— Один раз милиция приехала. Ну а второй... Второй может и не приехать.

Прослушивание: уничтожение Вики

Мы посидели молча. Наконец Сашка встал.

Судьи заняли свои места в зале для прослушиваний, где парикмахеры и гримеры добавили последние штрихи к их внешности. Затем, как и было запланировано, они отсняли трех иностранок с забавным акцентом, каждую из которых они высмеяли и выгнали, и те, рыдая, покинули помещение.

— Ладно. Поеду на работу. У тебя дома все есть? Из еды? Сегодня тебе не нужно никуда выходить. До моего приезда.

Затем судьи в хорошем темпе прогнали человек двадцать кандидатов из массовки, в строгом порядке одобряя или отсеивая каждого из них. И ближе к полудню добрались до Вики, первой главной истории дня.

Я посмотрел Сашке в глаза, он усмехнулся:



— Может, конечно, он еще и не просек, что ты Игорь Кириллович, но лучше подстраховаться. На всякий случай. Понял?

— Понял. Хорошо. Буду тебя ждать.

Девушка и ее мама стояли перед дверями вместе с Кили, Челси, Трентом и съемочной бригадой. Трент как раз собирался начать записывать интервью с Вики до прослушивания, когда заговорила Челси:

Сашка вернулся часов в семь. Спросил, войдя в комнату:

— Ну как, тихо?

— Трент, мне кажется, у нас проблемы с макияжем. Ты доволен тем, как выглядит Вики?

— Тихо. А у тебя?

— Мне кажется, она выглядит хорошо.

— У меня пока тоже. Честно говоря, я бы что-то съел.

— О чем разговор! У меня есть все для чая с бутербродами.

Челси не стала спорить. Вместо этого она зашла в зал для прослушиваний и попросила Кельвина выйти к ним на минутку. Челси все утро исправляла чужие ошибки, а Кельвину ничего об этом не было известно. С точки зрения карьеры она могла бы постоянно халтурить с тем же успехом, что и все остальные. Но сейчас она собиралась убедиться, что ее гений засиял в потемках.

— Отлично. — Сашка прошел в кухню. Налил в чайник воды, взял спички. Достал заварку. Поставил чайник на конфорку, присел на подоконник. И в этот момент в дверь позвонили.

Сашка посмотрел на меня. Сказал шепотом:

Кельвин, который ждал завершения кропотливой работы гримерши над Берилл, вышел к группе, собравшейся вокруг Вики и ее матери.

— Спокойно. Проверь, кто это. А потом думать будем.

— Боже мой! — произнесли они в унисон изумленными голосами при виде одного из сильных мира сего. — Кельвин, мы просто обожаем тебя!

Я подошел к двери на цыпочках, прильнул к глазку. За дверью стоял парень лет двадцати восьми — тридцати. Обычный парень, среднего роста, среднего сложения, в куртке и водолазке.

Сашка тоже начал изучать парня в глазок. Шепнул мне на ухо:

Кельвин кивнул в знак приветствия и повернулся к Челси.

— Спроси, что ему нужно.

— Детка? — спросил он. — В чем дело?

— Кто там? Что вам нужно? — громко спросил я.

Челси попросила помощника отвести конкурсантов в сторонку, прежде чем все объяснить.

— Лотарев Сергей Леонидович здесь живет?

— Здесь. Что вам нужно?

— Трент доволен прической и макияжем Вики.

Порывшись в кармане, парень достал какую-то бумажку.

Трент попытался взять дело в свои руки:

— Вам повестка в прокуратуру. Меня просили передать.

— Слушай, я не сказал…

Парень показал бумажку. Внешне она выглядела как повестка. Изучив в глазок бумажку, Сашка потер щеку:

Кельвин перебил его:

— Ладно, приоткрой ему дверь, но не впускай.

— Что ты хочешь сказать, детка?

Я приоткрыл дверь. Парень протянул бумажку:

— Да, детка… — довольно агрессивно сказала гримерша. — Что ты хочешь сказать?

— Вот. На корешке нужно расписаться. — Подождал, пока я распишусь. Оторвав корешок, спрятал его в карман. — Извините, что побеспокоил. До свиданья.

Парень вызвал лифт и через несколько секунд уехал.

— Я хочу сказать, посмотрите на нее, — сказала Челси. — Ее же совершенно преобразили: штукатурка, пудра, волосы уложены, прыщи замазаны, ради всего святого.

