— Да, — медленно пятясь, ответила Кэнди. — Я вас не виню. Мне бы тоже было плохо, будь я такой.

Перри вспомнил жуткий цокольный этаж Сраного дома и представил себе одетых в лохмотья внучек, прикованных цепями к грязной стене подвала. Да, мы держим их в подвале…

Когда мы спустились на яхту и вошли в каюту, в нос ударил спертый воздух, пропахший вином и табачным дымом, с явной примесью Пропана. Утром надо будет проверить плиту. Очевидно, утечка газа. Я зажег конфорку и сварил кофе.

Он попытался вернуться к прежним манипуляциям.

– А там что? – он указал на котелок.

— Это ужасно, — сказал он. — Жить с этой… с этой гротескностью. Пока я тебя не увидел, я не надеялся на исцеление. Но возможно, ты могла бы помочь мне измениться.

– Это скандинавский рождественский напиток для взрослых. Называется глёг.

Страттон пил кофе чашку за чашкой, пока не протрезвел. Он задумчиво изучал меня и даже отказался от пива, которое мы прихватили в баре.

Кэнди не требовалось долго размышлять над ответом.

— Мне жаль насчет этой… как вы сказали…

— Ты живешь взаймы, Мэйн, — повторил он.

— Гротескности.

Оставшись вдвоем с Джадсоном, который проявил свойственную ему умеренность – положил на тарелку всего три тефтельки, ложку картофеля, горку сырой моркови и цветков брокколи, взял из трехъярусной вазы два шарика в сахарной пудре, сухих даже на вид, – Перри подивился невероятной насыщенности паров спиртного, исходящих от котелка. Точно сунул нос в бутылку с медицинским спиртом. Он лишь сейчас осознал двусмысленность своего зарока: некоторые сценарии не вязались с его условиями. А именно: должен ли Перри отказаться от алкоголя? Быть может, кружечка глёга (на пустой желудок, чтобы пуще разобрало) позволительна в такой вечер, когда у него нет иного противоядия от падения духа? Неверной рукой, чуть расплескав, Перри налил винноцветную жидкость в керамическую кружку и оглянулся. Никто на него не смотрел.

— Да. Но я не могу вам помочь, — она старалась говорить как можно убедительнее, при этом медленно отступая и боясь, что он вновь набросится на нее, схватит и наполнит сознание парадом своих чудовищ. Второй раз она бы этого не вынесла. Но за спиной оказалась запертая дверь. В этом доме их было слишком много. Она уперлась в запертую дверь, когда пыталась сюдавойти, и теперь, когда хотела выбраться наружу, наткнулась на еще одну.

Меня это уже начинало раздражать. Он твердит эту фразу уже в который раз, видимо, находя ее очень удачной. Наконец я попросил его Заткнуться. Он улыбнулся, но улыбались лишь губы, глаза из-под воспаленных век смотрели холодно.

Перри шмыгнул в коридор и с шумом глотнул напитка, вкуснее которого не пробовал. Глёг отдавал гвоздикой, корицей, в нем было много водки. Сахар перебивал привычно-тошнотворную желудочную кислоту вина. К лицу его мигом прилил жар.

— Послушай, Кэнди, — спокойно и убедительно сказал Тлен. — Я знаю, чего ты боишься. И я клянусь, клянусь, что ты никогда больше не увидишь то, что видела несколько секунд назад. Это было непростительно. И хотя это было непростительно, я все же прошу у тебя прощения. Ты можешь меня простить? Нет, я знаю, что можешь. Вопрос в другом — простишь ли?

– Куда мне идти? – В руках у Джадсона была тарелка и вилка.

— Тебе терять нечего, — промолвил он.

Она не ответила. Она повернулась и надавила плечом на дверь. Замок был ржавым, дерево вокруг покрывала темная гниль, и она ощутила небольшую надежду, что все-таки сможет отсюда сбежать.

В конце коридора обнаружилась лестница, ведущая вниз, в настоящую комнату отдыха, устланную ворсистым ковром, отделанную панелями из сучковатой сосны; почти всю комнату занимал бильярдный стол. На ковре возле пустого, но рабочего камина играли в кости две девочки моложе Перри, но старше Джадсона. Перри в детстве, спрашивая незнакомок, можно ли с ними поиграть, каждый раз цепенел от смущения. И удивился, как непринужденно Джадсон присел рядом с девочками и познакомился с ними. Джадсон поистине благословенное дитя, уверенное по праву, что обязательно понравится чужим.

— Что ты делаешь? — спросил он, будто действительно не понимал, чем она занята.

Или же чары игры оказались настолько сильны, что рассеяли его застенчивость.

Я отхлебнул кофе.

Кэнди не сочла нужным ответить. Она всем телом ударила по двери. Раздался треск, и гнилое дерево вокруг замка начало поддаваться.

Перри не помнил, как выпил глёг, но кружка его опустела. Он сжевал две волглые изюмины с донышка, добыв драгоценную жидкость. Тонкая кромка пряного осадка отметила уровень его катастрофически скромной первой порции, и, поднимаясь из подвала, Перри осознал, что, не выпив целую кружку, которую допускала лакуна в его зароке, просто обязан налить добавки. Лицо его пылало, но он еще толком не опьянел.

— Пожалуйста, подумай, — прошептал Тлен. — Даже если ты откроешь эту дверь, тебе некуда идти. Вокруг только снег. Ты замерзнешь до смерти за несколько минут.

— Ты это о чем?

— Есть вещи и похуже, — сказала Кэнди. Вложив в удар последние силы, она стукнула по двери и распахнула ее. В лицо сразу ударил ветер, стена жалящих ледяных крошек и снега.

