— Ты плохо выглядишь, — сообщила она. — Когда в последний раз брился?

Едва Кэл раскрыл рот, чтобы ответить, как в воздухе что-то пронеслось, какая-то дрожь вместе с темнотой. Апполин тут же отпустила Кэла, выронив бутылку. Бутылка ударила его по ноге, но он сумел удержаться от проклятия и был этому рад. Все звуки под деревьями, будь то музыка или уроки арифметики, затихли. Точно так же и между деревьями, и на ветвях. Лес внезапно погрузился в мертвящую тишину, тени сгустились. Кэл вытянул перед собой руку и коснулся ствола дерева, опасаясь потеряться в темноте. Апполин попятилась, ее напудренное лицо белело в сумраке. Потом она отвернулась и исчезла.

Справа от Кэла кто-то поспешно засыпал землей маленький костерок, возле которого мать учила ребенка считать. Они так и сидели там: мать зажимала рукой рот сыну, а мальчик смотрел на нее круглыми от страха глазами. В последних отблесках костра Кэл рассмотрел, что ее губы движутся — она о чем-то спрашивала мужчину, гасившего огонь. Тот в ответ указал большим пальцем себе за плечо. После чего настала кромешная тьма.

Некоторое время Кэл стоял неподвижно, смутно сознавая, что мимо него проходят люди. Они двигались целенаправленно, словно шли к заранее условленному месту. Кэл решил, что бессмысленно цепляться за дерево, как влекомая потоком жертва наводнения, а лучше пойти туда, куда указывал загасивший костер человек. Надо разузнать, что же происходит. Он вытянул перед собой руки, чтобы отыскивать путь в темноте. Каждое его движение производило ненужный шум: ботинки из свиной кожи скрипели, руки натыкались на стволы и отрывали от них куски коры. Но теперь он понял, куда идти: деревья впереди поредели, и между ними показался ярко сияющий снег. Его отблески осветили путь, и Кэл остановился в десяти ярдах от края леса. Теперь он понял, где находится. Впереди раскинулось то самое поле, где он увидел резвящегося Новелло, последовал за ним и скатился по белому склону Лучезарного холма.

Когда он захотел подойти ближе, чья-то рука уперлась ему в грудь, останавливая. Кивком головы ему указали в ту сторону, откуда он пришел. Но другой человек, притаившийся в кустах у самого выхода из леса, увидел Кэла и подал знак, чтобы его пропустили. Только подойдя вплотную к тем кустам, он понял, что это Сюзанна. Сияние снега в двух шагах отсюда почти ослепляло, но рассмотреть ее оказалось непросто: она, как шалью, была окутана заклятием, действие которого усиливалось с каждым выдохом и слабело на вдохе. Сюзанна внимательно следила за полем и холмом. Снегопад не прекращался, он замел все следы Кэла — возможно, не без посторонней помощи.

— Он здесь, — прошептала Сюзанна, не глядя на Кэла.

Тот оглядел раскинувшееся перед ними поле. Там не было ничего, кроме холма и снега.

— Я не вижу… — начал он.

— Только посмотри на себя… — говорит она, отстраняясь, чтобы лучше меня разглядеть. — Какая же ты красавица!

— Элиза, кто там? — доносится откуда-то из-за ее спины низкий баритон с легким акцентом. На порог выходит долговязый усатый мужчина с седыми волосами и смуглой, кофейного оттенка кожей. — Ella podria ser su gemelo, — шепчет он.

Она жестом велела ему молчать и кивнула на молодой подлесок, растущий у самой кромки леса.

— Виктор, — говорит мама, и голос ее напоминает переполненную чашу, содержимое которой вот-вот выплеснется наружу. — Ты помнишь мою дочь?

— Зато она видит, — шепотом сказала Сюзанна.

Я вижу этого человека впервые в жизни, а вот он меня, похоже, знал.

— Hola, — приветствует меня Виктор. Он протягивает мне руку, но, взвесив все «за» и «против», решает обнять маму за талию.

Кэл всмотрелся в молодую поросль и понял, что одно деревце было из плоти и крови. На самом краю леса стояла молодая девушка. Раскинув руки, она держалась за прутики деревьев слева и справа от себя.

— Я не знала, стоит ли мне сюда приходить, — признаюсь я. — Не знала, захочешь ли ты меня видеть.

Кто-то выдвинулся из сумрака и остановился рядом с Сюзанной.

Мама крепко сжимает мою руку.

— Уже близко? — спросил он.

— Я почти тридцать лет ждала встречи с тобой. Как только мне сообщили, кто ты… теперь… я стала звонить тебе, но никто не брал трубку.

Кэл узнал голос, хотя его обладатель сильно изменился.

От облегчения, от осознания того, что она хотя бы пыталась, у меня едва не подгибаются колени. Мама мне звонила — это я не взяла трубку! Потому что летела в Аризону к отцу, представшему перед судом.