На бумажке было написано то же, что в первой повестке, полученной несколько дней назад. Что я, Лотарев С. Л., должен завтра, в четырнадцать ноль-ноль, явиться в Прокуратуру РСФСР. К следователю Рахманову.

Сашка постоял, что-то насвистывая. Сел верхом на стул.

— Серега, мне кажется, это знак судьбы. Нам надо покаяться. В прокуратуре. Поскольку к нам домой Вадим Павлович больше не придет, а попробует изловить на улице. Боюсь, то, что он сегодня к тебе пришел, было проверкой. По твоей реакции он понял, ты, а точнее — мы боимся. Насторожены. Поэтому он так быстро и смылся. Может, он уже просек, кто ты. Но дело не в этом. Главное — своими силами Вадима Павловича мы в милицию уже не сдадим. Остается одно: выложить прокуратуре все, что мы знаем. Чтобы они на него поскорее вышли.

— Выложить впрямую?

Сашка закрыл глаза руками. Посидел молча.

— Ты прав, сделать это нужно по-умному. Вообще-то более справедливым было бы, чтобы обо всем рассказал один я. Без тебя. А ты бы остался в стороне. Но, боюсь, практически это уже невозможно. Впрочем, давай договоримся так... Мы ведь не знаем, зачем они тебя вызывают?

— Не знаем.

— Вот и ладушки. Завтра ты туда пойдешь и посмотришь, что почем. Зачем они тебя вызвали. Ну и все остальное. И если увидишь: они пытаются что-то из тебя выжать, постарайся продать это подороже. У тебя есть козырь: полная затемненность. Утверждать, что Юру и Женю отвозил ты, прокуратура не может. Нет улик. И не будет, пока ты сам об этом не расскажешь. Алиби у тебя железное. Так вот, держись за него, как говорится, зубами, ну а потом... Перед уходом прикинься, что у тебя возникли сомнения. Скажи: хочешь подумать. И приезжай ко мне. Ну и мы им позвоним. Уже вместе.



На следующий день я вышел из квартиры в половине второго дня.

Сашка уверял, что Вадим Павлович ко мне больше не приедет. И все же, усевшись в машину и захлопнув дверцу, я почувствовал огромное облегчение. Похоже, Вадим Павлович меня всерьез напугал. Собственно, чего я боюсь? Выстрела? Того, что на меня внезапно налетят несколько человек? Но откуда они возьмутся? Ведь обстановка вокруг самая мирная. Играют дети, сидят бабушки и мамаши. Я же все время настороже.

— Да, но она ведь героиня сюжета, верно? — сказала гримерша.

— Да, она героиня сюжета, но вы что, не читали заметки по персонажу? — рявкнула Челси. — Вы сделали из нее «выскочку», а она «сморчок».

В прокуратуре Рахманов предупредил, что хочет восстановить кое-какие мои показания. И скучнейшим голосом начал расспрашивать, что я делал с 8 по 12 июля. При этом он заставлял меня описывать даже мельчайшие детали. Так, что я был вынужден рассказывать, что случилось в тот или иной день чуть ли не по минутам.

— Нет, Челси, — запротестовала гримерша. — Она «выскочка».

— Взгляните в свои заметки! Зачем мы с монтажерами их пишем, если их никто не читает? Она «выскочка» как личность, но физически и с точки зрения таланта она «сморчок». Вот в чем смысл сюжета. Она классический «выскочка-сморчок»! Она думает, что она великолепна, и ей совсем скоро предстоит узнать, что это не так. Вот почему мы выбрали ее! Чтобы Родни поиздевался над ней, а Берилл кинулась на ее защиту, как истинная мамочка. Но для того, чтобы роль хорошей мамочки Берилл удалась, девушка должна выглядеть жалкой. Заблуждающейся, наивной, совершенно потерянной, а вы пытаетесь сделать из нее Риту Хейуорт.

Наконец, когда стало ясно, что ничего нового я не сообщу, Рахманов замолчал. Поправил очки на маленьком носу, утонувшем в толстых щеках. Поморгал голубыми глазками, сказал:

— Мы просто…

— Сергей Леонидович, мне кажется, у нас с вами сложились не такие уж плохие отношения. Давайте будем откровенны?

— Ведь очевидно, что чем хреновее она выглядит, тем глупее и тупее становится ее претенциозность. Нам нужны ее прыщи! Это ее козырь!