У столов с едой и напитками накладывали себе печенье двое мужчин в мешковатых свитерах и черных брюках священников. Перри бочком приблизился к ним и принялся выжидать. Но налить глёгу не успел: на него налетела миссис Хефле.

— Ты мог бы пригодиться на Исследовательской станции.

Она в последний раз обернулась к Повелителю Полуночи, на мгновение встретив его отчаянный взгляд. Казалось, он собирается сказать ей что-то еще, сделать последнюю попытку, но она не дала ему такой возможности. Щурясь от ледяных порывов, она шагнула на крышу и захлопнула за собой дверь, отлично зная, что та не остановит Тлена даже на десяток секунд.

– Ты пробовал тефтели?

Ему потребовалось и того меньше.

Перри прижал кружку к бедру, чтобы миссис Хефле не заметила, и ответил выражением, позаимствованным у ее мужа:

— Хочешь сказать, что вы могли бы мною воспользоваться?

Буквально через мгновение дверь резко открылась, и болезненный свет кошмаров выхватил из темноты снежную пелену, поймав в свой круг и Кэнди.

– Пока не нагулял аппетит.

— Кэнди! — крикнул он. — Прекрати эти глупости! Ты упадешь и сломаешь шею!

— Особого риска нет. То, что произошло сегодня — случайность, одна на миллион.

Миссис Хефле без спроса, точно он ребенок или собака, наполнила его тарелку. Грузная, докучливая, похожая на крольчиху: никудышная реклама шведским традициям. Она положила ему столько тефтелей и “Искушения”, что опьянение грозило не наступить вовсе, и Перри ничего не оставалось, кроме как взять тарелку. Миссис Хефле докучливой рукой направила его прочь от парящего котелка.

Она посмотрела перед собой. Крутая остроконечная крыша была скользкой от мокрого снега. Легко убежать не получится.

– Твои ровесники в зимнем саду, – сказала она.

Так закончился этот вечер.

— Вернись, — сказал Тлен. — Я не сделаю тебе ничего плохого. Никогда, Кэнди. Я никогда бы не причинил тебе зла. Разве ты не видишь — ты мое спасение! Понимаешь, спасение!

Кэнди не обратила внимания на его противоречивые слова и начала пробиваться сквозь снег. Чем дальше от двери она отходила, тем плотнее он становился. Вскоре она была по лодыжки в снегу. И кроме света кошмаров, становившегося то ярче, то слабее, в зависимости от того, насколько далеко Кэнди отрывалась от своего преследователя, других огней, способных помочь ей пройти по опасному лабиринту шифера, горгулий и водостоков, здесь не было. Но какой у нее выбор? Остановись она хоть на секунду, и он ее схватит. Надо двигаться, пусть даже наугад, с каждым шагом рискуя жизнью.

* * *

Он направился прочь, она следом, дабы убедиться, что он послушен ее покровительственным распоряжениям. Равнодушный к ровесникам в зимнем саду, Перри пробрался через гостиную к книжному шкафу, поставил тарелку на приставной столик, выбрал случайный том и притворился, будто увлекся чтением. Миссис Хефле разговорилась с гостями, но поглядывала на него. Ее бдительность напомнила ему кое-кого из учителей Лифтона, очевидно не ведавших иных удовольствий, кроме садистского наслаждения лишать удовольствия молодежь.

Тлен продолжал звать, продолжал убеждать ее вернуть назад, к нему, а потом прекратил говорить о спасении и перешел к угрозам.

Утром, проснувшись, я сразу почувствовал присутствие постороннего на яхте. Быстро одевшись, я вышел на палубу. Конечно, опять этот мальчишка! Он сидел на носу, закинув удочку в воду. Рядом на газете лежала наживка, издававшая невыносимую вонь.

— Хочешь, чтобы я тебя здесь оставил? — спрашивал он. — С северо-запада движется еще одна буря. Через час снег станет три метра глубиной. И ты будешь лежать под ним, маленькая, синяя, мертвая. Так ты хочешь закончить свою жизнь, Кэнди? Ты, которая может стать чем-то гораздо большим!

Наконец в дверь позвонили. Миссис Хефле пошла открывать, Перри устремился в столовую. У вазы с печеньем стояли две седовласые дамы, но он не знал их, не имел с ними никаких отношений, а потому беспардонно наполнил кружку глётом, над которым клубился пар. Заслышав голос миссис Хефле, возвращающейся из гардеробной, ретировался через кухню, оттуда на лестницу в подвал и присел на ступеньку. Внизу гремели в стаканчике игральные кости, журчал голос Джадсона.

Она снова не ответила. Ей не хотелось радовать его своими взглядами через плечо. Он не мог сказать ничего такого — ни угроз, ни лести, ни просьб, ни сантиментов, — чтобы изгнать из ее головы образ своей подлинной личности. Какими бы здравыми не были его слова, в глубине души он был чудовищем.

— Убирайся отсюда и не забудь забрать с собой эту дрянь. Я, кажется, тебя уже предупреждал.

Поэтому она продолжала бежать. Крыша напоминала огромный лабиринт, вздымавшийся по обе стороны к темному небу, и проходы здесь были невероятно запутанными. При каждом повороте Кэнди наталкивалась на одну из страшных каменных горгулий. Пока она шла мимо, горгульи следили за ней, словно в любой момент могли наброситься. И лишь когда перед ней вновь возникла горгулья с раскрытым зубастым ртом, она поняла, что бегает по кругу.

Мальчишка оказался сообразительным и сразу же смылся.

