, каким рейсом они возвращаются, наверняка это могла сделать и полиция. Не исключено, что они ждут его. Они обязательно захотят допросить всех бывших владельцев или обитателей Уайвис-холла. Он снова взглянул на отчет о расследовании в газете, которую отец сохранил для него. Они собираются допросить тех, кто владел Уайвис-холлом или проживал там в период между девятью и двенадцатью годами назад, а к ним относятся дядя Хилберт, который уже умер, он сам и Айван Ланган, которому был продан дом. Что до других обитателей, как они узнают, кто еще жил там?

Какая ирония: всего десять дней назад он в Хитроу видел Шиву. Теперь Эдам воспринимал эту встречу как предзнаменование, как тень, отброшенную грядущим событием. А каким событием? На эту тему Эдаму думать не хотелось, его начинало тошнить от нее. Он перевернул газету, чтобы не видеть заголовок и саму статью. Пребывая в веселом настроении, отец рассказывал, как далеко в последние годы продвинулась судебная медицина.

Как только они добрались до дома, Энн принялась укладывать Эбигаль. Эдам отнес чемоданы наверх, поставил их в спальне и стал искать телефон Руфуса Флетчера в телефонной книге. Руфус Х. Флетчер, СМ, МУ ПП,[31] был там по двум адресам — на Уимпол-стрит и в Милл-Хилле. Значит, все эти годы, вернее некоторые из них, Руфус жил в трех-четырех милях от него. Шиву найти он не мог, потому что не помнил его фамилию. Женщины выходят замуж и меняют фамилию, размышлял Эдам, так что искать их смысла нет. Естественно, можно поискать Робина Татиана, но зачем? Он уже просматривал синюю директорию, когда вошла Энн с Эбигаль на руках, поэтому он взял дочку и сам отнес в кровать. Интересно, спрашивал себя Эдам, есть ли у Руфуса дети, и если есть, калечит ли его тревога за них так же, как его, Эдама? Повлиял ли Отсемондо на всю его жизнь? Эдам мог бы годами избегать файловых воспоминаний, подавлять их и убегать от них, но у него никогда не получалось делать вид, будто те события не нанесли ему вред. Иногда он чувствовал, что именно из-за них он стал таким, как сейчас, и все его поступки объясняются их влиянием.

Не желая ничего вспоминать, но понимая, что вспомнить надо, он сел у кроватки Эбигаль. Ничего в его доме не напоминало об Отсемонде. Все, что осталось, все, что они с Руфусом не продали, перешло к Айвану Лангану вместе с домом. Он получил это практически за бесценок, потому что Эдаму претила мысль возвращаться, встречаться с оценщиком, обходить дом, доставать вещи с полок и из шкафов. После отъезда он побывал там только один раз, и визит получился ужасным, как кошмар, — нет, как если бы он вдруг оказался в каком-нибудь страшном фильме, вроде ужасов Хичкока. Он попросил таксиста высадить его у начала проселка и шел до дома пешком. Миновал год с его последнего приезда, и за это время ничего не изменилось, все осталось нетронутым. От хвойного леса он просто отвел взгляд — посмотрит позже.

Проселок сильно зарос, ежевика и шиповник, образовывавшие сырой туннель, цеплялись за одежду. Одна из веток попыталась хлестнуть его, но он поймал ее, при этом в палец впился здоровый шип. А потом ранка от шипа долго нарывала, болела. То было холодное, унылое лето, совсем не похожее на предыдущее. Золотистый свет не заливал красные кирпичные стены усадьбы. И дом больше не выглядел добродушным. Красивым — да, но при этом строгим и, для обостренной восприимчивости Эдама, укоризненным. Он поймал себя на том, что поощряет, развивает сценарную иллюзию. Только так, только симулируя нереальность, делая вид, что это роль, которую он играет, он смог двинуться дальше, пересечь одичавшую лужайку, пройти мимо кедра с черными ветвями, подняться на террасу с четырьмя дорическими колоннами и вставить ключ в замочную скважину.