Кили спросила, можно ли ей не слушать дальше.

Я был спокоен. Ведь мы с Сашкой все уже решили. Сначала я «держусь зубами». Потом обещаю «подумать». Может, именно сейчас Рахманов и предоставит мне эту возможность?

— Простите, я просто не могу слушать подобное. Я посещала театральную школу, — объяснила она, — и как актриса я уверена, что должна верить в свою игру. Честность — первое правило игры, кажется, это сказал Оливер или Пачино, и если я хочу сделать интервью с Вики как с «выскочкой» убедительным, то я просто не могу участвовать в разговоре, где съемочная группа объявляет ее «сморчком».

После этого Кили отошла в сторонку, а Челси начала читать вслух заметки по персонажу:

— Ну, давайте.

— Здесь есть ключевая фраза. Эта девушка думает, что может «двигаться лучше, чем Бритни, и петь лучше, чем Селин». Ну разумеется, у нее не должно быть макияжа, а только сальные волосы и прыщи.

Кельвин взглянул на Вики поверх плеча Челси. Затем перевел взгляд на часы: секунды, как всегда, утекали. С другой стороны, если они собирались сделать так, то делать все нужно как следует.

— Тогда вспомните: девятого июля вы звонили Медновой? По междугородному.

— Челси права, — сказал он, поворачиваясь к гримерше. — Никакой штукатурки, сальные волосы, и, если есть время, сделайте акцент на прыщи.

Черт, как они это раскопали? Я действительно звонил Алене. Причем именно девятого. С дороги, из какого-то села. Я и названия его точно не помню. Барабаново? Бараново? Что-то в этом роде... Помедлив, я переспросил:

С этими словами Кельвин вернулся в зал для прослушиваний, оставив Челси очень непопулярным победителем.

— Не нужно было бежать к Кельвину, — сказал Трент.

— Медновой по междугородному?

— Я спросила, что ты думаешь, — ответила Челси. — Ты сказал, что доволен ее видом.

Парикмахер и гримерша удалили следы собственных усилий с лица и волос Вики.

— Медновой по междугородному. Девятого июля. Звонили?

— Ты так молода, милая, — убеждали они ее и ее мать. — Тебе не нужен макияж. Кельвин хочет сделать акцент на твоей молодости и свежести. И он ведь прав. Молодость и свежесть так быстро проходят, верно?

Я попытался понять: откуда они это узнали? Перебрав все варианты, подумал: им вполне могла сказать Алена. Ну да, если они к ней поехали. Хорошо хоть о том, где я был, Алена ничего не знает. Она уверена, я выезжал на халтуру. Значит, им это сказала Алена. Но ведь Алена могла и ошибиться, заявив, что ей звонил я. Там, в этом чертовом селе, я не оставил никаких координат. Главное — меня там не видели. То есть видели не меня, Сергея Лотарева, а некоего Игоря Кирилловича. Вот пусть и разбираются с этим Игорем Кирилловичем. Телефонные переговоры не фиксируются, это точно. Так что доказать, что звонил именно я, невозможно.

Затем пришло время записывать интервью Кили с Вики «до того».

— Нет. Девятого Медновой я не звонил. Я был на Сенеже.

— Спорю, вы очень нервничаете, правда? — сказала Кили, когда камеры включились.

— Странно. А вот Меднова утверждает: вы ей звонили.

— Ну… — ответила мать. — Вики могла бы нервничать, но она так много работала, и все, кто ее знают, думают, что у нее настоящий талант. Она верит, что готова.

Я изобразил недоумение:

Кили взглянула в свои записи.

— Интересно. Что, она в самом деле это утверждает?

— Ты будешь звездой, Вики? — спросила она.

— В самом деле. Вот ее показания. — Рахманов взял со стола листок и протянул мне. — Ознакомьтесь, если хотите.

— Да, — ответила Вики, — я буду звездой.

Значит, они ездили к Алене. В Шатуру. Я улыбнулся:

— Это ее мечта, — добавила ее мать.

— Андрей Викторович, я верю, что Меднова могла это сказать. Но тем не менее она ошиблась. Девятого июля я ей не звонил. И десятого не звонил. И одиннадцатого. Потому что все эти дни был на Сенеже. Извините, но я даже не буду смотреть показания.

— Тогда вперед, детка! — сказала Кили, обняв Вики.

Рахманов внимательно взглянул на меня. Положил листок на прежнее место.

