– О, это мы устраивали соревнование.

Владыке Диорха никогда не приходилось сетовать на недостаток остроумии.

– И ты была с каждым из этих мужчин?

Отряд двинулся дальше. То и дело Леворго, шедший во главе колонны, останавливался и, раскинув руки, глядел в небо. Элиен не осмеливался надоедать ему вопросами.

– Это был мой каньон. И сейчас он мой. Я делаю здесь все, что хочу.

“Если вникать во все, что он делает, можно, пожалуй, сойти с ума”, – заключил сын Тремгора, глядя в ту же точку на небе, в которую, по его мнению, был бы устремлен взгляд Владыки Диорха. Если бы глаза его были открыты.

– Я плохо вижу, куда мы идем, – вопреки своему обыкновению, охотно поделился результатами наблюдений Леворго.

– И позволяешь другим делать все, что они хотят?

– Разве ты видел что-нибудь? – спросил Элиен недоверчиво. – Твои глаза были закрыты.

– В той или иной степени. – Она вернула Тодду книгу. – Видишь символы рядом с именами?

– Только такие наивные харренские мальчишки, Как ты, могут всерьез полагать, что видеть можно только глазами. Кое-кто владеет и более совершенными инструментами, – самодовольно ответил Леворго.

Тодд кивнул, хотя и не слишком уверенно. Разговор принял такой оборот, который был ему не слишком по душе. Одно дело говорить о свободе в каньоне Холодных Сердец, но совсем другое – позволять Кате хвастаться рассказами о том, как дети сосут мужской член.

– Так отчего же твой совершенный инструмент не позволил тебе разглядеть что требуется? – поинтересовался Элиен.

– Каждый из символов имеет свое значение, – произнесла она. – Посмотри вот сюда. Эта тильда означает змею. А вот эта узловатая веревка говорит, что кого-то связывали. Чем больше узлов на веревке, тем сильнее человек хотел быть связанным. Например, вот здесь… Бэрримор… у него на веревке шесть узлов. Значит, он хотел, чтобы его очень крепко связали. А здесь изображены язычки пламени. Это означает…

Леворго приблизился к нему и положил руку на плечо.

– …Что ему нравилось, когда его поджигали?

– Да потому, Звезднорожденный, что пришла пора воспользоваться твоим совершенным инструментом. Мы в Измененном Лесу. То место, которое мы ищем, сокрыто. Истинное обличье здешних мест можно будет узреть только после того, как твоя рука коснется дверного кольца на воротах руин Меара. То, что нам дано зреть сейчас – лес, скелеты и вся прочая чепуха, – не более чем маскарад и дешевая обманка. Но кольцо мы узреть можем. Оно где-то поблизости. Я смог это почувствовать, но точнее… Точнее/дано зреть только тебе. Понятно?

– Что он был слишком нетрезв. В последнее время я перестала его приглашать, потому что напивался он до неприличия. От его присутствия не было никакого удовольствия.

Элиен послушно кивнул, хотя понятным было отнюдь не все. Например, кто такой Звезднорожденный. Ему приходилось слышать это слово, но…

– Значит, ты все-таки вершила некоторое правосудие.

– Ты чего затуманился, словно пьяный купчина? Думаешь? Думать тут нечего! Труби привал, а мы с тобой удалимся ненадолго.

* * *

– Да, пожалуй, – немного поразмыслив, ответила Катя.

– Посмотри сюда, – потребовал Леворго. Сын Тремгора послушно уставился на правую пятерню Хранителя Шара, воздетую в приветственном жесте.

– А он не разболтал вашего секрета, другим? После того, как ты перестала его приглашать? Не стал трепаться направо и налево о том, что здесь происходило?

– Смотри не отрываясь и не бойся, – потребовал Леворго, и подушечки его пальцев заструились розоватым сиянием.

– Конечно нет. А о чем он мог порассказать? Даже у него были свои правила приличия. Кроме того, в этом бассейне в то или иное время побывала половина Голливуда. А другая половина была весьма не прочь последовать примеру первой. Никто ничего не говорил, но все всё знали.

Элиен не, моргая послушно глядел на преобразившуюся руку Владыки Диорха. Когда глаза Элиена от напряжения замутились слезами, Леворго продолжал:

– Что… именно? Что здесь устраивались оргии? Что женщины трахались со змеями?

– Теперь сомкни веки и держи перед собой образ того, что увидел. Пусть он войдет в твой мозг. Держи образ столь долго, сколь сможешь. Когда моя рука исчезнет и ты перестанешь видеть ее своим внутренним взором, открой глаза и сообщи об этом мне.

– Да. Знали все, что здесь творилось. Но главное – из каньона Холодных Сердец люди возвращались совершенно в другом состоянии духа.

Элиен поступил по его словам. Когда рука мага в розовом сиянии исчезла, а под сомкнутыми веками поплыли зеленые и фиолетовые круги, он открыл глаза.

– Что ты имеешь в виду, говоря о состоянии духа?

– Хорошо. Ты способный мальчишка, ты смог выдержать положенное время, – сказал довольный Леворго. – Теперь тебе предстоит сделать то же самое, но только смотреть будешь не на мою руку, а на меня всего. Целиком. Уяснил?

Элиен сосредоточился на фигуре Леворго, окруженной ослепительным розовым пламенем. Затем, как и в первый раз, смежил веки.

– Только то, что это означает. И не делай такое удивленное лицо. Душа и тело между собою крепко связаны.

Леворго в розовом сиянии теперь был виден ему и с закрытыми глазами. Изо всех сил Элиен старался .удержать видение перед своим внутренним взором, и все-таки картинка начала таять. Даже немного быстрее, чем в предыдущий раз.

Между тем лицо Тодда выражало полное недоумение.

И когда он уже был готов открыть глаза для того, чтобы сообщить об этом Леворго, он услышал его голос. Но услышал не ушами. А так, словно, минуя уши, Леворго говорил с ним откуда-то изнутри. Из него самого.

– Однажды Луиза Брук мне сказала; «Я ни на что не променяю свою свободу». Наряду с остальными она не раз бывала у нас на вечеринках, но в конце концов все бросила и уехала. Она утверждала, что мы пытались похитить у нее душу, и что ей до смерти это надоело.

– Теперь, Элиен, ты можешь открыть глаза.