Перри вновь мигом осушил кружку. Ему отчаянно, непомерно хотелось глёга, как и любого другого недозволенного вещества, какие ему случалось принимать. Тут он вспомнил, что на кухонном столе стоит бутылка водки. А поскольку определение “одной кружки” уже запуталось до неузнаваемости, он прокрался в кухню, плеснул себе водки и выпил залпом. Кружку оставил в раковине.

Кэнди надеялась, что сможет найти выход по своим следам, но снег падал так быстро, что мигом заметал их.

Я спустился в каюту и наскоро приготовил легкий завтрак.

Страттон с трудом открыл глаза и застонал.

— О Господи, моя голова…

— Выпей кофе, и я отвезу тебя на станцию.

— Ты подумал о нашем вчерашнем разговоре? Согласен помочь нам?

Вчера я не видел ни Меллорза, ни Пабло и поэтому не знал, работаю ли я еще или меня уволили. Я предпочел бы последнее, ибо, так или иначе, мне нужны были свободные день-два. К тому же в голове зрел некий план.

— Что от меня нужно? — спросил я настороженно.

— Я скажу тебе, когда будем на станции.

Мы молча позавтракали и так же молча поехали на моем вездеходе к уродливому бетонному зданию станции на окраине города.

Как только мы оказались в просторном, стерильно чистом кабинете Страттона, он начал:

— Два дня назад ты встретил девушку из так называемого Мира-2 Сюзанну Линкольн. Ее и наш миры очень близки.

Далее Страттон сообщил о последних работах Исследовательской станции. Он рассказал, как им стало известно, что аналогичные опыты проводятся в одном из параллельных миров, условно названном ими «Мир-2». Однако попытка нашей Сюзанны установить с ним контакт не удалась.

— Она вынуждена была оставаться в своем круге и ждать, когда с ней установят связь. Не каждому удается это сделать, лишь тому, кто наделен особым даром. Как ты, Джон.

Он умолк и закурил сигарету. Рассказывая все это, он не сводил с меня взгляда.

От меня не ускользнуло, как Страттон, словно между прочим, обмолвился о жестких правилах игры.

Она бы расплакалась от разочарования, будь у нее на это энергия. Но ее не было. Она полностью обессилела. Ноги едва шевелились от холода, как и руки, и лицо. Все, что она могла, это ковылять в поисках выхода и слушать угрозы Тлена — ты будешь лежать под снегом, маленькая, синяя, мертвая.

Убедительно опьянев и немного приободрившись, поколебав, но вряд ли нарушив зарок, Перри отправился испытать свой навык пить, не теряя головы, на священнослужителях в гостиной. Подле гаснущего камина стояли бок о бок двое мужчин, высокий и низкий; казалось, они исчерпали темы, но пока что не нащупали более плодородной почвы для разговора. Перри представился.

После очередного порыва ветра она заметила странно яркое облако снега и на мгновение ослепла. Сметя с глаз колючие снежинки, она внезапно увидела перед собой Тлена. Каким-то образом он перехитрил ее в темноте, опередив в лабиринте или перебравшись через одну из крыш.

Я умер в Мире-2, и, соответственно, такая же участь ждет меня в Мире-1, моем собственном мире. История позаботится уравнять счет.

Тот, что повыше, был в красной водолазке и блейзере из верблюжьей шерсти.

— Охота закончена, — сказал он. — Идем, — он развел руки. — Взгляни на себя. Ты замерзла. Я же сказал — идем.

– Я Адам Уолш из лютеранской церкви Святой Троицы. А это ребе Майер из синагоги Бет-Эль.

Человеческий фактор, как видно, Страттона мало беспокоил.

Он вновь потянулся к ней. У Кэнди было так мало сил, что она едва могла дышать. Но все же она собрала их, чтобы ответить:

Ребе, у которого волосы были только за ушами, пожал Перри руку.

— Раз и навсегда… ОСТАВЬ МЕНЯ!

– Веселой Хануки.

— Это уникальный шанс, — убеждал он меня. — Сюзанна вынуждена была оставаться в круге и ждать, когда с ней установят контакт. Для тебя такой проблемы не существует, ведь твой двойник мертв. Мы перенесем тебя в Мир-2, и тебе останется только пересечь круг.

Ее голос отразился от крыш и вернулся к ней, непохожий на привычный: высокий, слабый от усталости и ужаса. Странность этого звука на миг уберегла Кэнди от пленения. Тлен смотрел на нее так, словно внутри нее было нечто, что он хочет увидеть, прежде чем убьет. Воспользовавшись его колебанием, Кэнди развернулась и посмотрела туда, откуда пришла, пытаясь найти путь для побега.

Перри решил, что ребе острит, и хохотнул – пожалуй, чересчур громко. Краем глаза он заметил, что миссис Хефле угрюмо следит за ним.

У нее была только одна возможность. Слева возвышалась крутая крыша с узкой металлической лестницей, запорошенной снегом. Собрав последние силы, она быстро заковыляла к ней на онемевших ногах, бросив взгляд на Тлена, пойдет ли он следом. Он пошел. В отчаянии она бросилась к крыше, ухватилась за металлические поручни и, стараясь не думать о том, кто ее преследует и что ожидает ее на вершине, начала взбираться по замерзшим ступеням.

Он сделал несколько быстрых нервных затяжек.

– Ваш отец здесь? – спросил преподобный Уолш.

– Нет, уехал в город по делам паствы. Застрял из-за снегопада.

— Ты сможешь многое узнать, сравнить события, сопоставить истории двух параллельных миров… Представляешь, насколько это продвинет наши исследования?..