Затем Вики прошла за занавеску, отделявшую конференц-зал В от конференц-зала А, чуть большего по размеру.

— Что ж. Раз вы считаете, что Меднова ошиблась, надо это выяснить.

После того как Вики ушла, Трент распорядился, чтобы Кили и мама Вики «подслушали» у двери, что будет происходить внутри, хотя, разумеется, они ничего не могли бы услышать.

Значит, им придется подождать, пока Алена приедет в Москву. Мне она наверняка позвонит раньше, чем им. Впрочем, может, они уже вызвали Алену в Москву?

Внутри камберлендской комнаты наконец начались прослушивания.

Пусть. Мне и это не страшно. В любом случае в конце допроса я заявлю, что «подумаю». Алена же меня поймет. Даже если я буду настаивать на ее «ошибке».

— Привет, привет, — крикнула Берилл, когда Вики зашла к ним и поздоровалась. — Ну и как тебя зовут?

Рахманов снял трубку, набрал номер. Сказал:

— Вики.

— Пригласите ко мне Меднову... Хорошо, жду... — Положил трубку. — Сейчас мы проведем очную ставку между вами и Медновой.

— Вики! — ахнула Берилл, словно одно только ее имя говорило о чем-то особенном. — Вики, Вики, Вики, ты так молода! Ты совсем ребеночек!

Алена уже здесь. Прекрасно. Уверен, она все поймет по одному взгляду.

— Мне шестнадцать лет, Берилл.

Мы посидели с минуту. Наконец постучали в дверь, и вошла Алена. В своем сером спортивном костюме она была прекрасна. Глаза Алены немного сузились. И губы сделали намек на движение, чуть заметный, предназначенный только мне. Это означало: будь спокоен. Я сделаю все, чтобы тебе помочь.

Алена села. Улыбнулась Рахманову:

— Ооооо, — захрипела Берилл, придавая скованным ботоксом чертам умильное выражение, — мамочка, которой только что показали ее первенца. — Сладкие шестнадцать! Моим малышкам-дочкам всего семнадцать. Боже, я так скучаю по ним. Как мать я очень скучаю по ним. Ты могла бы быть их маленькой сестренкой. Ты совсем еще ребеночек! Господи, я так скучаю по своим деткам.

— Добрый день.

Сидящий рядом с Берилл Кельвин улыбнулся. Несмотря на ненависть, которую он к ней испытывал, он не мог отрицать, что свою работу она делала отлично. Она настоящая находка. Берилл настоящая звезда, ради этого с ее присутствием приходилось мириться, и мысль пригласить ее на шоу была гениальной.

Рахманов кивнул:

Родни заерзал. Запись началась всего двадцать секунд назад, а он уже беспокоился, что Берилл тянет одеяло на себя.

— Добрый день.

— Да, Вики очень молода, — постарался он привлечь к себе внимание. — Но хорошо ли она поет?

Посмотрела на меня:

— Здравствуй, Сережа.

— Конечно, ты хорошо поешь, верно, Вики? — проворковала Берилл. — Не обращай на него внимания.

— Здравствуй, — сказал я. — С приездом.

Дежурно улыбнулась, сделала вид, что изучает новую обстановку. Рахманов спросил, обращаясь к Алене:

— Я не буду обращать на него внимания, Берилл, потому что я хорошо пою, и я это вам докажу.

— Вы знаете сидящего перед вами человека?

— Вперед, девочка. Вперед. Сделай эту песню.

— Знаю. Это мой хороший знакомый. — Изобразила светскую улыбку. — Очень хороший. Сергей Лотарев.

Лучшего момента, чтобы Вики спела свою песню, нельзя было даже придумать. В конце концов, в холле ждала еще сотня человек, а когда шоу пройдет монтаж, будет казаться, что там собралась не менее чем тысячная толпа. Судьи уже потратили непропорционально большое количество времени на эту не впечатляющую с виду девушку, у которой было не больше шансов стать поп-звездой, чем у боксера-тяжеловеса. Будь это настоящее прослушивание, судьи потратили бы на Вики не больше трех секунд. Но это не было настоящее прослушивание, это было развлечение, а большая часть ожидающих снаружи людей были просто массовкой. Вики же была историей, и под нее было необходимо подогнать фон.