— Нимрод?

Мы обе думаем об этом и одновременно вспоминаем, что это не просто встреча после долгой разлуки. Виктор смущенно откашливается.

Золотистые глаза скользнули по нему, не выразив никаких чувств. Нимрод уже отводил взгляд, когда в этих глазах наконец мелькнуло узнавание. Апполин права, подумал Кэл, я выгляжу неважно. Нимрод крепко пожал ему руку, и тут девушка у кромки леса тоненько ахнула. Это стало ответом на вопрос, близко ли враги.

— Может, зайдете?

Шедуэлл и Хобарт появились на вершине Лучезарного холма. Хотя небо у них за спиной было темным, а их контуры еще темнее, эти растерзанные силуэты узнавались безошибочно.

Дом заставлен глиняной посудой в яркой глазури и кованым железом. В гостиной я сразу же ищу взглядом подсказки: игрушки, которые выдадут других детей и внуков, компакт-диски на полках, которые скажут о ее музыкальных пристрастиях, фотографии в рамках на стенах. Одна фотография сразу же завладевает моим вниманием: на ней мы с мамой сидим в похожих расшитых платьях. Подобный снимок — сделанный, должно быть, минутой позже или раньше — я нашла в отцовском тайнике.

— Они нашли нас, — выдохнул Нимрод.

— Я принесу вам айс-ти, — говорит Виктор и оставляет нас наедине.

— Пока нет, — возразила Сюзанна.

Кажется, что после стольких лет разлуки разговор завяжется сам собой, но мы сидим молча.

Она очень медленно поднялась, и от ее движения новый сигнал тревоги — подобный тому, который чуть раньше заставил замолчать весь лес, — пронесся между деревьями. Темнота сгущалась.

— Даже не знаю, с чего начать… — наконец говорит мама. Внезапно смутившись, она опускает взгляд. — Я даже не знаю, кем ты работаешь.

— Они усиливают защиту, — шепотом произнес Нимрод.

— Ищу пропавших людей со своей гончей, — отвечаю я. — Странное совпадение, учитывая обстоятельства…

Кэл мечтал хоть чем-то помочь ясновидцам, но мог лишь смотреть на холм в ожидании того, что враг развернется и отправится искать их в какое-то другое место. Однако он слишком хорошо изучил Шедуэлла, чтобы надеяться на это, и не удивился, когда Коммивояжер пошел вниз по склону в поле. Враг был настойчив. Он принес дары Смерти, так он говорил на Чериот-стрит, и не успокоится, пока не вручит свой подарок.

— А может, в силу этих обстоятельств, — предполагает мама. Она складывает руки на коленях, и мы молча смотрим друг на друга. — Ты живешь в Нью-Гэмпшире…

Хобарт — точнее, заключенная в нем сила — медлил на вершине холма, откуда открывался хороший обзор. Даже с такого расстояния было видно, что его лицо темнеет и вспыхивает, как раздуваемые ветром угли.

— Да. Всю жизнь… — Тут я понимаю, что это неправда. — Ну, большую часть жизни. — Я достаю из кармана фотографию Софи. — Это твоя внучка.

— Внучка… — эхом откликается мама.

Кэл обернулся. Ясновидцы стояли между деревьями через равные промежутки, сосредоточившись на заклятиях, что отделяли их от гибели. От их удвоенных усилий эффект получился настолько мощный, что обманул даже его, хотя он находился внутри защитного экрана. На мгновение тьма в лесу истончилась, и Кэлу показалось, что он видит сквозь нее снег на другой стороне.

Она рассматривает снимок.

Он снова оглянулся на Шедуэлла, который уже спустился со склона и вглядывался в расстилавшееся перед ним поле. И только теперь, при виде Коммивояжера, он вдруг вспомнил о пиджаке. Шедуэлл либо потерял его, либо выкинул, а сам Кэл тоже потерял его во время пути сюда. Это случилось в поле с той стороны Лучезарного холма, когда застывшие пальцы выронили свою ношу. И как только Шедуэлл двинулся в сторону леса, Кэл выпрямился и прошептал:

— Софи.

— Пиджак…

— Похожа на тебя.

Сюзанна стояла рядом с ним, ее голос звучал едва слышно.

— И на Эрика. Моего жениха.

— А что с ним?

Я надеялась, что стоит мне увидеть маму — и плотину прорвет, и все пустоты в моей памяти заполнятся. Надеялась, что сработает какая-то рефлекторная память и ее смех, ее улыбка, ее прикосновения — все это покажется мне знакомым, все это не будет мне в новинку. Но вот объятия разомкнулись — и мы снова те, кто мы есть: две незнакомки. Мы не сможем заново отстроить свое прошлое, потому что даже не успели достичь взаимопонимания.

Шедуэлл снова замер и вгляделся в снег под ногами. Неужели там сохранились следы Новелло и Кэла?