Будь то фильм, здесь Эдама ждало бы что-нибудь страшное: например, покойник, свисающий на веревке с площадки второго этажа. Естественно, там ничего не было, только слабый запах пыли и сухой земли. Отсемондо. Он больше так его не называл. Дом снова стал Уайвис-холлом, его домом, но отныне он не доставлял Эдаму никакого удовольствия, не наполнял глубокой, восторженной, почти болезненной радостью. Он втянул в себя воздух, прошел по комнатам, поднялся наверх — все это будучи актером в фильме. Через несколько мгновений придет еще один участник эпизода, который они снимают, агент под недвижимости из Садбери.

За все то время, что они провели здесь в прошлом году, в гости практически никто не приходил. Казалось, будто дом волшебный и окружен невидимой оградой или — как оно называется? — запирающим заклинанием. Прозрачный воздух, уникальный, присущий только Суффолку свет, который запечатлел Констебль, — все это действительно было непроницаемо, это был барьер, который, как стекло, отсекал незваных гостей. Это, конечно, фантазии, потому что кто-то все же заходил — Эванс или Оуэнс из Хадли, человек-коипу, инспектор, чтобы снять показания счетчика, человек, который хотел привести в порядок сад и которого он выпроводил, нагородив лжи. Но по большей части их никто не тревожил на этом волшебном острове или курорте, закрытом для других, но открытом для них — ведь они могли уехать оттуда в любое время. Отъезды и приезды — их было слишком много. Все было бы по-другому, если бы они не рыпались.

Позвонили в дверь. Эдам подпрыгнул — это было неизбежно. Но звонок просто звонил, не жужжал и не издавал колокольные перезвоны. Он открыл калитку агенту, провел его по дому — сначала гостиная и столовая, потом наверх, в Комнату игольницы, в Кентаврову комнату, в Комнату диковинки, в Комнату смертного ложа, в Безымянную комнату, а затем обратно вниз по черной лестнице в запутанный лабиринт кухонь, буфетной, прачечной, угольной — помещений, большая часть из которых была пристроена в девятнадцатом веке. Сколько же подсобных каморок требовалось в Викторианскую эпоху!

В доме было чисто и убрано — так, как все оставила Вивьен. Но Эдам не мог произносить имя Вивьен ни вслух, ни мысленно; он только оглядывался по сторонам, судорожно сжимая руки.

Он открыл дверь в оружейную и пригласил агента пройти. В комнате стояли стол и виндзорское кресло. Пол был выложен черной и красной плиткой из бута, на стенах висели оружейные шкафы; само же оружие уже давно, естественно, исчезло. Пропали два дробовика дяди Хилберта; один был похоронен в Маленьком лесу, другой, спрятанный в сумку для гольфовых клюшек, — в его спальне под кроватью в родительском доме в Эджваре.

Агент по недвижимости назвал запрашиваемую цену, кое-что измерил и сделал фотографии, встав на краю лужайки, превратившейся в луг, — на том же самом месте, где стоял Руфус, когда фотографировал год назад. День был ветреным, и кедр, который он сравнивал с галеоном, а Зоси — с ведьмой, качался в какой-то именно ведьминой пляске: размахивал руками-ветвями, дрыгал ногами и подбрасывал вверх юбки.

Машина уехала по проселку — тому самому, по которому много раз ездил «Юхалазавр». Эдам отдал агенту единственный ключ от дома, закрыл входную дверь и пошел прочь. Он совсем забыл, что можно вызвать такси, заглянуть в расписание автобуса или придумать еще что-нибудь. Например, попросить агента подвезти его. Но теперь было поздно. Холодные капли падали ему на голову с лиственного свода туннеля. В лесу прозвучал дребезжащий фазаний крик. Эдам опустошил свое сознание; он двигался как автомат, видя впереди сочные луга, купы деревьев, церковную колокольню. И практически не дышал.