Выяснив у Алены, давно ли мы знакомы и какие у нас отношения, Рахманов те же вопросы задал мне. После этого, сообщив, что между нами проводится очная ставка и за ложные показания мы будем привлечены к ответственности, тем же скучнейшим голосом поинтересовался: когда она последний раз со мной виделась, если мы с ней куда-то вместе ездили, куда и на чем, если находились врозь, каким образом общались. Убаюканная скучными вопросами, Алена подробно рассказала о моем звонке. Записав ее показания, Рахманов посмотрел на меня:

— Ну и кто же твои кумиры, Вики? — спросил Кельвин, намыливая веревку, на которой Вики предстояло повеситься.

— Сергей Леонидович, что вы скажете по этому поводу?

— Мне очень нравятся Бритни и Селин Дион, — ответила Вики.

— То же, что уже сказал. Меднова ошиблась. Я ей не звонил.

Алена без всякого интереса посмотрела на меня. Отвела глаза в сторону. Посидев так, сказала:

— Хороший выбор, — веско сказал Родни, кивая с таким видом, словно этот выбор был серьезным доказательством и интеллектуальных задатков Вики. — Они отличные певицы и очень хорошие образцы для подражания.

— Знаете, я сейчас подумала. Пожалуй, я действительно ошиблась. Это звонил не Лотарев.

— Ты думаешь, что можешь стать даже лучше их? — спросил Кельвин, намыливая еще кусочек веревки.

Молодец, Алена. Если б я мог, я бы ее сейчас расцеловал. Хотя ее жертва напрасна. Все равно ведь я во всем признаюсь. Рахманов внимательно посмотрел на Алену.

— Я думаю, что могу быть лучше их, Кельвин.

— Не Лотарев?

Челси хорошо подготовила девушку. Несмотря на свое тщеславное заблуждение, она ни за что не стала бы вести себя с судьями так агрессивно и высокомерно, не убеди ее Челси, что именно это судьям и нравится слышать.

— Не Лотарев.

— Они очень уважают уверенность в себе, — говорила ей Челси, — так что нахваливай себя по полной.

— Выходит, вы отказываетесь от своих показаний?

После столь самонадеянного заявления Кельвин напустил на лицо выражение, которое говорило о том, что он удивлен, но убежден при этом, что Вики может петь лучше Бритни и Селин, но воздержится от суждений, пока Вики не покажет, на что способна.

— Отказываюсь. — Улыбнулась. — Я ошиблась. Мне звонил совсем другой человек.

— Хорошо, Вики, что ты хочешь спеть для нас?

Рахманов довольно долго смотрел в окно. Повернулся:

— Я хочу спеть «Hit Me Baby One More Time» Бритни Спирс.

— Что ж, в таком случае очная ставка закончена. Пожалуйста, подпишите протокол. — Подождал, пока Алена подпишет протокол. — Посидите в холле. У меня будет к вам несколько вопросов.

Алена вышла, выразительно глянув в мою сторону. Рахманов снял очки, протер стекла.

— Хороший выбор, — сказал Родни, кивая с видом знатока. — Отличный выбор. Умный выбор.

— Сергей Леонидович, до очной ставки у меня были еще некоторые сомнения относительно вашей искренности. Но теперь... Теперь мне абсолютно ясно: девятого Медновой звонили вы. И сейчас вводите следствие в заблуждение. — Помедлив, Рахманов надел очки. — Вы ведь понимаете, что значит для следствия чистосердечное признание? — Он положил передо мной бумажный квадратик. — Узнаете?

— Вперед, детка! — сказала Берилл.

Вглядевшись, я узнал квитанцию, которую когда-то заполнил, заказывая разговор с Аленой.

Конечно, это было отвратительно, как и обещали заметки отборщиков. Безумно мучительно, одновременно плоско и резко, громко и тихо (особенно во время сексуального хрипа «oh baby baby», который Кельвин тут же решил включить в DVD) и лишено какой бы то ни было ценности за пределами шоу уродцев. Но, несмотря на то что исполнение было катастрофой с самой первой ноты, Кельвин позволил Вики спеть песню до конца. Несмотря на то что в холле ждали своей очереди множество более сильных певцов, несмотря на то что большинство кандидатов пели лучше нее, Вики позволили спеть «Hit Me Baby One More Time» целиком и отнять целых пятнадцать минут судейского времени одного-единственного дня в Бирмингеме. Возможно, певица из Вики была никакая, но зато какой сюжет.

— Вам знакома эта квитанция?