— Ты знаешь, где пиджак? — спросила Сюзанна.

Я много лет набрасывала портрет своей матери, воруя черточки чужих жизней: женщины в бассейне, упрашивающей крохотную дочь прыгнуть ей в объятия, романтической девушки, трагически погибшей в юности, героини Мерил Стрип в фильме «Выбор Софи». С каждой из них я могла бы болтать абсолютно непринужденно. Каждая из них знала бы, как я провела эти годы. Но ни в одной из этих фантазий моя мать не говорила по-испански, не выходила вторично замуж и не сидела смущенно на краешке стула. Ни в одной она не была мне чужой.

— Да, — ответил Кэл. — Где-то с той стороны холма.

Когда мать соткана из мечтаний, любая реальность разочарует.

Коммивояжер снова поднял голову и уставился перед собой. Даже с такого расстояния было заметно, что на его лице отразилось недоумение, даже подозрение. Иллюзия явно действовала, но долго ли она протянет? Уриэль на холме заговорил, его слова разнесла метель.

— И когда у вас свадьба? — вежливо интересуется она.

— Я чую их, — сообщил он.

— В сентябре.

Шедуэлл кивнул и вынул из кармана пачку сигарет, раскурил одну, прикрываясь полой пальто. Затем вернулся к созерцанию снежного пейзажа. Отчего он щурится, из-за ветра? Или же он видит что-то в сияющем снегу?

Во всяком случае, так мы планировали. Я думала, что отец отведет меня к алтарю… Тогда я еще не знала, что он уже отвел меня очень далеко от дома, — и сейчас может сесть за это в тюрьму.

— Мы скоро ослабеем, — сказала Сюзанна, — если не получим помощь.

— А мы с Виктором празднуем в этом году серебряную свадьбу.

— От пиджака? — удивился Кэл.

— А дети у вас есть?

— Если в нем есть сила, — ответила она. — Может быть, еще осталась. Ты сумеешь его найти?

Она качает головой.

— Не знаю.

— Я не смогла. — Мама опять опускает взгляд. — А твой отец… Он женился еще раз?

— Это не тот ответ, который сейчас нужен.

— Нет.

— Да, я найду его.

Наши взгляды пересекаются.

Она посмотрела на холм. Шедуэлл решил присоединиться к Уриэлю и теперь карабкался вверх по склону. Ангел усадил тело Хобарта на снег и вглядывался в тучи.

— Как у Чарлза дела?

— Я пойду с тобой, — сказал Нимрод.

Странно слышать, как отца называют другим именем.

— Они увидят нас.

— Он в тюрьме! — выпаливаю я.

— А мы пойдем в обход. Обойдем холм сбоку. — Нимрод посмотрел на Сюзанну. — Да?

— Я никогда об этом не просила. Не буду врать: когда-то я мечтала упрятать его за решетку на всю оставшуюся жизнь. Но это было так давно… С той минуты, как прокурор позвонил мне и сказал, что его нашли, я думала только о тебе.

— Да, — согласилась она. — Идите, пока есть возможность.

Я представляю, как она ждет меня на крыльце этого дома, хотя знаю, что выросла не здесь. Как понимает, что я больше не вернусь. Я представляю ее лицо в тот момент, но вижу лишь собственные черты.

Нимрод ринулся вперед, Кэл за ним, лавируя между деревьями и притаившимися ясновидцами. Чтобы скрыться от взгляда человека и ангела, требовалось напряжение, и оно уже сказывалось на них: несколько заклинателей лишились чувств, другие держались из последних сил.

Мама пристально смотрит на меня.

У Нимрода было безошибочное чувство направления. Они с Кэлом вышли с другой стороны леса и мгновенно упали лицом в снег. Высокие сугробы оказались им на руку: под их прикрытием можно было отойти от леса незамеченными. Однако предстояло преодолеть и участки голой земли, если они не собирались ходить кругами до рассвета. Ветер вздымал поземку, заслоняя Лучезарный холм, но между вихрями Кэл и Нимрод ясно видели и сам холм, и тех, кто стоит на нем. Если бы стоящие на холме взглянули вниз, они запросто разглядели бы их. Но Кэл с Нимродом приноровились к порывам ветра. Они замирали, когда замирал он, и перебегали с места на место, когда снова поднималась поземка. Так они прошли ярдов тридцать, огибая холм, и уже казалось, что самая опасная часть пути позади, как вдруг ветер внезапно стих, и в тишине Кэл услышал торжествующий голос Шедуэлла.

— Ты… ты что-нибудь помнишь? — спрашивает она. — Из… тех времен.

— Ты! — провозгласил он, глядя вниз с холма. — Я тебя вижу!

— Иногда я вижу сны. Например, лимонное дерево. Или как я захожу в кухню, а всюду валяется битое стекло.

