Юринсон Александр
Вирус
Александр Юринсон
ВИРУС
Это утро в конце лета на берегу озера было пасмурным и ветреным. Около восьми часов по тропинке, терпеливо повторяющей причудливую линию берега, брел дачник. Очевидно, он вышел с рассветом, потому что ближайший поселок находился часах в трех такой неторопливой ходьбы.
Впереди него, постоянно оглядываясь, так же неспешно гулял доберман. Первое возбуждение от прогулки по лесу давно прошло, и собака, привычная к долгим одиноким блужданиям хозяина, шла метрах в десяти впереди, вопросительно оглядываясь, когда тот останавливался рассеянно поворошить ботинком кустик черники или посмотреть на линию горизонта, где сходились две напряженно серые стихии.
В этом месте на их пути был небольшой полуостров, и тропинка предоставляла выбор: продолжить путь вдоль берега или срезать. Собака, знавшая привычки хозяина, оглянулась и свернула с короткого пути.
Человек остановился, выудил из кармана мятую сигарету, закурил и огляделся. Что-то на удаленном конце полуострова привлекло его внимание. Он всмотрелся пристальнее. Палатка? Похоже, но почему же собака не обращает внимания? Остатки еды и прочие человеческие запахи обычно неудержимо влекут ее. Человек огляделся, прислушался и направился туда.
На первый взгляд туристы или только пришли, или собирались сниматься. Нет, все-таки только пришли и ставили палатку. Она еще не была как следует натянута. А один угол вообще провисал и был придавлен каким-то мешком. К дереву прислонены два ярких рюкзака, а рядом на земле валяется еще какой-то брезентовый мешок...
Собака почуяла что-то необычное. Она подбежала к рюкзакам, обнюхала, затем сунулась к мешку и отпрыгнула, но снова бросилась на него передними лапами. Тот продавился, как пустой. Больше всего он напоминал скомканный тент.
Человек подошел ближе и увидел, что это не брезент. Но не было оно похоже и на то, чем было. Собака обнюхивала лицо, страшно искаженное, но не гримасой, - вся голова была неправильной формы, как воздушный шарик, наполненный водой. Одна нога подвернулась совершенно неестественным образом, другая загибалась в сторону чуть ниже колена.
Дачник сделал шаг назад и оглянулся на палатку. Мешок, придавивший ее угол, тоже был человеком, так же ужасно искаженным, как в кривом зеркале. Как отброшенная игрушечная обезьяна.
Собака заскулила и подбежала к хозяину. Тот медленно приблизился к трупу на палатке. Рука мертвеца была придавлена телом, но кисть высовывалась. Дачник осторожно дотронулся до тыльной стороны и отпрянул. Рука была холодная и мягкая, как бы без костей. Он взял палку и потыкал тело, которое подалось, как хорошо взбитая перина.
Дачник удержал приступ тошноты и посмотрел на лес. Ничего живого поблизости не угадывалось. Он подумал минуту, подозвал собаку и пошел прочь от озера в сторону шоссе. Ходьбы до него было часа два, но там неподалеку располагался пост ГАИ.
*
Утренний автобус из маленького городка в дачный поселок был почти пустой. Две тетки с большими сумками - такие есть в любом пригородном автобусе, - женщина средних лет с двумя детьми и сухой старичок, ежедневно отправляющийся за грибами, то ли за ягодами - были его сегодняшние пассажиры.
Южный Вадим
Шоссе было пустынным. Многообещающе оно проходило сквозь поселок и тут же упиралось в ворота воинской части. Движение обеспечивали только дачники - владельцы легковушек и шумные армейские бензовозы. Часть относилась к военно-воздушным силам и потребляла фантастическое количество горючего, хотя никто не мог припомнить никакого летательного аппарата в небе над ней.
Армейская история
Да еще офицеры сновали в городок и обратно на джипах. Такой и ехал сейчас навстречу автобусу.
(быль)
Вдруг из леса наперерез выскочил человек. Одной рукой он отчаянно размахивал, другой держал на поводке рвущуюся крупную черную собаку. Водитель резко затормозил. Человек, кажется, что-то крикнул и споткнулся, выпустив поводок. Собака метнулась в метре перед автобусом и скрылась в лесу по другую сторону дороги. Автобус остановился, пассажиры бросились к окнам.
- Задавил кого, что ли?
Любое совпадение имен и описываемых событий с реальной жизнью прошу считать случайностью
- Точно! Лежит, не встает.
К читателю.
- Не, был бы слышен удар, - авторитетно заявил дедок.
Водитель открыл дверцу и выскочил.
Когда взялся за эту работу, не имел вообще никакой информации о восстании наших военнопленных в Пакистане, за исключением маленькой заметки из «Комсомольской правды» за 1985 год.
- Ну-ка, сидите! - прикрикнула женщина на детей. Но ее саму тоже снедало любопытство.
Отсутствие документального материала, скрывание и замалчивание прессой и руководством нашей страны всякой информации об этом одном из самых героических и трагических событий афганской войны не могло не сказаться на качестве повествования. Слишком много домыслено.
Армейский газик притормозил рядом. Офицер выпрыгнул из машины и подошел к водителю автобуса. Тот ошарашено стоял на коленях возле лежащего.
На этом сайте в комментарии Володи Григорьева услышал, что описываемые события относятся к восстанию в пакистанской крепости Бадабер. Набрал в поисковике и узнал много подробностей. Править «Армейскую историю» не стал, все-таки – быль.
- Сбил? - коротко спросил офицер.
Вот несколько выдержек:
Водитель поднял расширенные глаза.