– Поэтому она перестала сниматься?

Леворго перед ним не было. Элиен огляделся. Хранитель Диорха, похоже, исчез, и остался только его голос, всплывающий из глубин сознания.

– Да. Но Луиза была редким исключением. Кому как не тебе знать, как это происходит. Тебя затягивает слава, точно наркотик. Слава – весьма коварная особа. Киношники это знают и ловко этим пользуются. Каждые два года тебе позарез нужно сниматься в хитах, в противном случае ты начнешь страдать от никчемности. Не так ли? Поэтому, пока тебе отпускают твою порцию времени на съемочной площадке, ты находишься у них в кулаке.

– Не занимайся ерундой, меня нет ни там, ни там, ни даже за теми кустами бересклета, – брюзжал Леворго. – Мы не в прятки играем. У нас мало времени. Иди на север. Вон к тому буку,. Теперь я отлично вижу ворота Меара. Эх, молодость, молодость!

Под мудрым руководством Владыки Диорха Элиен пробрался через кусты бересклета к буку. Но сколько ни вглядывался он в стройный ствол дерева, ничего даже отдаленно напоминающего дверное кольцо или ворота он увидеть не смог.

Во время разговора Тодд безотрывно листал записную книжку – не потому, что проявлял к ней большой интерес, а потому, что не хотел встретиться взглядом с Катей. Все, что она говорила, являлось истинной правдой, но ему было больно это слышать. Особенно теперь, когда из-за жажды зрительского внимания он причинил себе непоправимый вред.

– Обойди дерево с другой стороны! – потребовал Леворго.

Элиен повиновался… Хуммерово семя! Он увидел!

Позади Пикетта раздался какой-то звук. Тодд посмотрел в зеркало, ограждавшее полки бара. Но не задержал взгляда на собственном изуродованном лице, а устремил его к двери, мимо которой, как ему показалось, кто-то прошел.

Массивное, отлитое из отменной бронзы – а Элиен знал толк в хорошей бронзе – кольцо, примерно четверть которого словно бы вросла в древесину. В некоторых местах кольцо было оплавлено полукружиями, будто к нему притрагивались раскаленным добела стальным прутом толщиной в палец.

– Чего уставился? Это пятерня Урайна отпечаталась на воротах руин Меара. Он сюда приходил не раз и не два. Элиен медлил в нерешительности, ожидая совета.

– Теперь возьмись за кольцо и дерни его на себя, словно бы открываешь массивную дверь. А потом сразу же беги со всех ног к отряду. Ну же!

Элиен сделал все, как сказал Леворго, и, не успев разглядеть, как над ним разверзаются небеса и выворачивается наизнанку земля, помчался к паттам.

– Будьте наготове! – скомандовал Леворго, вынырнувший на поляну вслед за Элиеном.

– По-моему, там кто-то есть, – шепнул он. Однако хозяйка сохраняла невозмутимый вид.

– Конечно, – подтвердила она, – ведь они знают, что мы здесь. – Катя взяла у него из рук книгу и закрыла ее. – Позволь мне представить тебя им.

– Постой, – потянулся он к связке фотографий, которые женщина также достала из сейфа. Они по-прежнему лежали на стойке бара.

– Тебе не стоит пока смотреть их.

– Я только одним глазком.

Он принялся просматривать фотографии, которых насчитывалось около сорока. В большинстве своем они сохранились хуже, чем книжка. Снимки были сделаны наспех, поэтому изображения получились не в резкости и с плохой выдержкой; на многих фото к тому же имелись темно-коричневые пятна. Тем не менее, почти все фотографии вполне можно было разглядеть; снятые на них сцены красочно подтверждали непристойные и пикантные подробности Катиного рассказа Они запечатлели не просто акты соития мужчин и женщин, но наиболее изощренные формы получения сексуального наслаждения.

На одной из них Тодд увидел мужчину, так туго скованного металлической цепью, что она глубоко впивалась ему в кожу. Женщина в черном лифчике стегала его по груди и члену. Если это была не инсценировка (а качество фотографий говорило как раз об обратном), то последствия такого истязания для жертвы могли быть плачевны. Во всяком случае, от нанесенных ран мужчина истекал кровью. К тому же на бедрах и пенисе виднелись рубцы от старых побоев; из этого напрашивался вывод, что подобное обращение доставляло ему большое удовольствие. На другом снимке тот же самый мужчина (его лицо было как будто знакомо Тодду) хотя имени он вспомнить не мог), но уже освобожденный от цепей, лежал на плиточной дорожке около бассейна, а другая женщина (на этот раз полностью обнаженная), сидя над ним на корточках, мочилась на его свежие раны. Судя по выражению лица мазохиста, это занятие доставляло ему еще большее наслаждение, чем истязание кнутом. Зубы у извращенца были крепко стиснуты, а тело сильно напряжено, как будто из него рвался наружу нечеловеческий крик.

– Погоди. Я его узнал, – произнес Тодд. – О боже. Этого не может быть.

– Может.

– Ведь он всегда был «хорошим мальчиком».

– Но иногда «хорошие мальчики» любят, чтобы на них мочились.

– А она? Постоянно играла таких паинек. Как ее зовут? Вечная жертва.

– Кстати, это часть той игры, в которую приходится играть в моем каньоне. Здесь ты делаешь то, что тебе не позволяют делать на экране. Так сказать, слегка мараешь свое лицо. Ведь потом, в понедельник утром, можно почистить зубы, надеть на себя улыбку и продолжать корчить из себя добропорядочного американца. То есть принимать тот образ, который нравится людям, несмотря на то, что это чистой воды иллюзия. Когда тебя никто не видит, ты можешь быть самим собой. Делать все, что тебе по душе. А на людях нельзя позволять себе ничего такого, что может разрушить их мечту. Они должны верить в то, что ты само совершенство. Но если каждый божий день соответствовать идеалу, со временем можно сойти с ума. Все, кто побывал здесь, были далеко не совершенством, но их это не слишком заботило.

– Господи, – ужаснулся Тодд при виде грязной порнографии на одном из снимков. – А кто эта дуреха?

Катя повернула к себе снимок, чтобы лучше разглядеть женское лицо.