Пока девушка пела, за ее спиной работали камеры, нацеленные на каждого из судей, которые во время исполнения песни показывали «ошеломленные» лица. Кельвин показал «Я просто не могу поверить в это», широко открыв глаза, а Родни самодовольно ухмылялся. У Берилл получилось лучше всех, и ей даже не нужно было стараться. Ее лицо выражало тупое изумление и непонимание, превосходную смесь презрения и сострадания, являвшуюся на самом деле следствием жестоких сеансов ботокса и перенесенных операций, которые сделали мышцы непослушными.

— Нет, — автоматически сказал я. Тут же добавил: — То есть не знаю. Может, и знакома.

Когда песня наконец закончилась, Вики нервно посмотрела на судей, ожидая их реакции и по-прежнему не подозревая, что за роль была ей отпущена.

Казалось, голубые глаза Рахманова всего лишь рассматривают стену за моей спиной. Но я уже понял: безобидность этого взгляда кажущаяся. Взяв квитанцию, Рахманов вложил ее в папку.

— Вики! — наконец сказал Кельвин. — Это было… — Он молчал, казалось, целую вечность, пока девушка тряслась от волнения. — Ужасно.

— Учтите, квитанция будет отдана на почерковедческую экспертизу. Так что самое для вас благоразумное рассказать все.

— Андрей Викторович, разрешите немного подумать?

Вики, казалось, не совсем его поняла.

— Немного, это сколько?

— Ну, хотя бы несколько часов.

— Ч… ч… что вы хотите сказать?

— Пожалуйста. Но не затягивайте раздумье.

— Что я хочу сказать? Что я хочу сказать? — спросил Кельвин. — Я хочу сказать, что это было кошмарно, убого, просто ужасно, безнадежно.

Подписав мой пропуск, Рахманов встал. Выйдя вместе со мной, сказал сидевшей в кресле Алене:

Девушка была в шоке, что было неудивительно. Она не получила даже намека на отрицательную реакцию, не говоря уже о столь резкой критике.

— Елена Владимировна, я сейчас. Посидите еще немного.

— «Hit Me Baby»? — сказал Родни, используя строчку, которую мысленно репетировал на протяжении всего выступления Вики. — Я хотел ударить тебя. Единственное, что я могу сказать хорошего о твоем пении, так это что благодаря ему я на время забыл о своем геморрое.

Спустившись вместе со мной, Рахманов кивнул. Я ответил тем же и вышел на улицу. Сел в машину. Подумал: хлопот у меня явно прибавилось. Прежде всего надо срочно ехать к Сашке. Потом — Алена. Здесь, у прокуратуры, Вадим Павлович может не появиться. Но в городе? Ведь если он связан с Верой, то мог узнать, где учится Алена. Правда, вероятность, что Вадим Павлович будет ждать меня у иняза, мизерная. Уж тем более у Алениного дома. И все же... На всякий случай я внимательно осмотрел двор. Не заметив ничего подозрительного, стал ждать. Минут через двадцать в подъезде прокуратуры показалась Алена с дорожной сумкой. После того, как она села рядом, я спросил:

Берилл ударила рукой по столу.

— Ты что, прямо с картошки?

— Ну да. Следователь ко мне приезжал позавчера. И вот сегодня снова заявился. Привез прямо сюда. На машине из Шатуры. Представляешь?

— Эй, Родни, это выходит за все рамки. Ей шестнадцать лет!

Мы посидели молча, разглядывая осенний двор. Вдруг Алена уперлась лбом мне в плечо:

— Знаешь, мне почему-то кажется, что ты мне не рад.

— Да хоть шестьсот, мне плевать, она никогда не будет петь. Она просто посмешище, не позволяй ей зря надеяться. Ей нужно работать в магазине.

— Еще как рад...

Кельвин был приятно удивлен. Во время предыдущих сезонов он так много работал над мягкостью Родни, что даже не догадывался о его способности быть ехидным. Возможно, все же стоит дать ему несколько гадких историй.

— У тебя серьезные неприятности?

— Эй! — рявкнула Берилл. — Довольно! Да, это было немного… неадекватно, но ей шестнадцать лет!

Серьезные неприятности... Да на меня объявлена настоящая охота. Единственное, что меня сейчас занимает, это как подавить страх. Я боюсь и ничего не могу с этим сделать. Но вместо того чтобы объяснить все это Алене, я лишь прикоснулся губами к ее виску:

— И она бездарность.