- Ей-богу, нет! Даже не задел. Черт знает что такое. Попробуйте пощупать пульс. Я уже попробовал. - Он затрясся и нервно хихикнул.
\"Известны потери моджахедов: 9 представителей пакистанских властей, 28 офицеров ВС Пакистана, уничтожено 3 реактивные установки залпового огня «Град» (БМ-13), около 2000 тыс. ракет различного типа и снарядов, около 40 единиц орудий, минометов и пулеметов. Погибли также иностранные советники – 6 инструкторов из США.
Через несколько дней лидер оппозиционной партии «Исламское общество Афганистана» Гульбеддин Хекматиар издал приказ, в котором был только один пункт: «Русских в плен не брать! При захвате уничтожать на месте на всей территории Афганистана».
Военный сочувственно и слегка брезгливо посмотрел на водителя и нагнулся над пострадавшим. Тот лежал вниз лицом, и что-то в его позе было ненормальное. Как тряпичная кукла, промелькнуло в голове офицера. Он потянулся к запястью и замер на полпути. Рука была закручена на полтора оборота.
\"Сегодня мы можем сообщить вам имена ранее неизвестных героев, среди которых и наш земляк рядовой Александр Зверкович, 1964 года рождения, уроженец деревни Маргойцы Сенненского района Витебской области. Вечную славу вместе с ним обрели рядовые Игорь Васьков из Костромской области, Сергей Левчишин (Самарская область), Николай Саминь (родом из Казахстана), украинец Сергей Коршенко, ефрейтор Николай Дудкин с Алтая.
В их мужестве никто не вправе сомневаться. Именно так и воспринимается Указ Президента Украины Л.Кучмы о награждении Сергея Коршенко орденом «За личное мужество» (посмертно). По логике следующий шаг в увековечении памяти своих земляков должны сделать президенты России, Беларуси и Казахстана.\"
- Ничего себе не зацепил! - сказал он и пощупал руку. Мать твою! Она мягкая, как кисель! Там нет ни одной кости! Что тут случилось?
- Вы же видели? - водителя трясло. Он схватил офицера за рукав. - Вы видели? Товарищ капитан! Он лежит не на дороге. Он упал сам. Господи, посмотрите на его ногу!
Мне очень хочется спросить у нашего ну очень «занятого» чем-то президента, вспомнит ли когда-нибудь он о своем долге по отношению к погибшим солдатам, призванным с территории РФ…
Сперва могло показаться, что одну ногу пострадавший, падая, подогнул под себя, но на самом деле она была изогнута, как отстойник под раковиной.
Предисловие.
Капитан отцепил от себя водителя и потрогал место странного изгиба.
Афганская война – забытая война. Искалеченные судьбы. Надлом в душах. И до сих пор не рассказанная правда о той войне. Многое умолчали…. Потому что многим можно гордиться, а многого – стыдиться…. Можно гордиться солдатами и офицерами той войны, и испытывать огромную боль и стыд за то, что они были преданы политиками.
Эта книга посвящается простым людям – рядовым, сержантам, прапорщикам и офицерам советской армии. Которые, ясно осознавая, что идут на смерть, выполнили свой гражданский и воинский долг. Всем тем, кто своей службой и своей жизнью доказал свою преданность и любовь России. Доказал своей смертью….
- Черт возьми! - воскликнул он. - Ничего подобного не видел. Похоже, все кости у него раздроблены.
Воинской отваге, чести и доблести посвящается….
- А голова! - водитель автобуса уже пускал пену. - Она плоская и мягкая, как подушка.
Глава 1.
Офицер выпрямился и оттащил новоиспеченного сумасшедшего на пару метров от трупа:
Май 1984 года. Советский Союз. Райцентр Березовское.
- Спокойно. Я все видел. Как он упал, и как собака побежала. Ты не виноват. Успокойся. Но милицию нужно вызвать.
– Ну, сын, – крепко хлопнул по плечу Димку батя, – только не опозорь нашу фамилию! Дмитрий Воинов – звучит! Твой дед всю войну прошел, три ранения и три ордена получил, не был трусом, за спины товарищей не прятался, всегда впереди других был. Я – морфлоту пять лет отдал, как говорится, защищал морские рубежи отчизны… Ик…
- Да, конечно. Обязательно. - Безумие стало проходить.
Отец громко икнул, потерял мысль и недоуменно уставился на Дмитрия пьяными красными глазами. Через его плечо Димка увидел совершенно трезвые глаза деда, смотревшими на него твердо и внимательно, отчего он вдруг почувствовал себя маленьким и слабым.
Пассажиры автобуса не выдержали и вылезли наружу. Из газика высовывался шофер-ефрейтор. Капитан обратился к народу:
Такое ощущение у него появлялось в детстве, когда он в одном строю вместе с мужиками косил траву маленькой, специально для него сделанной дедом косой. Он пытался не отстать от взрослых, отчего то не дожимал пяточку косы к траве, то слишком отрывал ее носочек, и оставлял за собой местами траву слишком высокую. Дядьки полушутя, полусерьезно строгими сердитыми голосами делали ему обидные замечания, чтобы разозлить его или довести до слез, а он, сжимая зубы и держась из последних сил, пытался не отстать от них….
- Все в порядке, граждане. Маленькое дорожное происшествие. Скоро сюда приедет милиция. Но автобус вынужден сойти с маршрута. Тех, кто торопится, я посажу в первую же попутную машину. К месту происшествия подходить запрещается.