– Это Эдит Вайн. По крайней мере, это ее настоящее имя. Не помню, под каким именем она снималась. У нее был семилетний контракт с одной из киностудий, но звезду из нее так и не сделали.

– Может, боялись, что просочись дурные слухи – и плакали вложенные в нее денежки.

– Нет, просто она постоянно беременела. Эдит была из тех дам, что залетали от одного взгляда на мужчину. Ей приходилось делать по два-три аборта в год. К тому же она была неравнодушна к анчоусам и мороженому. Ее тело вскоре полетело ко всем чертям.

– И где же она пристроилась в конечном счете?

– О, она пристроилась здесь, – ответила Катя. – У нас в каньоне были не только известные люди. Но и неудачники тоже.

Не вполне уразумев, что она хотела этим сказать – а возможно, не очень-то и желая понимать, – Тодд перешел к другой картинке. Мужчина, всегда выступавший на экране в роли ковбоя, был так туго затянут в талии, что ее изяществу могла позавидовать любая стриптизерша.

– Эта фотография подошла бы для семейного альбома.

– Наряжаясь таким образом, он хотел, чтобы его называли Мартой. Так звали его мать. Подозреваю, это был ее корсет.

Тодд рассмеялся, про себя удивившись этой своей жуткой веселости. Но, очевидно, парад извращений оказал на него столь сильное действие, что смех явился обыкновенной защитной реакцией.

– Господи! Что это?

– Кружка пчел и грудь Клодетты.

– Ей нравилось, когда ее жалили пчелы?

– Она визжала так, как будто из нее вырывали легкие. А потом любила, чтобы кто-нибудь вытаскивал из нее жала зубами.

– Какая гадость!

– Она была такая мокрая, что ее выделениями можно было наполнить целый стакан.

Чаша терпения Тодда наполнилась до самых краев. Пчелы, моча, корсеты… Он отложил все в сторону. В конце концов, это были только фотографии, которые не содержали для него никакого смысла. Среди них имелись и те, которые нельзя было постичь здравым рассудком, – хитросплетения конечностей, лиц и всяких подсобных предметов, в которых он не чувствовал ни малейшего желания разбираться.

Когда он отложил снимки, его мучил только один вопрос, который он тут же задал Кате:

– И ты тоже в этом участвовала?

– Разве ты не встречал моего имени в книге?

– Значит, все, что ты рассказала мне в игровой комнате, не было вымыслом? И ты вправду предлагала себя победителю?

– Конечно.

– И как далеко ты заходила?

РАЗГОВОРЫ В ТЕМНОТЕ

Я шел по широкому темному коридору, стены которого были выложены грубым булыжником и покрыты чем-то очень похожим на мох или лишайник. Света здесь практически не было, и мне приходилось касаться стены рукой, чтобы не пропустить случайный поворот.

Она перевернула фотографии, скрывая сцены всевозможных извращений.

Потолок плясал, как спятивший дождевой червяк. Трижды я касался его макушкой, но стоило сделать всего лишь несколько шагов — и сколько ни тяни руку вверх, никакого потолка под пальцами не ощущается — лишь пустота, тьма и слабый сквозняк, гуляющий в высоте.

– Настолько, насколько мне этого хотелось, – улыбаясь, ответила она, – но об этом немного позже.

Катя чувствовала, что Тодд нервничает.

В голове у меня роились тысячи вопросов. Как я сюда попал? Куда иду? Зачем? Что ищу во тьме этого подземелья? И подземелье ли это?

– Пошли, – взяла она его за руку, – пока совсем не стемнело.

Очень сомнительно, особенно если исходить из того, что через каждые двадцать шагов моя рука натыкалась на дверь. Металлическую дверь с маленьким решетчатым окошком. Двадцать шагов грубого камня и мха под рукой, а затем пальцы ощущают холодный и мокрый от подземной сырости металл. А затем снова двадцать шагов камня.

У меня создавалось ощущение, что я нахожусь на самом нижнем ярусе какой-то огромной тюрьмы.

Коридор казался бесконечным. Иногда из-за дверей доносились стоны и бормотание, но большей частью за металлическими преградами жила оглушающая тишина. Кто находился в этих подземных казематах? Узники, безумцы, пленные или души тех, для кого дорога в свет или тьму закрыта на веки вечные? Ответа на эти вопросы у меня не было, так же как и желания узнавать, кто же на самом деле сидит в камерах.

Глава 4

Когда я проходил мимо очередной двери, из-за нее раздался безумный хохот. Я от неожиданности отпрыгнул к противоположной стене коридора и ускорил шаги, стараясь оказаться как можно дальше от сумасшедшего узника. Но хохот еще долго эхом отражался от стен и потолка и, подгоняя, бил меня по спине.

Было уже поздно. Когда Тодд с Катей вошли в Бассейный дом, солнце только начинало садиться за горизонт. Теперь же в каньоне царила ночь. Но не только это изменилось за прошедшее время. Воздух, который Тодд, выйдя на улицу, жадно втянул в себя, оказался прохладнее и тяжелее, чем он ожидал. Хотя ветра не было (деревья, по крайней мере, стояли в полном покое), Пикетт ощущал какое-то движение вокруг себя, как будто кто-то слегка касался его руки, плеча, затылка. В недоумении он отыскал глазами Катю. Ее фигуру выхватывал из тьмы скудный пучок света, но, как ни странно, Тодд сумел разглядеть ее с подозрительной ясностью, как будто его спутница светилась изнутри. Выражение ее лица являло собой неподражаемое удовольствие.

Спустя три вечности, когда я уже сбился со счета шагов, мне почудился слабый запах моря.

– Поприветствуй их, Тодд, – сказала она.

Да, так пахло в Портовом городе Авендума, когда ветер дул со стороны Холодного моря. Это был запах соли, запах водорослей, запах морских капель, оставшихся после набегающих на пирс волн, запах чаек, которые по вечерам встречают рыбачьи лодки. Запах свежей прохлады, запах рыбы, запах бриза и запах свободы.

– Кого их? – удивился он.