Заговорили о снегопаде. Перри еще не успел полюбить погоду так, как любили ее все взрослые. Высказав бестолковое замечание, что снегу нападало уже восемь дюймов, Перри поднял вопрос доброты и ее связи с интеллектом. Он пришел на прием, движимый бескорыстием, теперь же приметил возможность не только бесплатно напиться, но и получить бесплатную консультацию сразу двух, если так можно выразиться, профессионалов.

Отнюдь не энтузиазм Страттона побудил меня согласиться. У меня были свои причины стремиться в Мир-2. Я должен был узнать, как и почему умер мой двойник.

43. Отверженная тьма

– Пожалуй, я спрашиваю вот о чем, – сказал он, – может ли доброта быть наградой сама по себе, или же она, сознательно или нет, всегда служит личным намерениям.

— Моя бабка была права! — заорал Тлен, пока Кэнди поднималась. — Ты сумасшедшая! Сумасшедшая и опасная! Почему ты не смиришься с неизбежным? Сдавайся, девочка! Ты лишь усиливаешь боль. Я же тебе говорю — бежать некуда!

Сюзанна предупреждала, что Страттон причастен к моей смерти в Мире-2. Я был намерен получить столько сведений, сколько было необходимо, чтобы уберечься от грозящей мне гибели.

Преподобный Уолш и ребе обменялись взглядами, в которых Перри подметил приятное удивление. Его тешило, что он обманул их ожидания относительно пятнадцатилетних.

К этому времени Кэнди была на середине лестницы и видела, что Тлен прав — когда она достигнет конца, дальше пути не будет. Тлену оставалось лишь схватить ее и вновь раскрыть свою жуткую процессию чудовищ, заполнив ими ее голову.

* * *

– Возможно, Адам ответит иначе, – сказал ребе, – но в иудаизме считается, что существует лишь одна мера добродетели: служит ли человек Богу и исполняет ли Его заповеди.

— Ты меня слышишь, Кэнди Квокенбуш? — крикнул Тлен.

– Получается, – откликнулся Перри, – что добродетель и Бог, по сути, синонимы.

Кэнди обернулась и посмотрела на него. Под этим углом его голова выглядела так, словно плавала в сверкающем котле. Он смотрел на нее из жидкости, пузырившейся вокруг лица, словно какое-нибудь призовое каннибальское блюдо. Напряжение, гнев, или сочетание того и другого сделало белки его глаз темно-фиолетовыми. Радужная оболочка, напротив, почти лишилась цвета.

— Сдавайся, — сказал Тлен. — Ты всем приносишь одни неприятности. Несчастья. Страдания. Смерть. Теперь все закончится. Лучше тебе умереть — ради блага остальных.

– Именно так, – подтвердил ребе. – В библейские времена, когда Господь являл себя открыто, Он бывал довольно жесток – ослеплял людей за малейшие проступки, велел Аврааму убить сына. Но суть иудаизма в том, что Господь поступает, как считает нужным, а мы соблюдаем Его заповеди.

Эти слова задели Кэнди острее, чем несущиеся по воздуху льдинки. В них было слишком много правды, потому они и причинили ей такую боль.

Спустя какое-то время я снова стоял в заколдованном круге, где погибла Сюзанна. Серое море тихо омывало берег маленькой бухты.

– То есть, иными словами, неважно, что думает праведник, если при этом он соблюдает букву Господних заповедей?

В Цыптауне она жила скучной, но безобидной жизнью. Она не вредила тем, с кем общалась, но и не улучшала их жизнь. Однако здесь, в Абарате, по какой-то неизвестной причине она значила гораздо больше. Куда бы она ни пошла — на Веббу, стоявшую на Восьми Часах Вечера, на остров Простофиль, на Время вне Времени — Двадцать Пятый Час, на Балаганиум, Окалину и даже на Ифрит, — ее присутствие действительно влияло на жизни тех, с кем она сталкивалась. Она не знала, почему это так, но рядом с ней всегда что-нибудь происходило. Установленные правила мира, в котором она оказалась, переворачивались с ног на голову.

– И поклоняется Богу, да. Разумеется, на уровне народной мудрости можно быть праведником, не будучи меншем[30]. Адам, вам наверняка тоже это знакомо: набожный человек, от которого близким одно несчастье. Мне кажется, Перри скорее спрашивает об этом.

С бурых увядших листьев дерева, под которым я стоял, на камни разрушенного одинокого коттеджа падали тяжелые капли дождя. Рядом валялся убивший Сюзанну обломок ствола.

Это не всегда вело к катастрофе. Иногда она помогала — например, Шалопуто. Но Кэнди боялась, что однажды случится действительно что-то непоправимое, трагическое. И скорее всего, не с ней, а с теми невинными, кто окажется у нее на пути.

– Я вот о чем, – пояснил Перри, – можем ли мы избавиться от эгоизма? Даже если призвать Бога, сделать Его мерой добродетели, тот, кто Ему поклоняется и соблюдает заповеди, все же хочет чего-то для себя. Ему нравится чувствовать себя добродетельным или он мечтает о вечной жизни, и так далее. Тот, кому хватит ума об этом задуматься, непременно заметит толику эгоизма.

Ребе улыбнулся.

Все это молниеносно пронеслось у Кэнди в голове, в то время как Тлен поднялся еще на три ступени. Он мог бы добраться до нее за несколько секунд. Теперь она не могла взбираться, повернувшись к нему спиной. Двигаясь медленно из страха поскользнуться на обледенелых ступеньках, она аккуратно повернулась, чтобы остаток лестницы преодолеть лицом к своему преследователю. Если он подберется слишком близко, она его ударит. Глядевшее на нее лицо выглядело уязвимым, несмотря на все те кошмары, что за ним скрывались, но черт побери, она его ударит, если другого выбора не останется.