И только дед молчал, изредка бросая строгие внимательные взгляды, пронизывающие Димку насквозь и словно дающие ему оценку – мужик или слюнтяй растет в семье? И под этим суровым и внимательным взглядом он ощущал, что дед относится к нему, как к настоящему, пусть маленькому, но мужику! И так хотелось оправдать это дедовское доверие, и так было обидно, когда он чувствовал, что у него не получается, но зато какое ощущение гордости наполняло душу, когда взгляд деда неожиданно теплел, и в нем читалось настоящее уважение и удовлетворение от Димкиной работы. В такие секунды пропадала усталость, натруженные и гудящие от долгой монотонной работы руки начинали летать за косой, которая словно сама начинала работать, лихо летая над запашистым зеленым полем.
Маленькая толпа никуда не торопилась и подходить пока не собиралась. Зрители таращили глаза на тело и негромко делились впечатлениями. Офицер подошел к своей машине.
Димкиного деда все уважительно называли Сапером. Это прозвище к нему прилипло после войны, которую он прошел от начала до конца в инженерных частях и с которой вернулся с тремя орденами. Его считали счастливчиком…. А кем его можно было еще считать, если из девятнадцати мужчин деревни, ушедших на войну, он один вернулся на обеих ногах и с обеими руками. Пятнадцать не вернулось, а еще у троих, пришедших с фронта, не было то одной, то другой конечности….
- Нужно съездить на пост ГАИ. Это минут двадцать. И сразу обратно. Впрочем, уже не нужно, - из-за поворота показался грузовик. - Лучше побудем здесь. Мало ли что.
Сапер никогда не ходил ни на какие собрания, посвященные войне, хотя его часто приглашали то в школу, то в совхоз. Он никогда не рассказывал о совершенных подвигах и не гордился тем, что он герой. По праздникам он покупал водку и напивался вдрызг, один или с кем-нибудь из фронтовиков, до беспамятства, иногда плакал, орал проклятия Сталину и Гитлеру, после чего засыпал прямо на кухонной лавке, мыча и скрипя зубами.
Он вышел на середину дороги и поднял руку. Грузовик остановился. Жуликоватый шофер оценил обстановку.
Война, о которой другой раз он рассказывал по пьянке, нисколько не походила на ту, что показывали в фильмах, или описывали в книгах. Он рассказывал, а по лицу текли скупые слезы, которые было страшно видеть на лице взрослого мужика. Он рассказывал о том, как они, девятнадцатилетние пацаны, шли в штыковую атаку на немцев. Потому что у них не было патронов, чтобы стрелять. А у фрицев были. И они стреляли. В них. Рядом с ним падали его друзья, а он, как заговоренный, бежал вперед с примкнутым к висящей на перевес винтовке штыком, с перекошенным от крика ртом и орал во всю глотку:
- И кто ж его, сердешного? Надеюсь, не ваше благородие?
– За Сталина!…
- Твое дело маленькое. Поедешь мимо поста ГАИ. Остановишься и скажешь, что на сто девяносто третьем километре ЧП. Вернее ДТП. И свободен.
С тех пор он ненавидит Сталина и войну.
- Э, нет, командир. Мимо поста я не ездок. - Он шмыгнул в кабину. Офицер вспрыгнул на подножку и сжал ему руку.
Сапер рассказывал, как они выходили из окружения под Харьковом, когда у них была одна винтовка на троих. И два патрона. Его назначили старшим группы, потому что ему уже исполнилось двадцать лет, а двум его товарищам – еще нет. И ему дали винтовку с двумя патронами. Больше никому и ничего не дали. Потому что больше ничего не было.
- Несообщение о происшествии? А что везешь? - Глаза шофера забегали. - Делай, что тебе говорят. Рядом с этим никому ты не нужен.
- Твоя взяла, ваше благородие.
- Ой ли?
Они вышли к маленькой деревушке, в которой еще должны были быть наши войска и уставшие как собаки ввалились в крайний дом, над которым чадила труба. Там были немцы. Они бросились бежать из последних сил, которых практически не было, а сзади гнались быстро опомнившиеся от наглости русских немецкие солдаты. Сапер успел подстрелить двух немцев…. Потом они подстрелили Егора с Краснодара и Василия из Тулы…. Сапер был охотником. Он ушел в болото, куда не рискнули сунуться немцы, сломил тростинку и залег как подраненный зверь в вонючую липкую жижу, уйдя в нее с головой и глотая готовыми разорваться от напряжения и недостатка кислорода легкими воздух. Немцы долго поливали плотным огнем из автоматов то место, где потеряли его из вида, но сами туда сунуться не решились. Выбрался он из ноябрьского холодного болота поздно вечером.
- Мамой клянусь.
Теперь Сапер провожал в армию внука. Наталья Валерьевна, Димкина мать, сидела в углу абсолютно трезвая, не пригубив ни капли спиртного, и с тоской смотрела на высокого и статного сына. Ей было чем гордиться – первый парень на деревне, завидный жених, работник хоть куда. Девки бегали за Дмитрием толпами, кокетливо улыбаясь и нагло заигрывая. Он никому не отвечал взаимностью, с легкостью отшучиваясь и посмеиваясь. И, слава богу! Как редкая птица долетит до середины Днепра, так и далеко не каждая девка дождется своего парня из армии. Что за девки пошли? Как зазудит у них в одном месте, так хуже кошек! Их бы в послевоенные годы, когда на одного мужика двадцать баб, когда не смотришь, пьет или нет, красавец или урод, калека или нет, когда мужик назывался тем, кем он и был – мужиком. Правда, сейчас и мужики какие-то не такие стали. То дрыщ, то алкаш. Неженки, как комнатные цветочки, как попадают в полевые условия, сразу мамочку зовут. Ох, неправильно это! Хлебнуло наше поколение горя выше крыши, так хотим, чтобы дети наши вообще никаких трудностей не знали. Оберегаем их от всего, дрожим над ними, чтобы они даже и не думали о возможных трудностях. А как убережешь? Все равно вырастают и улетают из родительского гнезда. Ни к чему не приспособленные. Чуть что, бегом к маме, да так, что голова далеко сзади отстает от всего остального. Слава те господи, что хоть Димка не такой. Наталья Валерьевна тихонько перекрестилась и незаметно оглянулась, не заметил ли кто-нибудь ее религиозного жеста. Совсем люди сдурели, ни во что не верят, ни в бога, ни в черта. А разве можно без веры жить? Разве бы выжили мы в войну и после нее, если б не верили?