Он спустился на несколько ярдов, потом вернулся наверх поторопить Уриэля, все еще созерцавшего небеса.

Мама кивает.

— Беги! — крикнул Кэл Нимроду, и они оба открыто рванули вперед по сугробам.

— Тебе было три года. Это не просто сон.

Кэл теперь бежал впереди. Один взгляд наверх дал знать, что Шедуэлл привлек внимание Уриэля и тот уже встал. Ангел был совершенно голый, он не чувствовал холода; тело его почернело от огня и дыма. В любую секунду, чувствовал Кэл, этот огонь может настигнуть их с Нимродом.

Впервые в жизни кто-то подтверждает истинность воспоминаний, в которых я сама не могла разобраться. Я замираю.

Он снова побежал, почти готовый к этому огню. Три неуклюжих прыжка, а пламени все не было. Четвертый, потом пятый, шестой, седьмой. И опять никакого чудовищного огня.

— Мы с твоим отцом в тот вечер поругались, — говорит она. — И ты проснулась от шума.

В недоумении Кэл поднял глаза на вершину холма. Шедуэлл по-прежнему стоял там, уговаривая ангела обрушиться на проклятых. Но в паузах между порывами ветра Кэл рассмотрел, что Уриэль был поглощен другим делом, отвлекшим его от роли палача.

— Вы развелись из-за меня?

Кэл снова бросился бежать. Он понимал, что им с Нимродом дарован драгоценный шанс на спасение, но не мог сдержать стон при виде Сюзанны, поднимавшейся на холм, чтобы встретиться лицом к лицу с ангелом.

— Из-за тебя? — Она искренне удивлена. — Ты лучшее, что было в нашем браке.

Следующий вопрос жжет мне горло и вырывается подобно снопу огненных искр.

— Поэтому он забрал меня с собой?

III

В этот момент в гостиную входит Виктор. На подносе — кувшин чая со льдом и печенье в сахарной пудре, каждое размером с детскую ладошку Под мышкой он держит коробку из-под обуви.

На холме

1

— Думаю, это тебе тоже пригодится, — говорит он, протягивая коробку жене.

У Сюзанны не было никакого плана. Но пока она смотрела, как Нимрод и Кэл подползают к холму, ей стало совершенно ясно: их заметят и уничтожат, если не отвлечь внимание врага. Она не стала искать добровольцев. Кому отвлекать внимание ангела, как не ей самой? В конце концов, однажды они с Хобартом уже играли в драконов.

Она выглядит растерянной.

Чтобы не наводить Шедуэлла на цель, она проскользнула между деревьями и вышла сбоку от холма, перебегая от сугроба к сугробу, пока не удалилась от леса. Только тогда она предстала перед драконом.

— Сейчас, пожалуй, не лучшее время… — бормочет она.

Если бы она действовала быстрее, Шедуэлл вообще не успел бы заметить Кэла с Нимродом. Но она услышала его торжествующий крик за миг до того, как вышла из укрытия. Помедли она еще секунд двадцать, и Шедуэллу удалось бы поднять Хобарта с места, а вместе с ним и смерть. Но когда Коммивояжер забрался на холм, глаза ангела уже смотрели на нее, и оторвать его от созерцания Сюзанны было невозможно.

— Пускай Бетани сама решает.

Прежде чем предстать перед ангелом, Сюзанна внимательно наблюдала за двумя фигурами на вершине холма, стараясь понять их отношения. Однако их поведение — особенно поведение Уриэля — сбило ее с толку. Бич, конечно же, был поглощен погоней не меньше Шедуэлла, но в данный момент он как будто отвлекся от своей цели и, как зачарованный, глядел в небеса. Лишь раз он дернулся и показал свое пламя: тело вмещавшего его человека вдруг вспыхнуло без видимой причины, огонь охватил Хобарта и успокоился лишь тогда, когда спалил его одежду и обжег кожу. Пока пламя делало свое дело, он просто стоял в огненном столбе, словно мученик, и озирал пустынную местность.

— Тут всякие вещицы, которые я сберегла, — поясняет мама, развязывая ленту. — Я знала, что рано или поздно встречусь с тобой. Но почему-то думала, что тебе по-прежнему будет четыре года.

Приблизившись к ним, Сюзанна увидела, как ужасно изуродовано это тело. Не только этот огонь терзал плоть Хобарта. Бывший полицейский был изранен, раны его были опалены, руки чудовищно изувечены, волосы и брови начисто сгорели, лицо узнавалось с трудом. Однако глаза на этом обожженном лице заставляли думать о том, что он и заключенная в нем сила были чем-то заворожены. Казалось, он не чувствовал ни боли от ран, ни смущения, хотя стоял перед ней голый и нелепый — не сияющая жертва, каким он представал в своих грезах, а истерзанный болван, пропахший смертью и паленой плотью.