– От этого никуда не деться, если уж вы так ставите вопрос. Но мы, по вашему выражению, “призываем Бога” (верующий, конечно же, скажет, что Господь призывает нас), дабы установить нравственный порядок, при котором ваш вопрос лишается всякого смысла. Тому, кто положил себе за правило соблюдать заповеди, нет нужды шпионить за каждой мыслишкой.

Осталось тридцать секунд… В эту минуту что-то зашуршало в ветвях над моей головой. Подняв глаза, я увидел белку, спускавшуюся по стволу. Прыгнув на мокрую траву, зверек заметил меня, быстро поскакал прочь и остановился лишь у вездехода. Встав на задние лапки, белка с любопытством разглядывала меня, приняв классическую позу: лапки на груди, пушистый хвост загнут над головой.

Вдруг белка исчезла, а с нею и машина. Пейзаж еле заметно изменился, словно сменился кадр. Море по-прежнему было серым, шел дождь, однако он был мелким и легким, как туман. Я понял, что нахожусь в Мире-2.

– Я думаю, вопрос Перри глубже, – вмешался преподобный Уолш. – Я думаю, он имеет в виду, что человеческая природа по сути своей греховна. В христианстве считается, что безупречную добродетель явил миру один-единственный человек: Сын Божий. Прочим же остается надеяться разве что на проблеск того, что можно считать истинной добродетелью. Когда мы делаем доброе дело или прощаем врага, мы чувствуем в сердце добродетель Христа. Нам всем присуща внутренняя способность распознать добродетель, но мы полны греха, и эти два начала вечно воюют друг с другом.

Он смотрел, как она смотрит на него.

– Именно, – сказал Перри. – А как мне понять, я правда хороший или преследую греховную выгоду?

Я быстро поднялся на утесы и по верхней тропе направился в Фалькомб. Вскоре я увидел мокрые крыши городка в устье реки. Надвинув поглубже шляпу, я поднял воротник пальто и плотнее закутался в него. Страттон, с его пристрастием к мелодраме, с помощью грима подправил мое лицо. «Тебя никто не должен узнать», — предупредил он. Опасность, грозящая мне, достаточна велика. Мертвецы не должны разгуливать по городу.

— О чем ты думаешь? — спросил он. — Ты настоящая загадка, девочка.

– Я бы ответил: слушайте свое сердце. Только сердце откроет вам, каков ваш подлинный мотив, присутствует ли в нем Христос. Думаю, в этом наши взгляды с ребе Майером совпадают. Вера необходима (в нашем случае – в Господа Иисуса Христа), поскольку дает неопровержимый критерий оценки наших поступков. Лишь когда мы веруем в совершенство Спасителя, лишь когда стараемся Ему подражать, лишь когда переживаем Его живое присутствие в сердце своем, мы вправе надеяться, что нам простят более эгоистичные помыслы, от которых мы, быть может, несвободны. Лишь вера в Христа искупает наши грехи. Без Него мы затерялись бы в море сомнений в собственных мотивах.

Вскоре тропа перешла в дорогу и вывела меня к летним домикам. Изредка попадались прохожие. Выйдя наконец на улицы Фалькомба, я испытал странное чувство. Здесь все было знакомо. Сходство было поразительным. Забыв о своем перевоплощении и осторожности, я, почти не колеблясь, вошел в бар отеля «Уотерменс-Армс».

Перри наслаждался способностью беседовать на равных с людьми втрое старше себя, наслаждался тем, как ловко определил свою меру, наслаждался тем, как легко, но при этом внятно текут слова. Но к ним приближалась миссис Хефле, точно учуяв удовольствие, которое немедленно требовалось растоптать. Перри повернулся к ней спиной.

Пока он это говорил, она полезла дальше, то и дело рискуя соскользнуть со ступеней. Но ее предосторожность оказалась полезной. Без происшествий Кэнди достигла верхушки крыши и заглянула на другую сторону. У нее оставалась последняя хрупкая надежда, что ей каким-то образом удастся вернуться в дом, однако возможностей для этого не оказалось. Все было плохо, слишком плохо. Впереди находилась крутая крыша и спуск вниз, к ледяной земле. Это была бы быстрая смерть, подумала она. Но, тем не менее, смерть.

За стойкой, как всегда, стоял Уилфред и протирал стаканы. Зал, однако, был пуст. Завсегдатаи, забегавшие сюда на ленч, уже разошлись.

– Я понимаю, о чем вы говорите, – сказал он преподобному Уолшу. – Но если человек не способен уверовать?

– Не все приходят к вере в одночасье. Вера редко дается просто. Но если вам случалось сделать доброе дело и почувствовать, как потеплело на душе, это весточка от Бога. Он говорит вам, что в вас есть Христос и что в вашей воле и силах стремиться сблизиться с Ним. “Ищите и обрящете”.

— Разве я тебя не предупреждал? — спросил Тлен, видя, как на лице Кэнди возникает разочарование. — Идти некуда.

— Порцию шотландского виски, — заказал я.

– У евреев примерно так же, – добавил ребе, – хотя мы подчеркиваем, что еврей все равно еврей, нравится ему это или нет. У нас скорее Господь находит человека, а не наоборот.

Он потянулся к ней.

Подавая виски, он даже не взглянул на меня. Плеснув в стакан содовой, я сел за столик у окна, чтобы обдумать дальнейшие шаги. Я заметил, что пепельницы на столах были другими: вместо эмблемы отеля их украшало изображение «Джонни Уокера». В остальном в зале было все, как прежде.

– Не думаю, что наши мнения в данном вопросе существенно отличаются друг от друга, – сухо ответил преподобный Уолш.