Грузовик тронулся. Ефрейтор презрительно посмотрел ему вслед и сплюнул.
Димка тихонько подошел к ней и ласково обнял, прервав грустные раздумья:
- Через час доберется. - Он вылез из машины, сел на обочину и закурил.
– Мама! Не переживай! Все нормально будет! Как в стихах, помнишь? «Жди меня, и я вернусь, только очень жди…». Все ведь служат. Еще гордиться мною будешь! Когда я с армии приду, весь такой красивый, в фуражке, грудь в орденах, сапоги блестят….
К капитану подошел старичок из автобуса.
– И как снимешь свои блестящие сапоги, в доме сразу запахнет армией! – весело загоготал отец.
- Товарищ капитан, объясните все-таки, что случилось? Его ведь не сбили?
– Дурак, – покачала на отца головой мама, – тебе лишь бы посмеяться, да нажраться как свинья. Смотри, напьешься, и не вспомнишь, как сына в армию провожал….
- Я не следователь. Сейчас приедет милиция и разберется.
Отец заржал:
- Я бы сказал, что разбираться здесь - дело военных.
– Зато буду помнить, как встречал!…
Капитан посмотрел старичку в глаза.
– Заткнись! – мощный удар кулака Сапера по щедро накрытому угощениями столу, отчего вся посуда зазвенела, подпрыгнув, остановил его с открытым ртом.
- Товарищ капитан! - раздался голос ефрейтора. Поглядите-ка!
– Заткнись… – тихо повторил дед, жестко глядя на притихшего и растерявшегося зятя, – никогда так не говори…. Никогда….
Офицер был рад отвязаться от дедка, но тот засеменил следом. Ефрейтор стоял под ближайшими к дороге деревьями. Он принялся объяснять:
Глава 2.
Август 1984 года. Советский Союз. Читинская область.
- Сижу, покуриваю, вдруг гляжу - какая-то странная черная куча. Присмотрелся, подошел - так это та самая собака. И тоже дохлая. Зацепил, наверно, автобус и ее.
– Прапорщик Анисимов, после построения зайдите ко мне, – ротный повернулся и шагнул в казарму, оставив командиров взводов со своими подчиненными для дачи указаний.
Офицер уже догадывался, какую картину он увидит, но все оказалось еще нереальнее. Собака походила на старые тренировочные штаны, которые использовали как половую тряпку и отшвырнули в угол. Не нужно было прикасаться, чтобы понять, что у нее тоже нет ни одной целой кости. Капитан все же потрогал ее в том месте, где должны были быть ребра. Собака уже остыла, но оставалась мягкой, как студень.
– Есть! – браво ответил Николай Анисимов, исполняющий обязанности командира четвертого взвода, и, повернувшись к солдатам, продолжил прерванную командиром мысль, – Так вот, товарищи солдаты! Все население планеты Земля делится на три категории живых существ. Самая высшая категория – это люди. Они делают то, что надо, и знают, зачем они это делают. Люди убираются в помещении, и знают, что это нужно делать, потому что они – не свиньи. Потому что это – негигиенично, жить в засратой комнате. Потому что нужно жить в чистоте. Вторая категория живых существ – бибизьяны. Они делают то, что им говорят, но не понимают, зачем они это делают. Но они, как и люди, живут в чистоте. Потому что так им сказали люди! А самая низшая категория – это обезьяны. Которые не понимают, зачем нужно убираться в казарме, и не делают этого, хотя им это говорят! Так вот! Вы все обезьяны! Вы не понимаете, зачем нужно наводить порядок в казарме, и не наводите его! И моя первая задача – сделать из вас хотя бы бибизьян. Тогда я буду считать, что мой долг перед Родиной выполнен.
– Товарищ прапорщик! Разрешите вопрос? – раздался из строя неуверенный голосок.
- Пойдем, - сказал он своему подчиненному. - Присматривай, чтобы гражданские сюда не лезли.
– Слушаю, – лениво произнес Анисимов, чувствуя распирающий его тело ум и значимость.
– А вы, к какой категории относитесь?
- И все-таки, товарищ капитан, что это значит? - подал голос дедок.
– Конечно к людям, – усмехнулся Николай, – а что, кто-то сомневается?
– Никак нет, товарищ прапорщик, – пролепетал тот же голосок, – тогда у меня вопрос. Если вы принадлежите к высшей категории живых существ, то получается, что командир роты стоит с вами на одной ступеньке умственного развития? Или вы не относите его к высшей категории? А насчет вашего долга перед Родиной по изготовлению бибизьян – может вам лучше попробовать их делать с женщинами? И приятно, и долг выполните….