Чернильная тьма отступила, и медленно, жутко медленно из тьмы стали проступать призрачные очертания коридора. Откуда-то сверху пробивался робкий луч дневного света. Я остановился и, задрав голову, посмотрел на голубое пятнышко неба, видимое через маленькое окошко, пробитое в высоком, просто недосягаемом для меня потолке. На лицо мне упал солнечный луч, и я невольно зажмурил глаза. Ветер, который вместе с солнечными лучами проскользнул в отверстие, донес мерный гул, как будто недалеко от меня вздыхал уставший после целого дня тяжелой работы великан. Где-то поблизости находилось море, и прибой было очень хорошо слышно.

– О, не надо. Хватит притворяться. Ты же знаешь, что они здесь.

Пикетт почувствовал, как кто-то нежно провел кисточкой по его щеке. Он безотчетно коснулся рукой лица, будто хотел смахнуть мошку, хотя внутреннее чувство ему говорило, что сделать это ему не удастся.

Море?! Но каким образом? Как оно тут могло очутиться?! Куда же я все-таки попал? И самое главное, как я сюда попал?

– Не понимаю, что происходит, – почти жалобным тоном произнес он.

Оставшись торчать на одном месте, я точно не найду интересующих меня ответов, поэтому я распрощался со светом и направился дальше по коридору, вновь нырнув в неласковую тьму. Глаза к мраку привыкали долго, и один раз, едва не потеряв опору под ногами, я чуть было не грохнулся. Остановившись и вытянув вперед правую ногу, пощупал пол.

Раньше он думал, что может обойтись без ответов и достаточно того, что с ним рядом Катя. Но теперь им вновь овладело беспокойство. Ему требовались хоть какие-нибудь объяснения всем этим тайнам, которым, казалось, не было конца. Сначала Катя со своими историями в игровой комнате, потом домик для гостей с масками и афишами, затем ванная с Мучителем. А теперь еще Бассейный дом с хранившейся для потомства историей оргий. Мало того, когда они вышли в сад, начались еще более странные явления: словно мотыльки легко прикасались к его щеке, руке, паху. Пикетту не терпелось выяснить, что все это значит. Но он боялся ответа. Вернее, его пугало не то, каким будет ответ, а то, что он его уже знает.

Так я и думал. Лестница. Как назло, она уходила куда-то вниз, в еще более густой и непроглядный (если такое вообще возможно) мрак. Я остановился и принялся размышлять, что мне делать дальше?

– Мне нет никакой нужды рассказывать тебе то, что здесь происходит, – заявила Катя как будто в ответ на его тревожные мысли. – Разве ты сам не ощущаешь их присутствия?

Дорога вниз, в глубокое подземелье тюрьмы (буду называть это место так, пока точно не узнаю, где нахожусь) для меня была крайне нежелательна. Сагот знает, на что я там наткнусь. Да и бродить во тьме я могу очень и очень долго. Мне бы вместо этой лестницы найти лестницу наверх, и желательно к выходу из этой странной и загадочной тюрьмы.

О господи, конечно, он ощущал. Никакие это были не мошки и не комары – а люди. Растворенные в воздухе люди…

У меня, собственно, было всего два выхода из создавшейся ситуации: вернуться назад, в самое начало своего пути, или все же спуститься вниз и поискать лестницу, ведущую наверх. Первый вариант был даже более разумен, чем второй, но пройти весь этот долгий и утомительный путь назад я был просто не в состоянии.

– Ну, говори.

Оставалось идти вперед, и только вперед. Решившись, я стал осторожно спускаться по лестнице. При мне не было ни масляного фонаря, ни факела, ни тем более магического «огонька», и идти приходилось на ощупь. Спускаясь и держась рукой за стену, я считал ступени. Их оказалось шестьдесят четыре. Крутые и избитые то ли временем, то ли тысячами ног, ходивших здесь, ступеньки привели меня в очередной коридор.

– Призраки.

Этот коридор оказался полным близнецом того, по которому я шел совсем недавно. Тот же чернильный мрак, тот же затхлый и холодно-влажный, пробирающий до мурашек воздух, те же стены, сложенные из грубого камня и покрытые шершавым мхом-лишайником, те же металлические двери с решетчатыми оконцами. Единственное отличие этого коридора от первого я заметил только тогда, когда стал считать шаги. Двери в стенах находились через каждые сто, а не через двадцать, как было раньше, шагов.

Здесь было намного холоднее, чем в верхнем коридоре, и я спустя какое-то время, сам того не замечая, начал дрожать. Идти приходилось медленно, в темноте я боялся налететь на неожиданную преграду или попросту свалиться в провал, яму или попасть еще в какую-нибудь неприятность. После того как справа от себя я оставил седьмую по счету дверь, стены коридора изменились. Грубая каменная кладка и мох пропали, уступив место базальтовой скале. Неизвестные строители прорубали весь дальнейший коридор прямо в горной породе. У меня возникло подозрение, что я попал в казематы гномов или карликов. Скорее всего, карликов, потому как, если вспомнить о неожиданном существовании моря и освежить знания по географии, можно предположить, что я на востоке гор Карликов. Именно здесь горы граничат с морем Бурь, или Восточным океаном, как называют это море жители Пограничного королевства. Спрашивать себя, каким образом я очутился в такой дали от Ранненга, бесполезно. В голову лезли самые нелепые мысли.

– Да, конечно, это призраки.

Далеко-далеко впереди во мраке мигнул светлячок света. Я остановился как вкопанный и стал всматриваться в даль. Огонек еще раз мигнул. Ага! Скорее всего, это пламя еще плохо разгоревшегося масляного фонаря. Пламя тихонько покачивалось в такт чьим-то шагом и медленно удалялось от меня.

Сейчас я не раздумывал. Огонь — это разумные существа, даже если они и не очень дружелюбно настроены к неожиданным посетителям. Надо просто держаться от несущего фонарь человека в небольшом отдалении, вести себя как можно незаметнее и надеяться на то, что нечаянный проводник выведет меня из этой воистину странной и загадочной тюрьмы.

– О Господи Иисусе!

– В моем каньоне много призраков.

Я устремился за огоньком, презрев опасность споткнуться о неожиданное препятствие и поломать себе ноги. Нагнать незнакомца оказалось довольно легко — он плелся со скоростью огра, объевшегося человечины.

– Я не верю в них.

Пробежав мимо лестницы, ведущей наверх (именно, по ней пришел сюда неизвестный), я догнал путника.

– И не надо верить, – сказала Катя. – Неважно, веришь ты в них или нет. Они все равно есть – вьются вокруг тебя. Ты сам можешь их увидеть. Потому что прекрасно знаешь, что они здесь.