В коробке лежит кружевной чепчик для крестин и табличка с больничной кроватки: мое имя — то, первое имя. И масса тела — 6 фунтов 6 унций. Данные вписаны красными чернилами рукой какой-то медсестры. Рядом — крошечная фарфоровая чашка со щербинкой на ручке. Бумажный квадратик с аккуратно выведенными карандашом печатными буквами: «Я ЛУБЛУ ТЯ».

При виде его пустого взгляда у Сюзанны затеплилась робкая надежда: может быть, она сумеет воспользоваться этим трансом и достучаться до того Хобарта, с которым она играла в деву, рыцаря и дракона? Тогда, возможно, она уцелеет или хотя бы отвлечет врага, чтобы ясновидцы успели подготовиться к новому этапу обороны.

Значит, когда-то я таки ее любила. Она располагает доказательствами.

Шедуэлл теперь тоже заметил ее. По сравнению с Хобартом он выглядел вполне благополучно, но выражение лица выдавало его. Это лицо, прежде с легкостью надевавшее любую маску, теперь не слушалось хозяина, и в его напускной любезности сквозила жалоба, а не насмешка.

И еще маленькое лоскутное одеяльце из треугольничков: красный шелк, оранжевый ворс, клочки «в огурцах», прозрачный муслин.

— Ну-ну, — произнес он. — И откуда же ты взялась?

Он держал руки в карманах, чтобы согреть их, и не делал попыток схватить Сюзанну, даже не старался подойти ближе. Он знал, что ей не уйти с этого холма живой.

Мама вытряхивает все это себе на колени.

— Я пришла к Хобарту, — сказала она.

— Боюсь, его здесь нет, — ответил Шедуэлл.

— Когда ты была еще совсем малюткой, я сшила его из всех сентиментальных воспоминаний жизни. — Она касается красного шелка. — Это я вырезала из бабушкиной наволочки. Оранжевый — из коврика в комнате общежития, где жил твой отец. «Огурцы» — лоскут моего платья для беременных, а муслин — от моей свадебной фаты. Ты с ним ела, спала под ним и, будь твоя воля, купалась бы тоже в нем. Когда тебе становилось страшно, ты пряталась под него… как будто считала, что становишься невидимой.

— Ты лжешь.

Хобарт не сводил с нее глаз. Неужели в них мелькнуло узнавание?

Я забыла свое одеяло. Я хочу домой. Я же ему говорила.

— Я говорю правду, — настаивал Шедуэлл. — Хобарта нет. Это существо — лишь оболочка. Ты сама знаешь, что там внутри. И это вовсе не Хобарт.

Нельзя, сказал он, но почему — не сказал.

— Какая жалость, — произнесла Сюзанна, поддерживая его фальшивый вежливый тон. Так она могла потянуть время и подумать.

— Я помню, — тихо говорю я.

— Невелика потеря, — заметил Шедуэлл.

Мне снова четыре. Я тяну к ней ручки, когда она вытаскивает меня из ванны. Держусь за нее, когда мы переходим дорогу. Я сжимаю это одеяльце в кулаке. За полчаса мама смогла дать мне то, чего отец не смог за всю жизнь: мое прошлое.

— Но у нас осталось одно незавершенное дело.

Я тянусь к одеялу в надежде, что оно не растеряло своей волшебной силы. В надежде, что мне достаточно прижаться к нему щекой, потереть глаза его краешком — и все будет хорошо уже к восходу солнца.

— У тебя с Хобартом?

— Мамуля, — говорю я. Так я называла ее тогда.

— О да. — При этих словах она посмотрела прямо на обгорелого человека. — Я надеялась, что он вспомнит меня.

Возможно, мы с мамой еще не узнали друг друга как следует, но кое-что общее у нас все же есть: каждая считала, что только она лишилась дорогого человека, а нас, как оказалось, всегда было две.

Голова Хобарта упала вперед, потом он поднял ее в подобии кивка.



— Так ты действительно помнишь, — сказала Сюзанна.

Странное все-таки чувство, когда воспоминания накатываются откуда ни возьмись. Кажется, будто сходишь с ума, не понимаешь, где же эта память пряталась столько лет. Пытаешься отбиться от них, потому что они перечат устоявшейся версии твоей жизни, но вдруг замечаешь один-единственный момент — и с легкостью отламываешь целый ломоть, и видишь свою жизнь такой, какая она есть, а именно последовательность событий, одно к другому, вплотную, с зазором, куда этот момент и войдет.

Его глаза не отпускали ее ни на мгновение.

Я столько всего хочу узнать, у меня накопилось так много вопросов.

— Ты сейчас дракон? — спросила она.

Когда я возвращаюсь в трейлер, Фиц обмахивается телефонным справочником, а Софи уже спит на диване.

— Заткнись, — приказал Шедуэлл.

— Как все прошло? — спрашивает он.

— Или же рыцарь?