- Это значит, - капитан остановился и повернулся к нему. Надо было припугнуть этого назойливого старика. - Это значит, что происходят серьезные вещи. И я, как единственный представитель власти, объявляю здесь чрезвычайное положение, а это уже значит, что всякое невыполнение моих приказов будет караться заключением под стражу. Ефрейтор! Проследи за этим особенно.
Анисимов чуть не задохнулся от негодования и злости. Поднять руку на святое! На командира роты! Ладно бы только на него. Ведь он не дурень и сразу уловил, что этот недоделок пытается подорвать его авторитет провокационным вопросом. Ну, сейчас он ему покажет!
- Так точно, товарищ капитан.
– Для обезьян разъясняю, командир роты принадлежит к категории наивысших существ – богов, до которых лично вы, – он кивнул на задавшего вопрос солдата, – никогда не подниметесь! Это, во-первых! А во-вторых – если вы такой умный и любопытный, то должны были заметить, что, спросив разрешение на один вопрос, вы задали целых четыре! Чем подтвердили свою умственную принадлежность к классу обезьян. А в-третьих – за каждый лишний вопрос вы получаете по одному наряду в столовую вне очереди!
Анисимов гордо оглядел стоящих в строю подчиненных:
Дедок попятился и проковылял к своим. Тем уже наскучило происшествие. Сумчатые тетки втянули городскую по виду женщину в обсуждение каких-то проблем, похоже, мало связанных с сегодняшним трупом. Дети, мальчик и девочка почти одного возраста, перекидывались летающей тарелочкой. Водитель автобуса осматривал свою машину.
– Еще вопросы есть?
- Ничего нет. Ни единого пятнышка, ни вмятинки. Я ничего не протирал. Вон, пыль на месте.
– Никак нет! – раздался нестройный гул голосов.
- Я вижу. Присмотри лучше, чтобы к трупу никто не подходил.
– Не понял? – возмущенно вытаращил глаза прапорщик.
*
Недавно заступивший на дежурство лейтенант автоинспекции устроился в комнатенке отдыха вздремнуть, наказав напарнику сержанту будить только если произойдет что-то из ряда вон выходящее. Сержант слегка боролся со сном в \"стакане\" застекленной будке высоко над дорогой. Движение было скудным и, благодаря предупреждающим знакам, совершенно безупречным.
– Никак нет! – дружно на едином дыхании рявкнул взвод.
Потрепанный грузовичок, фыркая, сбросил скорость. Рефлекс, подумалось сержанту. Эта телега и в свободном полете не превысит скорость. Но он, вроде, собрался остановиться. Нет, проехал. И все-таки остановился. Дал задний ход и заглох в десяти метрах от стеклянной будки.
– Вот! Совсем другое дело! – удовлетворенно кивнул Анисимов.
Сержант рассматривал допотопного уродца. Водитель вылез из кабины. И человек, и машина были такими, что еще встречаются в полузаброшенных деревнях. Наверняка мужичок пробавляется чем-то левым. Например, эти бревнышки в кузове... Сержанту было наплевать на все это, но что заставило мужичка искать разговора с ним? Он нехотя спустился из \"стакана\".
* * *
Командир роты писал конспект по огневой подготовке, когда в дверь негромко постучали.
- Начальник, - помялся мужичок, - там авария. Человека сбили. На сто девяносто третьем километре. И еще километров пять по дороге к воинской части.
– Да! Заходите! – крикнул он.
- Кто сбил?
– Разрешите, товарищ старший лейтенант? – заглянул в канцелярию Анисимов, и, увидев утвердительный кивок ротного, браво шагнул в дверной проем, – Прапорщик Анисимов по вашему приказанию прибыл!
- Не знаю, мимо проезжал. Автобус стоит, народ высыпал. Газик армейский. Летчик командует. Велел вам сообщить.
– Присаживайся, – кивнул на стоящий перед столом свободный стул командир, и когда тот сел, спросил, – ну что, жениться не надумал?
- Ранен кто?
– Никак нет!
– Да не надо так официально, – поморщился ротный, – мы же не в присутствии подчиненных. Вы все-таки командный состав и при личном общении со мной постарайтесь обходиться без этих уставных фраз.
- Может, ранен, может насмерть - не видел. Лежит на обочине. Я не разглядывал, начальник. Летчик сказал поторопиться. Но врачей вызывать не просил, так что, думаю, жмурик.
– Понял, товарищ старший лейтенант, – кивнул Анисимов.
- Подожди здесь.
- Начальник! Тороплюсь очень! И так крюка дал. Ни в жисть бы в ваши края не сунулся. Войди в положение, начальник!
– Я что вас вызвал, – продолжил командир, – начальник штаба полка попросил побеседовать с прапорщиками, не желает ли кто-нибудь сам поехать для дальнейшей службы в Афганистан. Пришла разнарядка на командира комендантского взвода, а у него жена и трое ребятишек. Жена в слезы – не пущу…. Вместо него можно отправить кого-нибудь только по личному желанию. И лучше из холостяков.
Сержант попытался поймать взгляд бегающих глазок.
Анисимов растерялся, слишком неожиданным было предложение. Он с завистью смотрел на офицеров и прапорщиков, прошедших Афган, их боевые награды, видел их некоторую обособленность от других военнослужащих и в мечтах лицезрел себя таким же опытным и уважаемым…. Но риск возможной гибели отпугивал и холодил сердце.
- Ладно, гуляй. Но номер я запомнил. Если пошутил, лучше сейчас извинись.
Ротный, увидев душевные сомнения и метания, кивнул:
- Какие шутки, начальник. Поторопитесь. Уж больно этот военный нервничает.
– С ответом не тороплю, если надумаете – подойдете и сами скажете….