Старик. Лица его я не видел, но по сгорбленной спине, шаркающей походке, дрожащей старческой руке, которая сжимала масляный фонарь, и по седым волосам я без всяких сомнений и колебаний понял, что этот человек старик. Неизвестный путник был одет в старую рваную дерюгу грязно-серого цвета, хотя я готов заложить последний золотой, что в далекие седые годы эта дерюга была великолепным камзолом. Массивная связка ключей, висящая на потертом поясе, противно дребезжала в такт его шагам. В другой руке дед стиснул то ли миску, то ли тарелку. Что в ней находилось, я разглядеть не смог, но старик нес миску аккуратно, и его рука, в отличие от руки, несущей фонарь, не дрожала. Дед шел, держа фонарь в вытянутой руке, и его тень, увеличенная в несколько раз, танцевала на стенах.

Разумеется, он знал. В глубине души он чувствовал, что его поджидает встреча с очередной тайной. Катя была совершенно права, говоря о вере, которая сейчас ничего не значила. Верил он в загробную жизнь или нет, к делу это не имело никакого отношения. Призраки находились в непосредственной близости от него. Он ощущал их прикосновение, их дыхание, их взоры. А теперь, когда они подступили к нему еще ближе, – видел их воочию. В глотке у него пересохло, и Тодду пришлось сперва набрать во рту немного слюны, чтобы суметь что-то сказать.

– Почему же я с самого начала видел тебя, но до сих пор не видел их? – спросил он.

Патты, онемев от ужаса, глядели в ту сторону, откуда они появились, но не на них. Куда-то за их спины.

Я крался в десяти шагах от старика, стараясь держаться на границе тьмы и света фонаря. Старик шествовал молча и лишь иногда гулко кашлял. Кашель деда отчего-то напомнил мне кашель старого магистра Арцивуса. Да, старый волшебник Ордена со своими молниями и огоньками был бы сейчас очень кстати. Но полно мечтать, Арцивус далеко в Авендуме, готовит магов к «торжественной» встрече Неназываемого.

– Потому что я живая, Тодд. Будешь хорошо себя вести – скоро получишь ответ на свои «почему». Уверена, тебе это тоже придется по душе. У меня есть особая комната…

При упоминании комнаты в воздухе обозначилось какое-то движение, как будто тех, кто невидимо здесь обитал, внезапно охватило волнение. Вдвое, а то и втрое чаще стали касаться они Тодда. Катя, вероятно, тоже ощутила их беспокойство, потому что недовольно шикнула:

Дед шаркал, кряхтел, кашлял и ругался. Я боялся, что старикан развалится прямо на ходу, так и не добравшись до цели своего похода в этом подземелье. Но коридор, на мое счастье, неожиданно закончился, и дед, покряхтев, остановился возле крайней двери. Надсмотрщик, как я прозвал про себя старика, поставил миску и фонарь на пол и снял с пояса связку ключей.

Леворго благосклонно кивнул, и Элиен обернулся. Там, где только что был лес – буки, липы и вязы, – теперь виднелась каменная стена, высотой не уступавшая первому ярусу тардерской Башни Оно.

– Тише, успокойтесь.

Я так и не смог разглядеть лицо старика, он стоял ко мне вполоборота. Дед бормотал и придирчиво перебирал ключи в руках. Наконец он остановил свой выбор на огромном медном ключе и сунул его в замочную скважину. Старый хрыч попробовал повернуть ключ в замке, но из этого у него ничего не вышло, и надсмотрщик, кляня тьму и того, кто ее породил, вытащил ключ и вновь стал греметь связкой, ища более подходящий.

Стена тянулась на запад и на восток, куда хватало глаз. Умопомрачительное, невиданное сооружение из громадных тесаных блоков. Где же оно было раньше?!

Перед лицом Тодда замелькали пятна тусклого света: призраки, спровоцированные Катей на эмоциональный всплеск, были принуждены себя обнаружить. Тодду показалось, что он почти рассмотрел лицо одного из них, по крайней мере частично: ряд исключительно ровных зубов и сверкающий яркой голубизной глаз. Чем больше Пикетту мерещилось видений, тем больше у него возникало подозрений. Очертания призраков, становясь все более отчетливыми, обретали формы лиц, плеч и рук. Подобно резко взрывавшемуся и быстро гаснувшему фейерверку, призраки появлялись на несколько мгновений и вновь исчезали, однако с каждым разом их видимое существование длилось дольше и дольше, так что Тодд имел возможность более подробно их разглядеть.

Насколько хватало глаз, ворот в стене не было. Но примерно в трех сотнях шагов от них к стене была прилеплена боком каменная лестница, опирающаяся на круглые колонны без украшений. Кое-где из стены торчали тесанные из камня пилястры, усиливающие конструкцию лестницы.

Тут до меня стал о доходить, что, когда старик двинется в обратный путь, я окажусь прямо на его дороге, если только не потороплюсь добежать до лестницы. А в кромешной темноте бежать бесшумно, не видя ни стен, ни ступенек, довольно проблематично, если не сказать что сложно. Как бы медленно ни шел старик, если он меня и не увидит, то услышит обязательно.

Вокруг него было много людей. Не просто много, а десятки людей. Призраки бывших вечеринок выстроились в ряд, чтобы прикоснуться к живому человеку.

На лестнице имелись несколько промежуточных площадок. А на самом вер ху, на высоте едва ли не в триста локтей, можно было разглядеть ворота, открывающиеся на самую верхнюю площадку лестницы.

– Кажется, ты начинаешь их видеть? – осведомилась Катя.

Дед возился с ключами, а я отчаянно искал выход из возникшей неприятной ситуации. Можно, конечно, дать старику по тыкве, но где гарантия, что без него я найду дорогу наверх? Новая лестница вполне способна привести меня в незнамо какой лабиринт, и бродить я в нем буду до скончания веков. Так что вариант с оглушением старика отпадает.

– Вот он, древний Меар, – сказал Леворго. – Город Лишенного Значений.

– Да, – затаив дыхание, ответил он, – я… начинаю их видеть.

Патты не могли очнуться от оцепенения. Айли, зачарованные видением, стояли рядом, крепко взявшись за руки.