Перри старался не обращать внимания на топтавшуюся позади него миссис Хефле.

— Пойдем. Я все сделаю быстро. Обещаю.

— Проездом у нас? — спросил наконец Уилфред, памятуя о профессиональной любезности.

— Погодите…

– Но что если я чувствую, как у меня теплеет на душе, вот как вы говорили, однако это чувство не приводит меня к Богу? Что если подобные ощущения свойственны любым разумным тварям? Если я так и не найду Бога или Он не найдет меня, по-вашему получается, я проклят?

— Да. Я бывал здесь прежде. Думал, встречу кое-кого из знакомых до отъезда.

— Что?

– Теоретически вера постулирует именно это, – сказал преподобный Уолш. – Но вы так молоды, а жизнь долгая. Вам еще представится бесконечное множество случаев познать благодать Господню. Это происходит в мгновение ока.

— Предположим…

На лице бармена появились признаки любопытства.

– Ну а пока, – добавил ребе, – думаю, достаточно поступать как менш.

— Что?

— Предположим, я пообещаю уйти.

– Перри! – К ним подошла миссис Хефле. – Идем, я познакомлю тебя с Рикки, сыном преподобного Уолша. Он учится в одиннадцатом классе школы Лайонс.

— То-то мне показалось, что я вас уже видел. У меня хорошая память на лица.

— Куда?

Тон у нее был приторный. Раздражение Перри оказалось сильнее всех благочестивых чувств, какие ему до сих пор доводилось ощутить.

— Домой, — сказала она. — В Иноземье.

Услышав шум за дверью, он посмотрел туда.

– Прошу прощения?

— Торгуешься?

– Молодежь собралась в зимнем саду.

— Вы ведь не хотите меня убивать.

— Добрый день, Том, — сказал он вошедшему. — Ты на похороны?

– Я это знаю. Но мы беседуем. Неужели так трудно это понять?

— Откуда ты знаешь, чего я хочу?

Очевидно, от глёга его язык не заплетался, но развязался.

Маленький человечек подошел к стойке.

— Я не знаю, откуда — просто знаю. Может, вы правы. Может, мы понимаем друг друга. И я вижу, что вы не хотите меня убивать, что бы там ни говорила ваша бабушка. Вы не хотите идти против совести.

– Пожалуй, главное мы обсудили, – сказал преподобный Уолш. – Кто хочет печенья?

— Думаю, еще успею выпить пивка, — ответил он и, окинув меня любопытным взглядом, тут же отвернулся. Я узнал его. Это был Том Паркс, он держал паром на реке.

Перри обратился к ребе.

— Ха! Вы только ее послушайте! Я Тлен, девочка. У меня нет совести.

– Я вас утомил? Мои вопросы показались вам детскими? Меня и правда надлежит отправить в зимний сад?

Облокотившись о стойку, Паркс снова взглянул на меня.

— Я вам не верю, — твердо ответила Кэнди.

– Вовсе нет, – ответил ребе. – Это важные вопросы.

— Приезжий? — спросил он вежливо.

— Тогда позволь мне это доказать, — произнес Тлен, и на его лице отразилось столько противоречивых эмоций, что Кэнди не смогла их разобрать.

Перри назидательно обернулся к миссис Хефле. Ее деланная приторность сменилась откровенной враждебностью.

— Да.

– Глёг не для детей, – сказала она.

– Что?

Он начал карабкаться к ней, но в этот момент налетел порыв ветра, собрав кучу ледяных крошек и бросив их Кэнди в лицо. На мгновение она ослепла, вцепилась в поручни, пытаясь удержаться на ступенях, но лестница под ногами была слишком скользкой. Она пошатнулась и начала заваливаться назад. На пару секунд Кэнди почти удалось обрести равновесие, но отсрочка была краткой. Ее левая пятка соскользнула с крыши, и она опрокинулась.

— К нам мало кто приезжает в это время года.

– Я говорю, глёг не для детей.

– Не понимаю, о чем вы.

— Я всего на несколько часов. Кстати, вы не знаете человека по фамилии Страттон? Билл Страттон…

На краткий пугающий миг Кэнди оказалась в воздухе, не зная, где небо, где земля, а затем ударилась лицом о крышу. Удар оглушил ее, и она начала скользить по шиферу вниз головой. В какой-то момент ей почудилось, что между низкими снежными тучами промелькнуло нечто, какая-то яркая форма, появившаяся на секунду, а затем вновь исчезнувшая. Но этот миг был столь краток, что она не знала, было ли там что-то на самом деле.

– Думаю, понимаешь.

— Доктор Страттон с Исследовательской станции?

– А я думаю, вам не стоит лезть не в свое дело. – Перри подивился, до какой степени глёг развязал ему язык. – Серьезно, неужели у вас нет занятия поважнее, чем ходить за мной следом?

— Да. Я хотел бы повидаться с ним до отъезда. Мне сказали, что в полдень он обычно бывает в городе.

Чем громче становился его голос, тем тише было в гостиной.

Может, это луна? Но луна не движется так быстро…

– Что происходит? – Преподобный Хефле вырос как из-под земли.

Бармен и Том Паркс переглянулись.

– Ничего, – ответил Перри. – Мы вели интересную беседу с ребе Майером и преподобным Адамом, а ваша жена помешала.

Секундой позже она ударилась о широкую трубу, выраставшую из крыши, и удар развернул ее. Тело среагировало быстрее мозга. Не думая, она ухватилась за трубу. Та затрещала, но не подалась. Несколько секунд она просто висела, отчаянно пытаясь перевести дыхание. Трудно было висеть, вытянувшись во весь рост на крыше, в буквальном смысле цепляясь за жизнь. А затем, словно до сих пор у нее было мало неприятностей, Кэнди услышала над собой шум и увидела, что на верхушку крыши забрался Тлен. Он встал, раскинув руки, словно приветствуя бурю во всей ее смертоносной ярости.