Грузовичок с трудом завелся, развернулся и затарахтел обратно. Сержант прошел в заднюю комнатенку и разбудил напарника. Тот вскочил.
* * *
- Ну что еще случилось?
Прапорщик Анисимов был умным человеком. Поэтому вечером он взял бутылку водки, закуски, накрыл стол и закрылся в комнате, чтобы никто не мешал ему думать. Размышлять и чувствовать, как легко и мощно текут мысли, было приятно. Целый вечер он взвешивал все за и против, и когда закончилась водка и мысли, а точнее, когда все мысли разлеглись по полочкам, он принял решение.
- Происшествие, шеф. Похоже, сбили человека.
На следующий день прапорщик Анисимов решительно доложил ротному:
- Кто сбил? Где?
– Я согласен!
- На дороге к воинской части. Мужик проезжал мимо, сообщил.
Глава 3.
- Где он?
Сентябрь 1984 года. Советский Союз. Фрунзе.
- Отпустил я его. Толку с него никакого. Деревенщина в старой колымаге. Сам ничего не видел. Какой-то летчик погнал его сюда. На всякий случай я номер записал.
- Тьфу, черт! Ладно, придется смотаться. Будешь за старшего. Да, вызови туда врача, мало ли что. В любом случае, хотя бы констатирует смерть.
Майор Черкасов шел домой с тяжелым чувством. С одной стороны он давно готовил жену к тому, что его могут отправить в далекую зарубежную командировку, в каких побывала добрая половина офицеров вертолетного полка, но когда командир полка вызвал его к себе и дал неделю на сдачу должности для убытия в длительную командировку, сердце екнуло. Тем более что подтвердилось худшее предположение – Афганистан…. Хотя чего еще можно ожидать – сейчас почти все, убывающие за границу, ехали в эту таинственную страну.
- Слушаюсь, шеф.
Про Афганистан говорили разное. О многом можно было догадаться по периодически приходившим цинковым гробам, которые почему-то запрещалось открывать, и заплаканным глазам офицерских вдов, оставшихся доживать свой горький бабий век в военном городке.
Лейтенант сел в патрульную машину и поехал, не включая мигалки. Шоссе было пустынным.
Вернувшиеся оттуда загорелые дочерна летчики почему-то ничего не рассказывали, но о многом можно было догадаться и без слов. По какой-то их внутренней собранности и готовности к чему-то непознанному служащими здесь, в Союзе, офицерами.
*
Еще большее можно было предположить по какой-то только им одним свойственной манере летать. Причем тогда, когда запрещалось по всем инструкциям, тогда, когда лететь было нельзя, потому что это было просто невозможно. А они летали. В любую погоду, в любых летных условиях. На каком-то одном, только им знакомом ощущении и восприятии окружающего мира, когда видят не глаза, а интуиция и внутреннее чутье. Когда видят кожей, спинным мозгом и еще бог его знает чем.
Патрульная машина остановилась в нескольких метрах от трупа. Милиционер козырнул военному и подошел к телу. Водитель автобуса порывался начать свои объяснения, но лейтенант жестом остановил его.
И вот теперь ему предстояло узнать – через что они проходят, чтобы стать богами неба.
- Сначала осмотрим место происшествия, потом соберу показания.
– Мама, папочка пришел! – ласковой птичкой к нему на руки вспорхнула старшенькая пятилетняя Леночка, смешно махнув своей небольшой косичкой.
Пассажиры автобуса снова начали проявлять любопытство.
– Какая ты у меня красивая, умничка, – начал Черкасов свой привычный ритуал, – мамина помощница, сестренкина воспитательница!
- Никто ничего не трогал. Я проследил, - заметил летчик. Лейтенант кивнул, склонился над трупом и свистнул. Затем попробовал повернуть его голову, но тут же отдернул руки, будто коснулся огромного паука. Он обвел взглядом всю публику.
- Нет, - произнес он бесцветным голосом, - сначала, все-таки, показания.
Леночка довольно заулыбалась, прижимаясь к колючей отцовской щеке и начала перечислять:
Были опрошены все, кроме детей. Все сходилось, и картина получалась предельно простой. Но совершенно невероятной. Человек расшибся в лепешку, но ни на нем, ни на автобусе не было никаких внешних повреждений. То же самое с собакой. Хозяин и собака погибли одновременно и одинаково. Мистика какая-то.
– Я сегодня мусор вынесла, цветы полила, игрушки за Светулькой собрала….
Оба офицера отошли в сторонку.
– Лена! Ну, хватит, – выглянула из кухни жена Марина, отпуская с рук двухлетнюю Светочку, радостно рванувшую к отцу, – папа кушать хочет, а вы его в дверях держите.
- Честно говоря, я ничего не понимаю.
Черкасов подхватил на руки вторую дочь и занес в зал, где плюхнулся с ними на диван под веселый девчачий визг.
- Я тоже, - серьезно ответил летчик.
Жена, войдя в комнату, внимательно посмотрела ему в глаза, и он, не выдержав, отвел взгляд в сторону.
- С другой стороны, это вообще не мое дело. Автобус его не сбивал, это очевидно. Как и собаку.
– Что случилось?
- Я это видел собственными глазами.
– Ничего, все нормально…. – ответил он, теребя дочерей и избегая смотреть в глаза жене.
- У вас в части случайно не проводятся какие-нибудь эксперименты?
– Та-ак, Лена! – присев в кресло, произнесла Марина, – Ну-ка забирай Свету и, дуйте к себе в комнату, нам с папой поговорить надо.
Военный покачал головой:
– Ну, – потребовала жена, когда дочери вышли, – говори. Я тебя не первый день знаю, вижу ведь, что что-то случилось.