Своей голове он не разрешал поворачиваться, чтобы взгляд не упал на обочину проселка, на плотную стену сосен с черными иголками и зелеными шишками. Он знал, каково расстояние до просеки. Тридцать шагов. Когда Эдам повернул голову, правда, с закрытыми глазами, выдохнул, открыл глаза, сфокусировал взгляд — и услышал собственный тихий то ли вой, то ли скулеж. Такой звук может издавать человек, испытывающий физическую боль, но пытающийся скрыть это, подавляющий желание пожаловаться.

Смотреть было не на что. Место осталось таким же, как всегда, — холмистым лугом в миниатюре, чередой маленьких зеленых холмов с крохотными дольменами из розового гранита, белого мрамора и какого-то серого камня на вершинах. И с деревянными крестами. «Какой поток бурливый отторгнул тебя, Пинто…» В своих узких могилах навечно упокоились Александр, Сэл, Монти, Рейнджер, Блейз. Справа от Блейза трава была в полном порядке, практически без неровности и проплешин; здесь, как и везде, росли кустики с мелкими листиками и небольшие цветы, тут и там крохотные выемки заполнились опавшей хвоей. Кролики подстригали траву гораздо эффективнее любой техники. Кое-где валялись их какашки, похожие на горсти изюма.

Эдам обнаружил, что стоит, прижав обе ладони ко рту. Он повернулся и, не оглядываясь, побежал к проселку.

* * *

Энн, поджидая его внизу с подносом с кофе и сэндвичами, хотела поговорить о находке в Уайвис-холле. Эдама, неожиданно для него, тронула ее непоколебимая уверенность, абсолютная убежденность в том, что он невиновен. Желания есть не было. Он думал о дробовике Хилберта — ружье все еще у него, но от него надо поскорее избавиться.

— Ты никогда мне об этом не рассказывал, — начала Энн. — Когда ты получил письмо от поверенных, в котором говорилось, что поместье унаследовал ты, — ты, должно быть, был страшно шокирован. То есть ты ни о чем не догадывался?

— Я думал, что наследство перейдет к отцу. Все так думали.

— Почему, по-твоему, он оставил дом тебе?

— Ну, не потому, что любил меня. Он меня почти не замечал. Он не любил детей, а я перестал ездить туда, когда стал старше. Четыре года не появлялся в поместье. А родители ездили.

— Тогда я просто не понимаю.

— Послушай, он был противным стариком. — Эдам мрачно посмотрел на нее. — Мой отец — тоже противный старик; думаю, и я таким стану. Верн-Смиты все такие. — Энн ничего не сказала. — Полагаю, было так. Он смог все разглядеть сквозь лесть, наверняка. Мой отец вел себя как вульгарный подхалим. А про себя дядька думал: ага, ты назвал сына в мою честь Хилбертом, чтобы доставить мне удовольствие, заставить меня полюбить его, вот я его и полюблю, чтоб мне провалиться, я полюблю его сильнее, чем тебя, и оставлю ему поместье, минуя тебя.

— Разве люди могут так поступать?

— Некоторые — да. — Эдам задумался. — Если честно, я бы на его месте поступил так же. Я этого не исключаю.

— Хочешь еще кофе? Нет? Как я понимаю, ты тут же полетел туда, чтобы взглянуть на свою собственность?

— Нет, между прочим. У меня не было времени, мне нужно было возвращаться в университет. Я вообще собирался продать его, у меня, знаешь ли, не было трепетного отношения к моему милому дому.

Как раз было. То есть появилось бы, если бы он увидел дом после четырехлетнего отсутствия. Но тогда он об этом ничего не знал и отложил свою поездку до конца семестра, до июня. Все это время отец искал способы и средства отменить завещание, придумывал компромиссы, вел, насколько знал Эдам, атаку по всем фронтам. А то, что Эдам не знал, ему рассказала сестра, его союзник в стане родителей.

— Ты ездил туда в детстве на каникулы? Тебе там нравилось?