Спрятаться мне на его пути негде — свет от фонаря захватывает коридор во всю ширину, и как бы я ни жался к стенам, все равно меня сможет заметить даже слепой крот.

– Симпатичные люди.

– Очнитесь, воины, – сказал Леворго. – Мы войдем в город, ибо у нас нет другого пути.

Отряд двинулся к лестнице. “Странный был вкус у этого Лишенного Значений”, – подумал Элиен.

Напротив двери, с которой сейчас возился старик, была дверь, ведущая в другую камеру. Вот именно, что была. Теперь на ее месте зиял угольно-черный проем, ведущий в открытую, а следовательно, пустую камеру (ну какой ненормальный будет сидеть в камере, у которой отсутствует дверь?). Дверь с сорванными петлями, приличными вмятинами на стальном теле и покореженной решеткой на окне аккуратно лежала возле стены. Не знаю, кого держали в камере, но, увидев, что узник смог сотворить с дверью, я не позавидовал стражам тюрьмы, когда это существо вырвалось на свободу. Да-да, именно существо! Ни один нормальный человек не способен оставить на пятидюймовых стальных листах такие вмятины (если только он в течение трехсот лет без остановки не стучал в дверь своей дубовой башкой).

Более чем симпатичные. Красивые и в большинстве своем знаменитые. Перед ним в блестящем платье, разорванном на груди и обнажавшем женские прелести, суетилась некая дама, весьма похожая на Джин Харлоу. Она так быстро сновала туда-сюда, что Тодд был не вполне уверен, на самом ли деле кожа вокруг сосков у нее искусана, либо ему это почудилось. Не успела она исчезнуть из виду, как на ее место заступили двое обнаженных мужчин, связанных за шеи одной веревкой. Их тела отливали странным блеском, как будто покрытые смесью пота и крови. Зрелище было довольно угнетающее, но еще больше ужаснули Тодда их улыбки.

Местами каменная кладка стены была изуродована выбоинами с оплавленными краями. Отметины имели поперечник примерно в человеческий рост и уходили в глубь камня на длину копья. Кованые железные решетки на редких и небольших смотровых оконцах (или бойницах?), начинающихся на уровне первой промежуточной площадки, были разорваны и скручены, словно виноградная лоза.

– Сэл и Джимми, – представила их Катя. – Это дурачье так и ходит все время. Их забава называлась самобичеванием.

Старик наконед нашел ключ, поднял с земли фонарь, осмотрел находку при более ярком свете, удовлетворенно крякнул и вставил ключ в замок. Пока дед натужно кряхтел и возился с дверью, я проскользнул в двух шагах от него и нырнул в темноту ниши.

Но самыми дикими и несообразными для человеческого взора были, конечно, оплавленные отпечатки, следы чьих-то цепких лап, тянущиеся параллельными цепочками снизу вверх на расстоянии в пять – семь шагов одна от другой. Какие-то существа, сотканные не то из чистого огня, не то из расплавленной стали, прошли стену от подножия до самого гребня.

– С меня довольно, – вырвал Тодд из ее ладони свою руку.

У некоторых из них были трех– и четырехпалые лапы. У других, видимо, конечности имели вид заостренных ходуль, потому что их следы имели форму конических воронок с золотой авр в поперечнике.

Старик перестал ворочать ключом в замке и резко втянул носом воздух. Сейчас он напоминал застывшую в стойке охотничью собаку, почуявшую, что за ее спиной проскользнула лиса.

Многие цепочки прерывались ниже первой площадки – видимо, стрелы или другое оружие защитников Меара прервало восхождение химерической армии Хуммера. Некоторые заканчивались возле бойниц. Похоже было на то, что пресмыкающиеся чудовища разорвали решетки и протиснулись во внутристенные казематы.

Но мне было не до странностей дедули. Я чуть было не выскочил обратно в коридор, потому как вонь в пустующей камере заставляла предположить, что в ней без перерыва в течение десяти лет блевала армия гномов. Я закрыл лицо рукавом камзола и постарался дышать ртом.

– Не волнуйся, – попыталась успокоить его хозяйка. – Здесь нет ничего страшного.

И все-таки около половины следов – в основном тех, что имели форму конических дыр, – доходили до гребня стены. Панцирные пауки? Неуязвимые многоножки? Бездушные бронзовые механизмы, приведенные в действие позабытой магией? Элиен был бы рад никогда не узнать разгадки.

Получалось это с трудом, потому как запах был резким и отталкивающим и у меня начали слезиться глаза. Все время, пока я стоически пытался бороться с вонью, старик неподвижной статуей стоял возле отпираемой двери. Неужели проклятый дед что-то заподозрил?

Но Пикетт отмахивался от призраков как ребенок, который пытается отделаться от кошмара.

Надсмотрщик еще раз втянул носом воздух, потряс головой, как будто прогонял невесть каким образом свалившееся на него наваждение. Как же, папаша, как же! Меня сквозь такую вонь ты не почуешь! Даже если у тебя нюх имперской собаки!

Все это впечатляло более, чем любые ужасы из легенд об Изначальной Войне между Хуммером и Другим.

Запах из камеры старику пришелся не по нраву, и он продолжил войну с упрямым дверным замком. Пока надсмотрщик открывал дверь, я старался сохранить остатки завтрака в желудке. Если только смогу выбраться из подземелья, то выброшу пропахшую одежду, а сам на месяц залезу в горячую ванну, чтобы избавиться от ужасающей вони, которая, казалось, проникла в каждую частичку тела.

– Не желаю я на них смотреть.

В одном из развороченных окон Элиену почудилось некое движение. Он остановился и пристально всмотрелся в темноту. Нет, вроде бы ничего.

Замок все же поддался, лязгнул, и дед торжествующе хохотнул. Ржавые, несмазанные петли завизжали, а затем дверь камеры приглашающе отворилась. Старикан поднял миску и, освещая себе путь фонарем, вошел в камеру.

* * *

В ответ на это призраки расхохотались – похоже, им было очень весело. От смеха сделались яснее лица, смотревшие на Тодда со всех сторон. Кое-кого он знал по имени. Это были знаменитые в свое время красавцы и красавицы, не утратившие своего совершенства в потустороннем облике, словно сохранили после смерти тот образ, в котором зрители желали их видеть. Ширли Обертон и Джордж Сандер, Мэри Пикфорд и Вероника Лейк.