- Исключено. Нас сокращают и расформировывают.
Милиционер пожал плечами:
– Да ничего не случилось, – неестественно засмеялся Черкасов, – просто мне придется на некоторое время уехать в командировку. Потом вернусь, и все будет, как всегда.
- Ладно, посмотрим, что скажет медицина. \"Скорая\" должна бы уже подъехать.
– Туда? – посуровело лицо жены, – В Афганистан?
Машина \"скорой помощи\" появилась минут через двадцать. Врач попросил милиционера и военных отодвинуть толпу подальше и осмотрел труп.
Он кивнул, и боковым зрением увидел, как безвольно повисли Маринины руки, выронившие кухонное полотенце.
- Ничего не могу сказать, а еще меньше - понять, обратился он к лейтенанту. - Его можно забрать?
– Ну, ты что раскисла? – улыбнулся он, – Вон, сколько наших там побывало, и все нормально.
- Нет, лучше не надо. Я сейчас вызову специальную бригаду. Вероятно, будет расследование. А что хоть с ним случилось? На что похоже?
– Мне хватает того, что я вижу тех нескольких «ненормальных», которые не дождались своих мужей, – тихо произнесла жена.
- Похоже... похоже, что его выпотрошили, сделали фарш и набили обратно. На ощупь все внутри совершенно однородной консистенции. Это и есть причина смерти, - доктор цинично осклабился. - А что явилось причиной этих изменений, без вскрытия сказать не могу. Думаю, понадобятся серьезные исследования.
Они сидели молча довольно долго, боясь нарушить тишину и ту незримую нить, что сейчас связывала их. Они молчали, но души их переплелись и общались, страдая и плача от осознания близкой разлуки….
Лейтенант поблагодарил врача и пошел к своей машине. Связался с постом.
– Ты знаешь, как я мучилась, когда родилась Света? – прошептала Марина, – Когда в ногах путается трехлетняя Ленка, а на руках грудная Светочка? Когда уставшая как собака, валишься с ног, засыпаешь на ходу и рвешь жилы, чтобы выдержать…. Чтобы прибраться дома. Чтобы приготовить тебе еду. Чтобы постирать и перегладить белье. Чтобы были сыты, одеты и обуты дети. А тебя все нет рядом и нет…. Ты то летаешь, то в наряде, то в командировке. Ты хоть представляешь, сколько слез я выплакала в подушку теми ночами? Когда у Светочки температура под сорок. Когда она плачет, а объяснить – где и что болит – не может…. А тебя рядом все нет и нет. Мне иногда казалось, что я не выдержу, не переживу всего этого. И вот теперь ты уезжаешь….
- Сержант?
Он подошел к ней и ласково обнял ее, а она, крепко вцепившись в него и прижавшись щекой, вдруг разрыдалась горькими бабьими слезами.
- Да, шеф.
- Не называй меня шефом хотя бы в эфире. И слушай внимательно. Вызывай сюда парней из госбезопасности. С хорошей лабораторией. С лучшими учеными страны.
Глава 4.
- Что с вами, товарищ лейтенант?
Октябрь 1984 года. Афганистан. Район Чарикара.
- Ты мне не поверишь.
Ох уж этот Афганистан! Больше пугали. Ничего страшного Анисимов здесь не увидел. А вот магазины ему понравились. И те, что находились в военных городках, и в которых продавалось то, чего он никогда в Союзе не видел, и еще больше дуканы – торговые лавки афганцев. Вот в них то уж действительно было все, что есть на белом свете, и что можно только вообразить. Закрываешь глаза и говоришь – хочу двухкассетный магнитофон. Открываешь глаза, а дуканщик уже держит его перед тобой. Хочу телевизор Сони. Пожалуйста, вот он. Хочу пистолет. Получи. Хочу кожаный плащ! На! Хочу конфеты «Мишка на севере» фабрики Рот-Фронт! Тоже есть? Да чего же тогда у вас нет?
- Тогда мне никто не поверит подавно.
– Э-э, – смеется дуканщик, – если чего и нет, в Кабул позвоню, через три дня приходи, привезут…
- Пусть спросят военных. Думаю, те быстренько прискачут. Очень похоже на то, что нагадили здесь именно они. Больше некому. Действуй, сержант.
Первую неделю Анисимов только и делал, что подсчитывал, сколько он получит чеков, что на них можно купить, и самое трудное – решал, что же все-таки покупать на будущие деньги, которых оказалось так мало, а купить хотелось так много…. И, наконец, через неделю список был готов.
- Слушаюсь, шеф, - с сомнением ответил тот.
Офицеры роты, в которую он попал служить, понравились ему очень сильно. Ротный «без базара» под будущую зарплату организовал пять бутылок водки, под закуску пошел сухой паек, а послушать последние новости из Союза собрались почти все офицеры и прапорщики батальона. Анисимов был крайне польщен, еще никогда в жизни такое количество офицеров не оказывало ему столько знаков внимания, поэтому он с жаром и чувством гордости от собственной значимости рассказывал последние новости.
Лейтенант вылез из машины. Мимо проезжала иномарка. Парень сбросил скорость до минимума, огибая препятствия, девушка рядом с ним прильнула к стеклу. Они оживленно переговаривались. Милиционер сделал знак рукой, чтобы парень поторопился. Не хватало тут еще зевак.
Солдаты оказались самые обычные. Никакие не супергерои, как расписывали их газеты и журналы. А в основном такие же обезьяны, как и в Союзе. В первое его дежурство по батальону, когда Анисимов, мечтая о будущих покупках, сидел в ротной канцелярии, в дверь, тихонько постучавшись, заглянул солдат:
– Товарищ прапорщик! Разрешите?