— Сомневаюсь. Не помню. Думаю, я предпочел бы поехать на море. Как все дети.

— А тебе показывали кладбище домашних животных, когда ты был маленьким?

— Кажется, да. Не помню. Нам обязательно об этом говорить?

На самом деле он не помнил, чтобы слышал о кладбище до того дня, когда вошел Шива и рассказал всем о своей находке. Вивьен тогда подумала, что там похоронены дети. Эдам поежился, вспоминая. При ее склонности к индийскому мистицизму она не могла понять такого трепетного отношения к животным. Эдам вдруг представил, как лопата врезается в зеленый дерн и выворачивает ком земли с черепом. Наверняка случилось именно так.

А дробь нашли среди костей?

Позже он лежал в кровати рядом с Энн и пытался придумать приемлемую, но при этом ни к чему его не обязывающую историю для полиции. Как и большинство англичан среднего класса, никогда не имевших дело с полицией, Эдам считал служителей порядка дураками. Энн заснула почти сразу. У нее была такая привычка: когда она спала на спине, то издавала горлом тихие звуки. Это был не храп, а что-то типа пощелкивания, неритмичное и спорадическое — именно это и раздражало — и начиналось оно, когда его меньше всего ждешь. Эдам слышал такие пощелкивания только у одного человека, и когда он обнаружил их у Энн, попытка убежать от воспоминаний провалилась: те две ночи, по сути, получились тревожными и бессонными, он не мог избавиться от мысли, что Энн издевается над ним. Естественно, это была чепуха. Она никогда не слышала о Кэтрин Ремарк, и никогда не услышит, если получится так, как нужно ему.

Несколько минут прошло без пощелкивания, а потом началось, затем еще одно, и еще одно через пятнадцать секунд. Это доводило Эдама до бешенства. Однажды в приступе гнева он заявил ей, что эти пощелкивания начались у нее только после их свадьбы. Если бы он услышал их раньше, то никогда бы не женился на ней. Но сейчас он с болью вслушивался в эти хаотичные пощелкивания и позволил своему сознанию соскользнуть в давние времена десятилетней давности, к тому, что он должен был вспомнить, к правде, которую он обязан был вызвать из прошлого, чтобы иметь возможность лгать. Эдам лежал неподвижно с открытыми глазами, глядя в темноту, которая была только наполовину темнотой, потому что это Лондон, а не Суффолк, где в безлунные ночи темень стоит такая, что глаз выколи. Щелк, пауза, щелк, долгая тишина. Наконец немного похолодало, и понадобились пледы; теперь можно было обнимать Зоси, не опасаясь, что они оба будут плавать в луже пота. В ту ночь он тоже долго не спал, лежал и думал, прикидывал, что делать, вслушивался в слабые звуки, похожие на лопанье крохотных пузырьков — и вдруг перестал их слышать.

Эдам закрыл глаза и отвернулся от Энн. Они оба лежали под пуховым одеялом, заправленным в цветной хлопчатобумажный пододеяльник. А в Отсемонде был плед из бледно-желтого атласа, его принесла Вивьен с террасы, когда начался дождь. Плед обычно используют для того, чтобы загорать, а не укрываться в постели, например, или чтобы с комфортом устроиться на плоской крыше. Из ночи в ночь они лежали на крыше, наслаждаясь мягким, напоенным запахами теплом, глядя на звезды или зажигая свечи, воткнутые в винные бутылки Руфуса, ели и пили, разговаривали, надеялись и были счастливы. То лето — такого не было раньше и не будет никогда.

* * *

Никто из них не помнил такого жаркого и сухого лета. Предыдущее, лето 1975 года, было хорошим, особенно к концу, но это, лето смерти Хилберта и Отсемонда, было великолепным с апреля до сентября. Если бы оно было серым, дождливым и холодным, Эдам, возможно, только глянул бы один раз на Уайвис-холл и поспешил бы на Крит, или на Делос, или куда-нибудь еще. Естественно, он поехал бы один, чтобы осмотреть участок и проверить дом. Руфус не захотел бы ехать, и ему пришлось бы добираться туда на электричке.