— Никаких неприятностей. Просто временные трудности.

— Не слушай их, Вики! — сказала Берилл, включив наконец травмированную девушку в разговор. — У тебя есть мечта, и это отлично.

Алену я высадил у ее подъезда. Нарочно подождал, пока она махнет мне с балкона. И поехал к Сашке в клинику.

Вики молча таращилась на них, очевидно по-прежнему пытаясь понять, что с ней произошло, и изо всех сил стараясь не расплакаться.



Пропустив меня в свой кабинет и войдя следом, Сашка прикрыл дверь. Повернул торчащий в скважине ключ. Подождал, пока я сяду на стул. Сам уселся на медицинскую кушетку. Выслушав мой рассказ, несколько секунд молчал. Потом сказал:

— Если Вики мечтает, то ей пора вернуться к реальности, — сказал Родни с ухмылкой. — Потому что ее мечта — это наш кошмар.

— Серый, надо звонить в прокуратуру и сознаваться во всем.

Кельвин снова удивился природному таланту Родни.

— Надо — значит надо.

— Довольно! — крикнула Берилл, тоже прекрасно играя свою роль. — Ей шестнадцать лет! Ты вышел за всякие рамки, Родни. Я на такое не подписывалась. Я протестую. Ты перешел черту, Родни. Не слушай его, девочка.

— Тогда так: звони сейчас своему Рахманову. Сообщи, что хочешь приехать к нему со своим другом Чирковым Александром Александровичем и рассказать все, ничего не скрывая. При этом учти: разговаривать вместе в прокуратуре не дают. Выслушивают каждого отдельно. Так что поставим друг другу одно условие.

— Ладно, — вдруг очень решительно и профессионально заговорил Кельвин. — Каков вердикт? Родни?

— Какое?

— Ты шутишь? Нет. Нет. Нет. Шестнадцать раз нет. По одному разу за каждый год, который девочка не умела петь.

— Условие простое: мы перестаем темнить. Говорим в прокуратуре все как было. Сдать в милицию Вадима Павловича можно только так. И не иначе. Давай проявим при этом элементарную щепетильность. Хорошо? Договоримся не впутывать в это дело лишних людей. И в первую очередь твоего друга Володю Глинского. Человек отдал нам мастерскую. Вообще, доверился. Думаю, вряд ли ему доставит удовольствие таскаться на допросы. Ну и все остальное. Согласен?

— Берилл?

— Согласен. Собственно, я сам хотел тебе это сказать.



Берилл вздохнула, помедлила и снова вздохнула. Затем поджала губы. Долго и пристально смотрела на Вики, широко открыв глаза, чтобы на них появилась влажная пленка. Опустила и снова подняла взгляд. Поиграла с карандашом. На ее лице отражалась вселенская грусть и сожаление. Вики тем временем стояла и дрожала.

В прокуратуре, получив пропуска, мы поднялись к Рахманову. Войдя в кабинет, я первым делом представил Сашку:

— О боже… — сказала Берилл. — Я не могу сделать этого.

— Андрей Викторович, вот Чирков Александр Александрович. Мой друг. О нем я вам говорил.

Кельвин повернулся к дрожащей девочке.

— Очень приятно. Садитесь. Я слушаю.

— Вики? — сказал он нежно, соблазнительно. — Скажи Берилл, насколько ты этого хочешь, как много ты работала, как ты на самом деле хорошо поешь. Это твоя последняя возможность, обратись к ней.

Мы уселись. Сашка посмотрел на меня.

— Пожалуйста, Берилл, — ответила Вики. — Пожалуйста. Я так этого хочу. Я так много работала. Я хорошо пою, я знаю, что пою хорошо. Я тебя умоляю.

— Андрей Викторович, Сергей объяснил мне, в чем дело. В общих словах. Хочу сказать сразу: во всем виноват я.

— О-о-о, Вики, не делай этого со мной, — жалобно ответила Берилл, явно готовая расплакаться.

— В чем, во всем?

— В том, что я попросил Сергея отвезти этих двух ребят. Куда они скажут.

— Мне нужен ответ, Берилл, — поторопил Кельвин.

— Двух ребят, каких?

— Сергей сказал, что их зовут Юра и Женя.

— Я… я… я…

— Юра и Женя... — Рахманов посмотрел на стол. — Зачем вам это было нужно — чтобы Лотарев отвез Юру и Женю?