Я успела обдумать, что скажу ему — и, если уж на то пошло, Эрику. Скрывать мне, конечно, нечего, но не хочется обсуждать хрупкий мост, возведенный между мамой и мной, я боюсь его разрушить.

— Я велел тебе заткнуться!

— Она оказалась не такой, как я представляла, — осторожно говорю я. — Но все прошло не так плохо, как я боялась.

Шедуэлл двинулся было к ней, но Хобарт поднял руку и уперся обугленным обрубком в его грудь. Коммивояжер сделал шаг назад.

— И какая же она?

«Он боится», — подумала Сюзанна.

— Моложе отца. Мексиканка. Выросла в Мексике.

Темный нимб страха вокруг его головы подтверждал то, что скрывало выражение лица. Шедуэлл не мог совладать с силой, которую привел, он боялся ее. Однако он был не настолько труслив, чтобы умолкнуть.

Фиц хохочет.

— А ты еще завалила экзамен по испанскому!

— Сожги ее, — приказал он Хобарту. — Заставь ее сказать, где они прячутся.

— Замолчи.

Сюзанна содрогнулась. Она не приняла в расчет подобную возможность: они могут подвергнуть ее пыткам, чтобы узнать правду. Но отступать все равно поздно. Кроме того, Хобарт не выказывал намерения слушаться приказов Шедуэлла. Он смотрел на нее, как рыцарь из книги; раненый рыцарь в конце своей истории. А она чувствовала себя такой же, как в сказке, страшной и сильной. Тело Хобарта находилось в услужении у жуткой силы, но если Сюзанна сумеет — осторожно и мягко — пройти мимо этой силы и поговорить с человеком, чьи тайные желания она знала, есть шанс, совсем небольшой шанс, что она убедит его перейти на ее сторону и выступить против Бича. Раз у драконов есть слабости, они могут быть и у ангелов. Как убедить его подставить горло?

— Она была рада тебе?

— Я… помню тебя, — проговорил Хобарт.

— Да.

Голос срывался, в нем звучала боль, но он явно принадлежал Хобарту, а не его «жильцу». Сюзанна бросила взгляд на Шедуэлла, с недоумением следившего за их разговором, затем снова посмотрела на Хобарта. Поворачивая голову, она заметила, как что-то промелькнуло в его открытых ранах. Сюзанна инстинктивно хотела шагнуть назад, но он остановил ее.

Он неуверенно улыбается.

— А ты ей?

— Не надо, — произнес он. — Не… уходи от меня. Я не желаю тебе зла.

— Странное дело — не знать ничего о родной матери… Но в каком-то смысле это и нормально: она ведь тоже обо мне ничего не знает. Равновесие нарушил только мой отец. Он знал все, но ничего не говорил.

— Дедушка рассказывает все мне, — говорит Софи, и мы оба оборачиваемся на голос. Она сидит на диване с заспанным личиком. — Он уже вернулся?

— Ты говоришь о драконе?

Я присаживаюсь рядом и беру ее на колени. Мне в жизни так часто хотелось обнять ее: после особо слезливого фильма, или когда чудом удавалось избежать аварии под градом, или когда я просто смотрела, как она засыпает. Я не могла побороть в себе это желание. Каково бы мне пришлось, если бы ее у меня отобрали?

— Да, — сказал он. — Снег отвлекает его внимание. Ему кажется, что он среди песков. Один.

— И что же дедушка тебе рассказывал?

Теперь инертность Бича получила объяснение. Глядя с холма на заснеженные просторы, он потерял связь с настоящим. Он снова оказался в пустыне, где провел тысячелетия, дожидаясь новых приказов своего создателя. И этим создателем был не Шедуэлл. Шедуэлл — это прах, человеческий прах. Бич больше не слышал его.

— Что он купил в супермаркете дешевый виноград, хотя сказал тебе, что купил настоящий.[18] И что это он положил твою белую блузку в стиральную машину, а она порозовела. Даже и не знаю, поместится ли дедушка тут со всеми нами.

Но он узнавал запах ясновидцев, исходивший от их укрытия. И когда чары падут — долго они не продержатся, — созерцание снежной пустыни не помешает ему выполнить долг. Он увидит их и сделает то, ради чего пришел. Не для Шедуэлла, а ради самого себя. Сюзанна должна достучаться до него как можно скорее.

Я смотрю на Фица.

— Ты помнишь книгу? — спросила она Хобарта.

— Дедушка не будет здесь жить, — говорю я Софи. — Помнишь, к нам на днях приходила полиция?

Он ответил не сразу. В наступившей тишине внутри тела снова полыхнул огонь. Сюзанна начала опасаться, что его успокаивающие слова были обманом, что стражники закона слишком тесно сплелись в единое целое и ей не удастся позвать одного, не привлекая внимания второго.

— Ты сказала, что они просто играют.