Сколько же этих «если» и прочих условий, сколько других случайностей могло произойти. Во-первых, он обратился к Руфусу только потому, что у того была машина. Если бы отец не зловредничал и дал ему семейную машину, он, без сомнения, поехал бы один и вернулся на следующий день, предварительно заглянув в какое-нибудь риелторское агентство в Хадли или Садбери и поручив им продать дом; а он сделал все это только год спустя.

Но все сложилось иначе. То был замечательный солнечный день, и утром он проснулся довольно рано — для его образа жизни. Около девяти. У отца был отпуск, однако они с матерью никуда ехать не собирались, несмотря на то что доктора советовали, и решили остаться дома и «путешествовать недалеко». Во всяком случае, так они говорили. С тех пор как Эдам вернулся домой, они даже на день никуда не выезжали.

Восемнадцатое июня было пятницей. Дата навсегда отпечаталась у него в памяти — вернее, не отпечаталась, а врезалась. Эдам думал, что встанет, поедет в Суффолк и проверит дом. Его поколение — возможно, все поколения в этом возрасте — не любило строить планы, загадывать на будущее. В прошлом Эдам не без скепсиса наблюдал, как мать готовится к отъезду в отпуск, как намывает весь дом, как она и отец хотят в худшей одежде, потому что лучшая уже собрана, как она звонит по телефону, как пишет записки лавочнику. Ему же нравилось делать все спонтанно, мгновенно вскочить и уехать.

Отец не дал ему машину. Она может понадобиться, если им придется уехать. Эдам сказал: ладно, не дергайся, справлюсь как-нибудь, но Льюису это, кажется, тоже не понравилось. Ему понравилось бы, и Эдам это точно знал, жить во времена, когда отец мог что-то запрещать сыну, а тот беспрекословно подчинялся. Вернее, чтобы правила того периода господствовали сейчас. Эдам не сказал, куда собирается ехать, хотя отец наверняка догадался; он просто сел на велосипед и покатил к Руфусу.

Эдам не помнил, куда дел велосипед, когда добрался до Флетчеров — возможно, оставил его у них и забрал на следующий день, — но зато точно помнит все остальное. Во что он был одет, например. В шорты, сделанные из джинсов, майку, которую он соорудил из фуфайки, купленной за двадцать фунтов на барахолке у вокзала Черинг-Кросс и покрашенной в желтый. Волосы были собраны в хвост блестящей резинкой, найденной в коробке с елочными украшениями. То были дни, когда люди еще не мелировали волосы, то были дни хны. Эдам тоже покрасил волосы хной, и на солнце они приобрели золотисто-красный оттенок. Борода же оставалась черной и кудрявой. Вид у него, наверное, был жуткий, но он тогда об этом не думал. Эдам носил кожаные «вьетнамки», причем из тех, которые, прежде чем надевать, нужно было вымачивать в воде. По одежде можно судить, какая стояла погода; они наверняка воспринимали ежедневную жару как должное, ведь он не взял с собой ни куртку, ни свитер, хотя ночевать собирался не дома.

У Флетчеров был бассейн. Предполагалось, что он имеет форму слезы, но больше походил на запятую. То лето было первым, когда бассейном пользовались в полную силу. Руфус сидел на выложенном голубой плиткой бортике и болтал ногами в воде. Он был на три года старше Эдама, и хотя они учились в одной школе, в Хайгейте, в то время друзьями не были. С Эдамом в одном классе учился младший брат Руфуса Джулиус, скучный, напыщенный парень, изображавший из себя интеллектуала, и они почти не общались. С Руфусом же Эдам познакомился в сквош-клубе.