— Мне это совсем не было нужно. Это было нужно... одному человеку.

Ее губа дрожала, повисла нелепая долгая пауза.

— Какому человеку?

— Я говорю «нет», Вики. Нет твоему таланту. Но не мечте! Я говорю огромное, огромное, огромное «да, да, да» — мечте. Но таланту — «нет». Мне очень, очень жаль, детка. Ты этого не заслуживаешь. Тебе шестнадцать лет.

— Н-ну... я знаю только, что его зовут Вадим Павлович.

— И я тоже говорю «нет», — жестоко сказал Кельвин. — До свидания.

— Вадим Павлович... Это что, ваш знакомый?

Вики заплакала. Берилл вскочила, обежала стол и обняла ее.

— Нет. Года три назад я ему сделал операцию. Пластическую.

— Знаешь что, детка? — прошептала она, нежно провожая ее из комнаты, чтобы спасти от дальнейшего унижения. — Тебе не нужно петь, ты не должна делать это. Наслаждайся своей мечтой, детка. Она ведь у тебя осталась. У тебя есть твоя мечта.

— Вы изменили ему внешность?

Дойдя до двери, Берилл повернулась и злобно взглянула на Кельвина и Родни, словно мать-наседка с распушившимся оперением, обороняющая беззащитное дитя.

— Совершенно верно. Изменил внешность.

— Ей шестнадцать лет!

Рахманов замолчал, на этот раз надолго. Снял трубку, набрал номер телефона. Сказал:

У комнаты прослушивания Вики поджидали Кили, мама и съемочная бригада.

— Алексей Михайлович, зайдите ко мне. Да, прямо сейчас.

— Как все прошло? Как все прошло? — взволнованно спросила Кили, умудрившись убедить даже саму себя, что она не знала ответа.

Через минуту в кабинет вошел невысокий худой человек. Одна рука у него была скрючена.

— Алексей Михайлович... — Рахманов кивнул на Сашку: — Этот молодой человек — Александр Александрович Чирков хочет кое-что рассказать. Пожалуйста, допросите его.

Ответ был написан на лице Берилл.

Когда они вышли, Рахманов посмотрел на меня.

— Присмотрите за ней, ее обидели, — сказала Берилл, после чего оставила Кили играть второй акт драмы с участием девушки и ее матери.

— Сергей Леонидович... Насколько я понял, вы тоже хотите что-то рассказать?

— Хочу.

— Детка, — спросила Кили. — Что случилось?

Я рассказал все, что скрыл от Рахманова раньше. Когда я сказал, что после ночевки на базе ко мне утром подошла собака, Рахманов вдруг оживился:

— Они смеялись надо мной! — выдохнула Вики в камеру, зависшую всего в двух дюймах от ее лица. — Они сказали, что я посмешище, что мне нужно работать в магазине.

— Вы говорите, собака стояла рядом с вами и смотрела, как вы рисуете?

Ее мама была искренне потрясена. Она всегда знала о возможности отказа, но мысль о том, что ее дочь могли так жестоко унизить и выгнать, ей даже в голову не приходила.

— Да. Стояла и смотрела. Можно сказать, любовалась.

— Иди сюда, детка, — сказала Кили, обнимая Вики. — Не волнуйся. Не думай о том, что они сказали. Забудь. Ну так что они сказали?

— Странно. Даже не сделала попытки зарычать? Или укусить?

— Родни сказал, что я как геморрой и что я не буду петь, даже если доживу до шестисот лет.

— На отдыхающих она не бросается.

— Не может быть! Что за ужасный человек! Ну ничего, детка. Все закончилось.

— Ну а как же ночью? Когда вы перелезали через забор?

— Ночью ее привязывают. Я лез с другого конца. Так что меня она только услышала. Потявкала и замолчала.

Челси, которая стояла рядом и ожидала возможности умыкнуть Вики и ее маму в «Комнату гнева» для следующей порции мучений, знала, что ничего еще не закончилось. Сцены, которые снимали сейчас, будут снова и снова прогонять в грядущие месяцы. В рекламных роликах, на шоу, на повторах, на вспомогательных каналах и, наконец, на раскруточных DVD. Абсолютно все знакомые Вики и ее мамы смогут наблюдать ее унижение снова и снова. Их смехотворные заблуждения в конце концов станут дословно известны всем в школе актерского мастерства Вики, а также на работе у ее мамы.

— Понятно. Скажите, вы не помните ее кличку?