Миссис Хефле что-то прошептала на ухо мужу. Он угрюмо кивнул.

— Вы давно виделись с ним? — спросил Уилфред после недолгой паузы.

– Перри, спасибо, что пришел. Но…

— Какой вид! — сказал он. — Небеса. Ты. Падение.

— Давненько, — ответил я неопределенно.

– Но что? Мне пора уходить? Не я же это затеял.

Преподобный Хефле мягко взял его за плечо. Перри стряхнул его руку – резче, чем следовало бы. Он понимал, что надо бы успокоиться, но голова его пылала.

Он присел на корточки, с невероятной легкостью балансируя на крыше, и склонился к ней.

— Значит, ничего не знаете о несчастном случае?

– Вот о чем я и говорю, – громко произнес он. – Что бы я ни делал, вечно оказываюсь неправым. Вы все спасете души, я же, видимо, проклят. Думаете, мне нравится, что я проклят? – Он всхлипнул от жалости к себе. – Я делаю, что могу!

— Я бы мог тебя подтолкнуть, — сказал он.

— Каком несчастном случае? Мне ничего не известно. — Сердце мое отчаянно забилось. — Вы говорите о похоронах? Это… он?

В гостиной воцарилась глубокая тишина. Перри сквозь слезы видел, что на него устремлены двадцать пар глаз клириков и их супруг. И среди них, к его смятению и стыду, были глаза матери, стоящей в дверях.



— Нет, ваш доктор Страттон жив, хотя, говорят, ему чертовски не повезло. Половина лица обожжена, а парень был видный… В городе поговаривают о попытке убийства. Возможно, оно и так. Погиб другой. Туда ему и дорога. — Уилфред недобро улыбнулся.

— Там! — крикнул Финнеган. — Там, внизу!



— Я ее вижу! — воскликнул Шалопуто.

— Кого же хоронят?

Глиф мгновенно откликнулся на их мысли. Он устремился вниз, через облака, к крыше Дома Мертвеца.

Бекки в длинном синем пальто спешила примолкшими улицами (тишина стояла такая, что казалось, слышен шелест летящих снежинок), торопливо шагала по Пирсиг-авеню, а мимо нее, точно погребальная процессия, ползли машины с притушенными снегом фарами. Бекки словно опаздывала на свидание, на которое полчаса назад вовсе не собиралась. Ей срочно нужно было увидеть Таннера, дать ему возможность загладить вину. Если же не получится, то хоть показать ему, что ей наплевать, – явится на концерт, пусть Таннер видит, как ее ценят, пусть гадает, как она относится к нему.

— Мы не успеем! — завопил Джон Хнык. — Она упадет!

Уилфред хмыкнул.

— Я не могу смотреть, — сказал Джон Соня. — Хват, закрой мне глаза.

У Первой реформатской чистили снег три десятиклассника из “Перекрестков” – судя по рвению, добровольно. Бекки поздоровалась, с удовольствием назвав каждого из них по имени: и в “Перекрестках” она понемногу завоевывала столь же широкую популярность, какой пользовалась в школе. Знала она поименно и девушек возле ящика для денег в вестибюле зала собраний. До концерта было еще полчаса, но в зале уже толпились бывшие участники “Перекрестков” и прочие гости, заплатившие за вход, в воздухе висел дым. В тени высокой сцены мерцали огоньки усилителей. Участники “Перекрестков”, зарабатывающие часы для весенней поездки, таскали ящики с газировкой, расставляли столики с десертами и рождественскими кексами, испеченными другими участниками, которые тоже зарабатывали часы.

— Вниз! — приказал Финнеган спускающемуся аппарату. — Вниз!

— Хоронят известного человека. Он заметная фигура в городе. А вот того, о ком мы говорили, его звали Мэйн. Доброго слова о нем не скажешь. Правда, Том?

Бекки с тревогой вспомнила, что и ей пора зарабатывать часы. Нужно сорок, у нее ноль, а до весенней поездки три месяца. Неприятная мысль, но Бекки надеялась, что ради нее сделают исключение.

Глиф немедленно отреагировал на его указание, но упал с такой скоростью, что пролетел мимо Кэнди.

— Вверх! Вверх! — рявкнул Финнеган. Он стукнул кулаком по крыше кабины. — Чертова машина!

— Что правда, то правда, — подтвердил паромщик.

К ней подошли Ким Перкинс и Дэвид Гойя, с недавнего времени парочка. Лицо у Дэвида было какое-то лошадиное, волосенки до странности жидкие, и Бекки нипочем не захотелось бы с ним целоваться, но она понимала, что для Ким он – тихая гавань. Он так давно курил траву, что казался совершенно безобидным.

Вращаясь, глиф вновь поднялся. Путешественники катались от одного борта до другого, но никто не жаловался, даже Джон Змей. Всех завораживало зрелище, которое было сейчас перед ними: Кэнди, висевшая на крыше, вцепившаяся пальцами в трубу.

– Психи захватили дурдом, – мрачно изрек Дэвид.

* * *

Финнеган открыл верхний люк глифа, намереваясь подхватить Кэнди, как только она окажется рядом. До-До пошел еще дальше: он пробрался мимо Финнегана и вылез наверх. Движения глифа ему не мешали. В конце концов, он ведь шкипер и привык к качке. До-До балансировал на вращающемся глифе, словно серфингист на доске.

– Ага, – откликнулась Бекки, – тут есть хоть кто-то старше двадцати?