— Ответь мне, — попросила она. — Книга…

— Оказалось, это не просто игра, Соф. Дедушка совершил большую ошибку и причинил боль многим людям. И из-за этого ему придется… Он останется в…

— О да, — сказал он, и от воспоминаний свет в ранах загорелся еще ярче. — Мы были там, — говорил он, — среди деревьев. Ты, я и…

Я не могу подобрать нужных слов.

Он замолчал, и его спокойное лицо изменилось. На нем отразилась паника, когда огонь поднялся до самых краев ран. Сюзанна заметила, что Шедуэлл медленно отступает назад, словно от тикающей бомбы. Она принялась лихорадочно придумывать, как отсрочить взрыв, но на ум ничего не шло.

Фиц опускается на колени возле нас.

Хобарт поднимал к лицу искалеченные руки, и это движение объяснило Сюзанне, почему они обгорели. Он и раньше пытался сдерживать огонь Бича, однако плоть не выдержала такого удара.

— Помнишь, как ты бросила теннисный мячик в гостиную и разбила окно? Тебя тогда наказали. — Софи кивает. — Так вот, дедушка сейчас в таком месте, куда отправляют провинившихся взрослых. Такое у них наказание.

— Сожги ее, — послышалось бормотание Шедуэлла.

— Он разбил окно? — Софи вопросительно смотрит на меня.

И огонь пришел в движение. Он появился не вдруг, как она ожидала, а медленно просочился из порезов, покрывавших тело Хобарта, из ноздрей, изо рта, из члена, из пор. Он побежал сверкающими ручейками, а вместе с ним неслись и желания ангела, пока смутные, но крепнущие. Сюзанна проиграла это состязание.

«Нет, — про себя отвечаю я. — Только мое сердце».

— Он нарушил закон, — говорит за меня Фиц. — И поэтому ему придется побыть в тюрьме, пока судья не отпустит его.

Однако Хобарт еще не был сломлен до конца. Он сделал последнюю отважную попытку заговорить от своего имени. Но всякая надежда на разговор умерла, едва он открыл рот. Не успел он произнести слово, как Уриэль выступил вперед. Языки пламени лизнули лицо, искажая его до неузнаваемости. Сквозь огонь Сюзанна видела глаза Хобарта, и, когда их взгляды встретились, он закинул голову назад.

Софи обдумывает услышанное.

Она узнала этот жест из прошлого. Он подставлял ей горло.

— В тюрьму сажают плохих людей. Им надевают наручники.

«Убей меня, и дело с концом», — сказал тогда дракон. Сейчас Хобарт просил о той же самой милости единственным доступным ему способом. «Убей меня, и дело с концом».

— Наручников он не носит. И он не плохой человек, — говорю я.

В книге Сюзанна заколебалась и упустила момент. На этот раз она сумеет.

— Так как же он провинился?

В качестве оружия у нее имелся менструум — как обычно, он знал о ее намерениях раньше, чем она сама. Сюзанну смущала мысль об убийстве, но менструум вырвался из нее, одним серебристым всплеском преодолел разделявшее их расстояние и вцепился в Хобарта.

— Он забрал маленькую девочку и увез ее далеко от дома.

Хобарт подставлял горло, но менструум искал не его, он целился прямо в сердце. Сюзанна ощутила жар его тела, вернувшийся по серебристому потоку в ее разум, а вместе с ним — биение его жизни. Сердце Хобарта билось у нее в руке, она крепко держала его, и чувство вины не отравляло ее мысли. Он хотел смерти, и она должна ее даровать — это справедливый обмен.

— Разве мама не говорила ей, что нельзя разговаривать с незнакомцами?

Он дрожал. Однако его сердце, несмотря на все свои грехи, было смелым и продолжало биться.

Как я должна объяснить Софи, что порой опасность представляют не незнакомцы, а люди, которых мы больше всего любим?

Огонь выходил из его тела. Хобарт плакал огнем, испражнялся им, потел им. Сюзанна ощутила запах собственных опаленных волос. Между ней и Хобартом поднимался пар, снег вокруг растаял и закипел. Пламя обрело форму, теперь его направляли, ему приказывали. В любое мгновение оно набросится на нее.

— Это было давным-давно, — говорю я. — И эта маленькая девочка — я.

Сюзанна сильнее сжимала сердце Хобарта, пульсировавшее в ее кулаке. Оно все еще билось, все еще билось.

— Но он же был твоим папой, да? — Софи непонимающе мотает головой. — А папы могут возить своих детей куда угодно.

Как только эта мысль проявилась, мышцы поддались и замерли.

— Не всегда. — У меня в горле как будто сжимается кулак. — Я не могла видеть свою маму много лет. И очень по ней скучала.

— А почему ты не сказала ему, что хочешь домой?