Вот и все, что у них было общего — сквош и брат Руфуса, — но через некоторое время Эдам стал восхищаться кое-какими качествами Руфуса — его твердостью, тем, как он строит свою жизнь, тем, что он знает, к чему стремится, и при этом остается приятным и легким в общении. Естественно, в Отсемонде он узнал его значительно лучше…

Руфус был очень спокойным по складу характера, и Эдаму это нравилось. Еще ему нравилась его восприимчивость, проявлявшаяся довольно редко и, казалось, не сочетавшаяся с другими сторонами его личности. А еще Руфус был сумасбродом, такую репутацию имели все студенты-медики. Эдам считал их обоих, — себя и Руфуса — спокойными и сумасбродными одновременно, а еще он представлял их молодыми искателями приключений, перед которыми лежит весь мир, и которые всегда будут делать то, что им нравится.

Руфус сказал: «Привет! Давай поплавай». Эдам снял шорты и прямо в нейлоновых трусах нырнул в воду. Они купались бы голышом, если бы не отец Руфуса, который обязательно поднял бы из-за этого страшный шум, несоразмерный нарушению правил, если это можно было бы назвать нарушением.

— Я подумываю о том, чтобы поехать взглянуть на свое наследство, — сказал Эдам, удостоверившись, что ключ от Уайвис-холла не выпал из кармана шортов.

— Сейчас?

— Да. А почему бы нет?

— Хочешь, я тебя туда отвезу?

У Руфуса был старенький «Моррис Майнор»; купив его, он стал третьим или четвертым хозяином, но машинка бегала исправно. Целым и невредимым доставит из пункта А в пункт Б, как насмешливо заметил отец Эдама.

Все это происходило задолго до того, как была построена автострада М25. До Суффолка можно было добраться по шоссе А12 через Челмсфорд или «сельским маршрутом». Так Льюис называл путь по узким, извилистым дорогам через Онгар, Данмау, Брейнтри и Холстед до Садбери, и именно этим путем он ездил, когда они всем семейством навещали старика Хилберта. Эдам выполнял для Руфуса роль, как бы его назвал Льюис, «навигатора». Эдама выводило из себя то, что отец злоупотребляет этим словом; ведь его нельзя применять к построению пути по суше, оно произошло от латинского «navigare», а еще дальше — от «navis», женский род, «судно», и «agere», то есть «вести» или «направлять». Эдам любил слова, они очаровывали, его пленяло их значение и то, что с ними можно было делать, — строить анаграммы,[32] палиндромы,[33] он любил риторику и этимологию. Одним из курсов, на который он записался в университете, была лингвистика… Он «указывает путь» Руфусу — вот что он делает, подумал Эдам. Они поговорили о словах, вернее, о названиях населенных пунктов, в частности о деревеньках, которые назывались по реке Роудинг: Хай-Роудинг, Бернерс-Роудинг, Маргарет-Роудинг, и Руфус ска-

зал, что правильно произносить «Рутинг» от древнего датского, а Эдам этого не знал.

Поездка была замечательной, сельский пейзаж был восхитительным, казалось, зелень сияет и мерцает в лучах солнца. Небо было огромным, безоблачным, бледно-синим, над белым асфальтом дороги вились миражи, похожие на волны. Фермеры заготавливали сено, скашивая высокую траву, перемешанную с полевыми цветами. Стекла в машине были опущены, из радио звучала музыка — не рок, который они оба ненавидели, а Моцарт, один из его самых известных концертов для фортепиано.

Несмотря на то, что он не раз тут бывал, Эдам пропустил поворот на проселок, ведший к Уайвис-холлу. Поворот был где-то на участке между Нунзом и Хадли, но из-за того, что за прошедшее время обочины слишком заросли, все выглядело по-другому. Они проехали вперед примерно милю, пока не показался поселок из нескольких домов с названием Милл-ин-зе-Питл, и Руфус, развернувшись, спросил, что значит «питл». Эдам ответил, что посмотрит в словаре. Он велел Руфусу медленно ехать вперед и на этот раз заметил справа почти двухметровый проем в живой изгороди, скрытый за росшим вверх купырем и свисавшей сверху бузиной. Деревянный почтовый ящик на ноге и с дверцей на крючке, куда складывали письма и газеты и приносили молоко для Хилберта, стоял на месте. Когда Эдам был маленьким, его иногда по утрам посылали к этому ящику за почтой, и он брал с собой специальную плетеную корзину для молочных бутылок. Больше ничто не указывало на то, что это Уайвис-холл.