— Кэнди! — крикнул он.

– Эмброуз прячется у себя в кабинете. Так что за нами никто не следит.

Я расплатился и покинул бар. Дождь перестал, но, как видно, ненадолго. Быстрым шагом, поглядывая на часы, я направился к пристани. В моем распоряжении оставалось два часа, и я решил посмотреть на свою яхту. Забыв об осторожности, я механически поздоровался с Эсме, молоденькой продавщицей из городского супермаркета, чем порядком напугал ее. Она решила, что какой-то незнакомец пытается заигрывать с ней. Эта оплошность могла бы дорого мне обойтись. Я мысленно поблагодарил предусмотрительного Страттона, изменившего мою внешность. Трудно представить, какой переполох устроила бы глупенькая Эсме, увидев живого мертвеца…

Она быстро обернулась через плечо и даже смогла улыбнуться.

– Кстати… – Ким выразительно кашлянула. Она набрала несколько фунтов, словно стремилась сгладить разницу между собой и Дэвидом. Ким пришла в комбинезоне и без макияжа.

— Тебе надо отпустить руки! — сказал Финнеган.

– Да, может, ты нам поможешь? – подхватил Дэвид. – Мы тут поспорили. Ким утверждает, что концерт – публичное мероприятие, а не занятие “Перекрестков”. Я же настаиваю, что это занятие “Перекрестков”: взгляни хоть на афиши. Я полагаю, ты лицо незаинтересованное, вот и скажи, кто из нас прав.

Люди стояли группками, почти не разговаривая. Среди них я видел знакомые лица. На углу, где дорога из Бонитона выходит на главную улицу, я заметил кое-кого из служащих отеля «Фалькомб», стоявших Отдельной кучкой. Они напоминали бастующих, всем своим видом выражавших предельную степень угнетенности и неуверенности в завтрашнем дне.

— Я упаду!

– Извини, – ответила Бекки, – не заинтересованное в чем?

— Мы тебя поймаем!

– Правило номер два. На занятиях “Перекрестков” никакой выпивки и наркотиков.

Мне вдруг захотелось встретиться в этом мире с Меллорзом, узнать, что же все-таки он думает обо мне. В прошлом, несколько недель назад, мне казалось, что мы с ним ладили. Я даже повернулся, чтобы направиться в отель, как вдруг вспомнил предупреждение Страттона. Мне могут встретиться Пабло и Дик. Глупо рисковать — они могут узнать меня.

– А…

— Доверься нам! — хором закричали братья Джоны.

– Зря я тебе сказал. Теперь ты ответишь предвзято.

Кэнди в последний раз взглянула на Тлена. Что бы ни произошло, подумала она, я надеюсь, что никогда больше не увижу его лица.

Ожидающие на улицах задвигались. Головы всех, как по команде, повернулись в одну сторону, туда, где за поворотом находилась городская церковь.

– Не знаю, почувствовала ли ты запах, когда заходила в церковь, – добавила Ким, – но выпускники вовсю шмалят на парковке. Как перед обычным концертом. Поэтому я и говорю: это обычный концерт.

И она отпустила трубу.

– Это церковное мероприятие, – возразил Дэвид. – Чтобы собрать денег для группы. У меня всё, ваша честь.

— Лови меня! — крикнул До-До Финнегану, прыгнул вперед и схватил Кэнди за руку. Этот поступок был актом чистого доверия. Если бы Финнеган не оказался достаточно быстрым и не вцепился До-До в руку и в ногу, Кэнди и шкипер свалились бы на землю. Несколько опасных секунд все они держались друг за друга, в то время как глиф раскачивался и вращался.

Первым из-за угла показался старый колесный «роллс-ройс», превращенный в катафалк. На его крыше была установлена огромная серебряная корзина с цветами. За катафалком следовали другие автомобили таких же древних марок, на колесах и с бензиновыми двигателями. «Роллс-ройс» выехал на главную улицу, и все стоявшие на тротуарах обнажили головы. Многих я узнавал, но никогда прежде не видел, чтобы они носили шляпы. Видимо, они приберегали их для подобных случаев.

– Ох, ребята. – Бекки обрадовалась, что ее выбрали арбитром. – Думаю, Дэвид прав.

Тем временем стоявший на крыше Тлен указывал на глиф, что-то бормоча себе под нос. Шалопуто издал низкий стон, но в царившей суете никто его не услышал.

– Ой, да ладно, – ответила Ким. – Пятница же.

Гроб был из светлого дуба и, должно быть, очень дорогой. В следующей за катафалком машине я увидел Доринду. Она была в глубоком трауре.

– Четверг, – поправил Дэвид.

— Тяни! — крикнул капитан Тому, и вместе они затащили Финнегана в глиф, а Женева помогла До-До и Кэнди. Несколько секунд все с облегчением смеялись, но затем Шалопуто вновь застонал, прижимая руки к лицу, и через секунду глиф будто сошел с ума и начал яростно бросаться во все стороны.

– Я всего лишь сказала, что думаю, – проговорила Бекки.

— Закройте люк! — крикнул Макбоб. — А то кто-нибудь вылетит!

В толпе на тротуарах негромко переговаривались, обменивались репликами, пока процессия медленно двигалась к отелю «Фалькомб».

– Ладно, тогда другой вопрос. А если бы мы накурились днем, не в церкви, и пришли на концерт самую малость под кайфом. Это против правил?

Финнеган захлопнул дверь, и очень вовремя. Глиф перевернулся, потом еще, и еще, так что все находившиеся в кабине свалились в кучу, набив себе множество синяков и шишек.

– Ты ступила на скользкий путь, – предостерег Дэвид.