До моих ушей донеслось слабое звяканье цепи.

Отряд был на полпути к верхним воротам Меара, когда пролилась первая кровь.

Отмахиваясь, Тодд попятился назад. Но призраки настойчиво продолжали его преследовать.

— Проснулись? — Голос у старика сейчас был резким и хриплым. Оголодали, небось, за три дня-то?

– Ну ладно, хватит! – прикрикнула на них Катя. – Сказала же, хватит!

Нападение было внезапным. Два огненно-красных хамелеона размером с крупную пастушью собаку взялись невесть откуда. Они ползли по стене, изрыгая струи ядовито-голубой слюны. По-видимому, пристанищем им служили те самые оконца с разорванными решетками, которые только что привлекли внимание Элиена.

Ответом надсмотрщику была тишина. Лишь цепь еще раз звякнула, как будто невидимый мне узник пошевелился.

– Кто это? – спросил Элиен у Леворго, но тот не ответил, указывая ему на полчища таких же точно хамелеонов, лезущих изо всех окон.

По всей очевидности, далее для такой звездной компании ее слово было законом. Призраки сразу угомонились, и божественной красоты лица перестали на него наступать.

— А! Гордые! — хохотнул дед. — Ну-ну! Вот вам вода. Хлеб, простите, забыл в караулке. Но вы не волнуйтесь, красавицы. Я вам в следующую ходку обязательно захвачу. Денька через два.

– Лучше бы ты спросил, сколько их, – второпях бросил он.

И опять довольный смех. Плохой смех, злой.

Хамелеонов становилось все больше и больше. Слюна, которую они изрыгали, все чаще находила свою жертву. В тех местах, где плевки соприкасались с кожей, она лопалась и расходилась во все стороны дымящейся язвой.

Воспользовавшись случаем, Пикетт повернулся к звездному собранию спиной и быстро пошел прочь в том направлении, где, по его разумению, находился дом. В голове Тодда царила полная неразбериха. Казалось, что с тех пор, как над ним поработал Берроуз, жизнь превратилась в длинную череду событий, ведущих его к умопомешательству.

Я выглянул из своего укрытия, надеясь рассмотреть, что творится в камере напротив, но увидел лишь приглушенный свет от фонаря и спину старика.

Одежда не спасала. Не спасали кожаные доспехи. Элиен увидел, как на одном из паттов от хамелеоновой слюны расплавился медный понож и воин, заорав от боли, покатился по ступеням вниз.

– Погоди, милый, – необычайно ласковым голосом окликнула Тодда Катя, бросившись его догонять.

— Ну, я пошел, приятно оставаться. А водичку ты пей, она, конечно, не павлины в грибах или клубника со сливками, но тоже скусная!

– Я схожу с ума, – пробормотал он, впиваясь пальцами в кожу лица, как будто надеялся, что физическая боль поможет ему вернуть рассудок.

Засвистели стрелы трофейных герверитских луков. Несколько —огненно-красных тварей лопнуло, оставляя на стене потеки шипящей дряни. “Эдакие бурдюки с дерьмом, милостивые гиазиры”, – заключил Элиен в духе “Земель и народов”.

Дед вышел из камеры, и дверь, заскрипев, начала закрываться.

– Ты вовсе не сумасшедший. Просто ты впервые увидел жизнь такой, какова она есть.

Но луков было слишком мало. Всего тридцать один. Даже если каждый из лучников застрелит по дюжине тварей, их все равно достанет, чтобы сжечь весь отряд без остатка.

— Постой! — Один из узников все же решился заговорить.

Патты, быстро сообразив, с каким необычным противником они имеют дело, выбиваясь из сил, побежали вверх к спасительным воротам. Лучники как могли прикрывали их восхождение.

– И я не хочу больше этого видеть.

Ползучие гады проявили удивительную прыть и отставать, похоже, не собирались. Хамелеонов становилось все больше и больше. Стоны раненых сливались со зловещим шипением приближающихся тварей в одну заунывную песнь.

Женщина!

– Но почему? Разве это не убеждает тебя в том, что смерть ничего не значит? Что жизнь продолжается после смерти. Что после смерти тебя ждет удовольствие.

Элиен не умел обращаться с самострельным луком, и, по-хорошему, ему было нечего делать среди лучников. Однако спешить к воротам вместе с остальными меченосцами он посчитал ниже своего достоинства. Тем более, что Леворго тоже остался.

— Ишь ты! — удивился дед, и скрип двери прекратился. — Одна заговорила. Чего тебе?

– Удовольствие – вот как ты это называешь. – Он оглянулся на Бассейный дом, где хранились для потомков свидетельства извращений многих известных людей.

– Стрелы кончаются – у меня осталось только четыре, – сказала Тара.

— Сними цепь!

– Останемся только я и Элиен! Остальные наверх, – приказал Леворго.

– Тогда мы ничего не стыдились. И еще меньше стыдимся сейчас.

Сестры переглянулись. Леворго был для них непререкаемым авторитетом. Бросив на Элиена прощальный взгляд, полный тревоги, они вместе с остальными поспешили к воротам Меара.

— А больше ты ничего не хочешь?

Словно в подтверждение ее слов, неподалеку раздался взрыв сладострастного смеха, и Тодд, повернувшись, увидел подвешенную к дереву женщину. Кроме нитки жемчуга, которая двумя сходящимися ручейками ниспадала между ее грудей, на ней ничего не было. Руки ее были крепко стянуты за запястья и высоко воздеты над головой, большими пальцами ног женщина касалась земли, выгибая тело дутой. Несмотря на свое совершенно беспомощное положение, она хохотала. Внизу, у нее между ног, сидел мужчина, который лизал ей ступни; другой стоял за спиной и массировал ей грудь, впиваясь зубами в нежную кожу шеи и плеч. Постепенно его руки спускались все ниже и ниже и наконец, достигнув цели, раздвинули створки ее прелестей, из которых вылилась на сидящего внизу мужчину радужная струя мочи.

Глаза огненных хамелеонов не имели зрачков и крепились к голове с помощью тонюсеньких выростов. На спине у каждого из них имелась пара хилых крылышек такого же призрачно-голубого цвета, как и их слюна. Страшно было от одной мысли, что эти крылья способны поднять омерзительных тварей в воздух.