Возле автобуса что-то происходило. Дети осаждали водителя, тот сердился, а мать выговаривала детям. Прочие тоже говорили одновременно. Милиционер приблизился.
– Ты кто? Чего надо? – недовольно пробурчал Анисимов, вырванный из сладких грез.
- Что еще случилось?
– Рядовой Зайцев, Коля я, Николай Петрович точнее, – представился солдат, втискиваясь в дверь и прикрывая ее за собой, – у меня к вам важное дело!
Все повернулись к нему. Шофер ответил:
Прапорщик недоуменно рассматривал его. Маленький неказистый солдат с прилизанными и зачесанными набок редкими светлыми волосиками смотрел преданно и нежно.
- Забросили свою игрушку на крышу автобуса. Там ей теперь и оставаться.
– Ну, говори.
Дети были готовы заплакать.
– Товарищ прапорщик! У нас в роте голубые есть! – от важности сообщаемого Зайцев даже приоткрыл свой маленький ротик, высунув кончик языка.
- Сними, - попросил лейтенант. - Трудно, что ли?
– Чего!? – подскочил прапорщик, – Чего ты несешь?
- А что, просто? Это не сарай. Сниму, а они тут же опять забросят.
– Честное слово! – закивал головой солдат, – Только я не могу вам рассказать, кто именно.
- Не забросят. Скоро поедете.
Анисимов почувствовал, как у него в голове начался активный умственный процесс, и зашевелились мозги. Неужели в свое первое дежурство он вскроет гнездо разврата? Вот будут уважать его ротный и другие офицеры! Только бы не спугнуть этого недоделка.
– Почему это ты не можешь? – ласково заговорил он с солдатиком, – Ты понимаешь, что это твой долг, как любого советского гражданина!
Водитель даже как-то оживился, почти побежал к кабине и ловко вскарабкался на крышу. Остальные набросились на милиционера с вопросами, разобрался ли он, что случилось, и чем кончилось расследование. Ответы были неопределенными. Да еще дети под ногами гнусили.
– Ага! Вы хоть представляете, что они могут мне сделать, – сделал плаксивую рожицу солдат, – но я расскажу вам, если вы дадите мне две банки сгущенки…
- Он не отдает тарелку. Скажите ему, чтобы отдал.
Прапор подскочил к шкафу, где валялись остатки сухого пайка и начал требушить пакеты. Черт! Только одна банка!
- Кто не отдает? Какую тарелку? - Он огляделся и не нашел шофера. - Где он?
– Одна… – расстроено повернулся он к Зайцеву и увидел, как тот вожделенно уставился на банку, напоминая своим видом кролика перед взором удава.
- На автобусе, - в один голос ответили дети.
– Ладно, я расскажу, – затараторил солдатик, словно боясь, что сгущенку сейчас уберут, – представляете, прошлой ночью подходит ко мне младший сержант Аймаров и предлагает переспать с ним! Не просто переспать, а чтобы я свой зад ему подставил! Ну, разумеется, я отказываюсь, так он – как давай меня уговаривать! Мол, дай хотя бы между ляжек поводить. Я не соглашаюсь. Он и объясняет, что это не считается. Ну, я прикинул, что и действительно – это не считается, и дал ему между ляжек себе поводить за два кило печенья…. Вот! Представляете! Аймаров – голубой!
- Эй! - неуверенно крикнул лейтенант, подходя; затем громче: - Эй! Слезай! Что там случилось?
Анисимов сидел ошарашенный, в голове мысли перепутались, решая непосильную даже его светлому разуму задачу. То, что он вскрыл гнездо разврата – это точно. Но вот является ли гомиком Зайцев или нет?.. Ведь он сам пришел и рассказал?.. Может быть, действительно между ляжек не считается?! А если считается, то по зоновским законам и он, прапорщик Анисимов, общаясь с этим гомиком, автоматически причисляется к ним. Мысли зашкаливали в голове, грозя разорвать ее на мелкие части…
– Все, – кивнул он солдатику, – иди…
Никто не отвечал.
Тот выхватил из рук Анисимова банку, про которую тот и забыл и, словно боясь, что прапор передумает, рванул из канцелярии.
- Он точно там? - рядом стоял военный.
Прапорщик еле дождался утра. Как только глаза связывала дремота, перед взором появлялся Зайцев, который пытался раздвинуть ему ляжки и что-то вставить. Он подскакивал в ужасе, отмахиваясь руками, и облегченно видел, что рядом никого нет. Как только из своей комнатушки вышел командир роты, Анисимов сразу же кинулся к нему:
- Там! Он не слезал. И тарелку не отдает, - подтвердили дети.
– Товарищ капитан! Разрешите срочно с вами переговорить!
- Как бы туда подняться? - милиционер обошел автобус.
Тот удивленно разглядывал изнеможенного прапорщика и, понимая, что что-то произошло, кивнул и прошел в канцелярию.
– Что случилось?
- Вот здесь, - показал летчик.
– Товарищ капитан, ничего не случилось, разрешите у вас узнать, что из себя представляет рядовой Зайцев?
Тот весело рассмеялся:
Лейтенант неуклюже вскарабкался на автобус. Шофер лежал на крыше, как куча тряпья, еще более искаженный, чем труп внизу. Тот упал, вытянувшись, а этот как бы осел. Он был такой же желеобразный и быстро остывал. Уж очень быстро. Прошло ведь всего несколько минут, а день не такой уж холодный.