— Почему это называется проселком? — спросил Руфус, закуривая новую сигарету. Все дорогу он курил одну за другой, Эдам выкурил одну или две с ним за компанию, хотя не любил совать себе в рот ничего горящего. Та же ситуация была и с «травкой». Ему нравилось ее действие, но курить ее он не любил.

— Не знаю, — сказал он. — Я не знаю, почему эту дорогу называют проселком.

— Можешь посмотреть в словаре, когда будешь искать, что такое «питл», — сказал Руфус.

По обеим сторонам проселок зарос купырем с белыми, похожими на зонтики цветами; они уже отцветали, и при малейшем движении над ними поднималось крохотное облачко. Запах у купыря был сладковатым, как у сахарной глазури, так в детстве пах торт на дне рождения, и его запах смешивался с ароматами взрослых. Все деревья были зелеными, листва дубов и берез — особенно сочной и яркой, липы усыпаны бледными желто-зелеными цветами. Хвойный лес выглядел так же, как всегда, он никогда не менялся, был темным и влажным, с узкими дорожками, по которым могло пройти животное не крупнее лисы. Деревья выросли как-то незаметно, хотя Эдаму казалось, что лес такой же, как и в его детстве, когда он ходил за молоком и когда в пасмурные дни ему казалось, что в лесу таится угроза. Уже тогда ему не нравилось заглядывать вглубь, он старался смотреть себе под ноги или вперед, потому что лес очень напоминал страшные чащи с иллюстраций к сказкам или из снов — те самые чащи, из которых выползают всякие твари.

В конце склона через поредевшие деревья проглядывали клены и ольхи, окунувшие свои корни в ручей, поздно зацветший орешник, это эффектное украшение для лужаек, кедр, дом. Говорят, вещи, здания, участки земли выглядят меньше, когда человек становится взрослым. И это считается естественным. В конце концов, раньше ты едва доставал подбородком до стола, а теперь это стол едва достает тебе до бедер. По логике, Уайвис-холл должен был бы показаться Эдаму меньше, но этого не случилось. Он показался больше. Вероятно, потому, что теперь он принадлежал ему, что теперь им владел он. Дом казался дворцом.

Над конюшней, в которой, на памяти Эдама, никогда никого не содержали, возвышалась башенка с флюгером в виде бегущей лисицы над осмоленной крышей и с синими часами с золотыми стрелками под крышей. Стрелки замерли на без пяти четыре. Между конюшней и домом тянулась стенка огорода, построенная из неотесанного камня, перемежающегося кирпичной кладкой. Дом утопал в цветах — по стенам ползли вверх розовые плетистые розы и кремовые клематисы. Эдам не знал этих названий, позже ему рассказала о них Мери Гейдж. Солнце светило так ярко, что плоская крыша сверкала, как водяная гладь.

Руфус затормозил перед террасой. Площадка была мощеной, между плитами росла заячья капуста и седум с белыми и желтыми, похожими на звездочки, цветами. В одной из двух каменных ваз с узкими горлышками рос какой-то хвойник, в другой — лавр. На розе, оплетавшей дом, были тысячи недавно распустившихся — нигде не было ни единого опавшего лепестка — цветов с бледно-розовой серединкой и кораллово-розовым краем. Эдам вылез из машины и достал из кармана шортов ключ. Он буквально кожей ощущал теплую, умиротворяющую, безмятежную тишину, словно дом, как животное, сладко спал на солнышке.

— И все это твое? — спросил Руфус.

— Мое, — сказал Эдам.

— Вот бы мне такого дядюшку.