— Сделай, как я сказала, и получишь тысячу золотых.

Элиен бросил на Леворго вопросительный взгляд. Если спасение близко, то какой смысл дальше оставаться на лестнице? Быть может, стоит бежать?

Тот, очевидно, доведенный этим душем до крайнего возбуждения, предался рукоблудию.

— Не унижайся перед ним, Лета! — резко произнесла вторая женщина.

– Мы должны дождаться, пока гады повылазят все, до последнего. Нам не убежать от них. Если мы сейчас не истребим их, оставшиеся разыщут нас позже. – Леворго, как всегда, читал в Элиене, как в раскрытой книге. – Когда я сделаю то, что требуется, – продолжал Леворго, – у меня не будет сил карабкаться наверх. Ты возьмешь меня на плечи и отнесешь к остальным. Смотри не свались отсюда. Я тяжел даже для Звезднорожденного.

Чувствуя на себе пристальный взгляд Кати, Тодд посмотрел на нее через плечо.

— Тысячу? Ого! Много, — крякнул старик, и дверь камеры снова заскрипела.

– Да, но как мне узнать, что ты сделал то, что требуется?

– Хочешь ее трахнуть? – спросила она.

– Как только тебе покажется, что я умер. Это будет верным признаком, – сказал Леворго, криво усмехнувшись.

— Пять тысяч! — в голосе Леты послышались нотки отчаяния.

Девушка была красивой, с длинными рыжими волосами, и заливалась она таким простодушным смехом, что, не видя ее занятий, можно было бы причислить эту особу к самой невинности.

Вся стена по левую сторону от лестницы теперь, казалось, представляла собой сплошное огненно-красное полотнище, колышущееся на ветру. Крылья хамелеонов трепетали и нагоняли жар, заставлявший кожу покрываться испариной.

Дверь продолжала закрываться.

Элиен отер со лба соленый пот. Быть может, подумал он, вовсе и не жар этому причиной.

– Если хочешь – она твоя. Ава!

— Десять! Десять тысяч!

* * *

Девушка вскинула глаза.

Леворго был мощен, словно зубр, прорывающийся сквозь заснеженную ласарскую чащу.

Дверь с грохотом захлопнулась, и я вздрогнул. Казалось, что с этим грохотом само небо рухнуло на землю. Зазвенела связка ключей, и я отошел от стены, из-за которой выглядывал все это время, в глубь камеры, подальше от света фонаря. К тому же с нового места я мог увидеть лицо старика. Я просто должен был увидеть лицо человека, который вот так просто и обыденно отказался от десяти тысяч золотом!

– Это Тодд, – представила его Катя.

Леворго был силен, словно тысячелетний дуб, добывающий свою силу прямо из центра земли.

Леворго содрогался, словно бы у него под сердцем пробуждался вулкан,

– Привет, Тодд.

Ключ сухо звякнул в замке, и старикан повесил связку на пояс. Затем он отвернулся от двери, и я смог разглядеть его лицо.

Леворго танцевал, словно тысяча дев с праздничных плясок Бледной Жатвы отдали ему свою ловкость и неутомимый Поток Движения теперь бурлил в его жилах.

– Приступай, – сказала Катя. – Только не волнуйся, я не собираюсь тебя ревновать. Мне хочется посмотреть, как ты доставляешь удовольствие женщине.

Я испугался. Сильно.

Теперь Элиен уже не замечал плюющихся тварей, надвигающихся по отвесной стене. Он смотрел на Леворго и только на него.

– Все, что может летать, – летит. Всяк, кто может приказывать, – приказывает. Все, что может упасть, – падает. Пришло твое время. Приказываю, – сказал Леворго. Остального Элиен не понял.

Несмотря на сквозившее в ее словах осуждение, Тодд, возможно, и воспользовался бы ее предложением, но тут мужчина, находившийся у ног Авы, вдруг застонал и, приподняв бедра с земли, начал извергать обильную струю спермы. Зрелище не оставило Тодду никакого выбора.

В последний раз я был так напуган в ту ночь, когда залез в Закрытую территорию и встретился с очаровательным и голодным хохотуном-плакальщиком.

Мерный гул, который зародился где-то на периферии мира еще до того, как Леворго начал свой танец, начал нарастать и крепчать, превращаясь в нестерпимый грохот. И тут Элиен понял, к чему были обращены призывы Леворго.

– В другой раз, – сказал он Аве и, повернувшись, пошел прочь.

У старика была желто-пергаментная кожа, острый прямой нос, синие бескровные губы, грязная нечесаная борода и глаза…

Стена, по которой струились орды огненных хамелеонов, мелко затряслась. Гул усилился настолько, что Элиену оставалось только заткнуть уши – он боялся оглохнуть.

Девушка окликнула его вслед, но Пикетт не обернулся.

Эти глаза меня напугали до дрожи в коленках. Они были черные. Абсолютно черные…

– Там, откуда она явилась, таких еще очень много, – сказала Катя, поравнявшись с ним. Она медленно провела рукой по передней части его брюк, словно желая убедиться, сколь сильно он возбудился. – Советую тебе попробовать кого-нибудь из них.

У старого хрыча были холодные, агатовые глаза, в которых не наблюдалось никаких признаков зрачков или радужки. Разве можно назвать темные провалы черноты и пустоты глазами?

А потом стена, и каждый камень ее, и все хамелеоны, которые были на ней, обратились стеной коричнево-красной пыли. Пыль несколько мгновений сохраняла очертания стены-прародительницы, а потом разом ухнула вниз, словно обратилась свинцовым песком.

– Зачем?

Такого попросту не должно, да и не могло существовать в нашем мире. Черные глаза казались мертвее камня, холоднее льда, безучастнее вечности.

Стоять остались только какая-то белая плоскость совсем уж неясной природы (и неопределимой толщины) и лестница, сиротливо повисшая в пустоте. Дело было в том, что эта белая плоскость, по-прежнему скрывавшая Меар от взора Элиена, совершенно не вмещалась в сознании и находилась на неопределимом расстоянии от лестницы. Таким образом, лестница, хотя умом Элиен и знал, что она покоится на колоннах, оказалась как бы в пустом пространстве.