Где-то внутри Хобарта возник звук, который не могли воспроизвести его легкие и не мог исторгнуть его рот. Но Сюзанна явственно слышала этот звук, как и Шедуэлл: наполовину рыдание, наполовину вздох. Это было последнее слово. Тело, внутрь которого вошли ее ментальные пальцы, умерло раньше, чем звук успел затихнуть.

Слишком сложно объяснить все это Софи. Она не поймет, если я начну рассказывать, что он всем лгал и придумал для нас другие имена. Что люди, которых мы любим, не воскресают. Что я не могла попроситься домой, поскольку не знала, что пропала.

Сюзанна позвала менструум обратно, но Бич ухватил его за хвост, и вместе с потоком к ней пришло эхо бездны. Она ощутила вкус безумия и боли, а потом до нее дошла его смертоносная сила.

Теперь-то я знаю.

На миг установилась тишина, пока поднимался пар и таял снег. А затем рыцарь и дракон Хобарт упал мертвым к ее ногам.



— Что ты сделала? — спросил Шедуэлл.

По пути в тюрьму Мэдисон-Стрит я думаю, будет ли Софи помнить об этой поездке в Феникс, когда вырастет. Сможет ли оживить в памяти колючки кактуса, похожие на волоски на женских ногах? Вспомнит ли свою бабушку? Не забудет ли своего деда, спрятанного в тюрьму?

Она сама не знала. Конечно, она убила Хобарта. Но что еще? Тело, лежавшее у ног Сюзанны, не выказывало никаких признаков присутствия его «жильца». Мелькавший в ранах огонь внезапно угас. Неужели смерть Хобарта вынудила Уриэля уйти, или же он просто тянет время?

— Ты убила его, — сказал Шедуэлл.

На самом деле ей не придется все это помнить.

— Да.

— Как? Господи… как?

И за это отвечаю лично я. По большому счету, что обязаны делать родители, если не поднимать оброненные их детьми предметы — сорванную одежку, упавшие сандалики, детали конструкторов, ностальгические нотки — и возвращать их владельцам в урочный час?

Она была готова отразить его нападение, но во взгляде Коммивояжера сквозила не жажда убийства, а отвращение.

Кто такой родитель, если не человек, который защитит тебя и наверняка расскажет всю правду?

— Так ты одна из этих чародеев? — сказал он. — Ты вместе с ними.

Я мечусь по тесной комнатушке, пока туда не вводят отца. Не в силах смотреть ему в глаза, я сосредотачиваюсь на порезе на его лице. Как будто кто-то провел рыбацким крючком ему по щеке. Я беру трубку.

— Была, — ответила она. — Но они ушли, Шедуэлл. Ты упустил свой шанс.

— Кто тебя ранил?

— Меня ты можешь дурачить сколько угодно. — Его голос его был полон притворного смирения. — Я всего лишь человек. Но ты не сможешь укрыться от ангела.

— Да ерунда… — Он с напускной беспечностью касается щеки. — Я не думал, что ты так рано вернешься.

— Ты прав, — сказала Сюзанна. — Я боюсь. Как и ты.

— Я тоже не думала. Прости, что пропустила твое слушание.

— Боишься?

Отец пожимает плечами.

— Он пока еще никуда не ушел, — напомнила она, бросая взгляд на тело Хобарта. — Ведь ему нужно новое тело? Здесь только мы с тобой, а я испорчена магией. Ты же чист.

— У меня таких будет еще достаточно. А Эрик сказал мне правду? Ты действительно просила, чтобы я не признавал своей вины?

Лицо Шедуэлла мгновенно изменилось, и Сюзанна получила подтверждение своим словам. Он не просто боялся, он был в ужасе.

— Я люблю тебя, — говорю я, и глаза мои увлажняются. — Я хочу, чтобы ты поскорее отсюда вышел.

— Он не тронет меня, — возразил Коммивояжер сдавленным голосом. — Я же его разбудил. Он обязан мне жизнью.

Он подается вперед, к разделяющему нас стеклу.

— Думаешь, его это волнует? — спросила она. — Разве все мы не прах под ногами подобного создания?

— Именно поэтому я вынужден был сбежать с тобою, Ди.

Он оставил попытки притвориться равнодушным и стал нервно облизывать губы: сначала верхнюю, потом нижнюю, потом еще и еще раз.

— Понимаешь, я бы и рада в это поверить… Но сегодня я встречалась с мамой.

— Не хочешь умирать, верно? — продолжала Сюзанна. — Во всяком случае, вот таким образом.

Я вижу, как стремительно бледнеет его лицо.

Шедуэлл взглянул на тело Хобарта.

— И как она?

— Он не посмеет, — сказал он, но понизил голос, чтобы Бич не услышал.

— Ну… она же, можно сказать, чужой мне человек.

— Помоги мне, — предложила Сюзанна. — Вместе мы, может быть, сумеем удержать его в узде.

Он упирается ладонями в стекло.

— Это невозможно.

— Делия…