Эдам отпер дверь, и они вошли внутрь. Окна не открывались почти три месяца, поэтому в доме стоял запах пыли, от которого тут же запершило в горле и защипало в глазах. Еще было очень душно, так как окна гостиной выходили на юг и комната просто прокалилась на солнце. Эдам тут же принялся открывать окна. Мебель тоже принадлежала ему — эти комоды с выпуклыми фасадами и гнутыми ножками, стулья с простеганными спинками, обитые бархатом двухместные диванчики, большой овальный стол, стоящий на одной ноге в форме вазы, зеркала в позолоченных рамах, бледные розовато-лиловые и зеленые акварели и темные портреты, написанные маслом. Он не помнил, чтобы когда-то замечал их. Они висели на своих местах, но он их не видел. Не замечал он и колонн из розового мрамора, обрамлявших окна, и ниш со стеклянными дверцами, заставленных фарфором. У него сохранилось только общее впечатление, а детали он никогда не разглядывал. Его слегка подташнивало от обилия собственности и гордости за свое владение. В каждой комнате с потолка свисала люстра: в столовой — из потемневшей бронзы, в гостиной был каскад хрустальных подвесок, в холле и кабинете трубочки из итальянского стекла извивались, как змеи, между искусственными свечами. И все было залито солнцем. Где-то свет лежал золотистыми пятнами, где-то — россыпью радуги, а где-то — квадратами, в зависимости от формы окна.

Руфус заинтересовался книжными шкафами в кабинете Хилберта. Эдам снял с полки «Слова и выражения Суффолка» Эдварда Мура. «Проселка» он там не нашел, зато нашел «питл», или «пайтл», — «лужок».

Эдам вернулся в гостиную, отпер и распахнул французское окно. Его обдало жаром, окутало горячим покрывалом. В ярком свете солнца терраса казалась выбеленной. На низкой стенке, тянувшейся по всему периметру, стояли статуи, которые, как когда-то рассказал отец, были установлены тем, кто жил в доме до Хилберта и Лилиан. Статуи были из какого-то мелкозернистого камня и изображали Зевса с возлюбленными. Эдам отлично их помнил. В детстве он с восторгом разглядывал их, спрашивал, что бык делает с тетей, и получал от родителей невразумительный ответ. А перед Хилбертом он испытывал благоговейный страх, поэтому вопросы ему не задавал. Статуи привезли из Италии. Какая-то дальняя родственница Лилиан нашла их во Флоренции, когда поехала туда на медовый месяц, и переправила в Англию. Там был Зевс в образе Амфитриона с Алкменой; Зевс, изливающийся золотым дождем на Данаю (трудно это выразить в камне); похищающий Европу; в образе лебедя соблазняющий Леду; стоящий во всем своем разрушительном великолепии перед несчастной Семелой; и еще в полудюжине других метаморфоз.

Кто-то ухаживал за садом, это было ясно. Клумбы были политы, увядшие цветы срезаны, трава на берегу обрамленного ивами озера скошена, а на лужайках — подстрижена. Пройдя по мощеной дорожке, они подошли к калитке в каменной стенке огорода и увидели аккуратную кучу скошенной травы, ожидающей, очевидно, когда ее переправят в компостную яму.

Огород тоже был тщательно ухожен. Внутри «клетки», затянутой сеткой зоны, Эдам увидел яркую, сочную, блестящую пунцовую клубнику, примостившуюся под листьями; малину, правда, еще зеленую. Вдоль стенки были высажены и сформированы по шпалерам деревья с темными, гладкими, искривленными, шишковатыми стволами; в грубой, однотонно-зеленой листве наливались золотом плоды. Нектарины, вспомнил Эдам, и еще персики. Кажется, где-то рядом росла слива-венгерка, она почти не плодоносила, но когда все же давала плоды, то они были просто потрясающими. Ряды красной и белой смородины, ягоды, как стеклянные бусины; крыжовник, когда ягоды созреют, они будут цвета ржавчины, а пока потемнел только один бочок.