Андре Бьерке
Единорог
Прекрасно то, что мы видим, еще прекраснее то, что мы понимаем, но самое прекрасное воистину то, что мы не можем постичь.
Николай Стенон
БЕСЕДА О ЕДИНОРОГЕ
Вокруг стола, затянутого зеленым сукном, сидели четыре человека. Стояла мертвая тишина. Время от времени кто-нибудь неспешно сдавал карты или брал взятки. И снова все замирали, глядя в свои таинственные карты, незыблемые, как четыре стороны света, по которым зовутся игроки в бридж.
Психиатр доктор Карс, писатель Нордберг, директор Бёмер и журналист Странд. Все они были зрелыми мужами, которым в обществе отведена главная роль: троим было лет по сорок пять, журналист был на десять лет моложе. Но в ту минуту они забыли о своем возрасте и о своей роли в обществе. Мир вокруг них перестал существовать. Конфликт между Западом и Востоком, водородная бомба, национально-освободительная борьба в Африке и Общий рынок — все было забыто ради заявленного малого шлема в червях. Четверо мужей играли в бридж, но играли так серьезно, будто за ломберным столом решалась судьба человечества. Врач-психиатр и предприниматель против писателя и журналиста, здравый смысл против фантазии, вели на зеленом поле борьбу за мировое господство.
Директор Бёмер был свободным игроком. Он закурил тонкую сигару и откинулся на спинку стула с безучастным и безмятежным видом. Тем не менее сквозь завесу дыма он, подобно члену генерального штаба, находящемуся на командном пункте, зорко следил за малейшими изменениями на поле боя. Он чувствовал себя ответственным за исход роббера, как-никак он предложил шесть червей после заявки, сделанной доктором Карсом. Игра достигла своей кульминации.
Торжественную тишину нарушил вполне мирный звук — звон рюмок о серебряный поднос. Молодой женский голос осторожно прошептал:
— Я принесла коньяк, Алф.
— Попозже, Элисабет! — с досадой отмахнулся Нордберг.
Ему было свойственно слегка враждебное отношение к прекрасному полу. Он нахмурился, и на переносице у него появилась выразительная складка.
— Только женщина может допустить подобное кощунство — звенеть посудой, когда мужчины бьются не на жизнь, а на смерть.
Но, как и почти все непримиримые женоненавистники, он был влюблен в свою жену. Сделав ход двойкой пик, он виновато улыбнулся:
— Мы заканчиваем, дорогая. Еще немного, и мы с удовольствием выпьем коньяка.
Элисабет поставила поднос на почтительном расстоянии от игроков и на цыпочках направилась в кухню. В дверях она задержалась и бросила взгляд на скульптурную группу воинов за карточным столом. Она чуть заметно улыбнулась: гостями игроки в бридж были неинтересными, однако смотреть на мужчин, поглощенных игрой, было забавно. Доктор Карс, например, у них впервые, он так сосредоточенно смотрит в свои карты, будто вот-вот раскроет тайну возникновения жизни, каждый удачный ход он воспринимает как Нобелевскую премию. Или ее драгоценный супруг — волосы всклокочены, словно в голове у него рождается замысел новой пьесы... Впрочем, что это, как не пьеса — пятьдесят два действующих лица из картона. Но лучше им не мешать...
Директор Бёмер украдкой посмотрел на своего партнера: судя по всему, игра доктору Карсу доставляла удовольствие. Он не спешил и делал продуманные ходы, словно с каждой картой выкладывал на стол научный аргумент. Психиатр был первоклассный игрок в бридж, он прославился тем, что усовершенствовал Венскую систему. Был он также заметной фигурой и в культурной жизни столицы. Однако в этой компании он оказался впервые, из всех присутствующих только директор Бёмер был знаком с ним раньше.
Карточные вечера у Нордберга были установлены раз и навсегда, как закон. Играли дважды в месяц, первого и пятнадцатого числа, мало-помалу эти вечера превратились в ритуал, строгий и торжественный. В тот вечер, пятнадцатого октября, установившийся порядок оказался под угрозой — один из постоянных четверых игроков предупредил, что не сможет прийти. И тогда директор Бёмер уговорил доктора Карса занять освободившееся место. Пригласив именно доктора Карса, директор Бёмер преследовал двоякую цель: во-первых, доктор Карс пользовался славой блестящего игрока и игра обещала быть интересной. А во-вторых, несмотря на свою прозаическую профессию, — директор Бёмер возглавлял акционерную фирму «Крафт-картон», — его интересовало, как решают вопросы бытия разные люди, принадлежащие к интеллектуальной элите. Ему хотелось свести вместе Нордберга и Карса — он рассчитывал увидеть поединок противников в другой, куда более занимательной игре. Не так давно Нордберг опубликовал в газете статью с тяжким обвинением современности «Наука ответственна за безрассудства двадцатого века». Доктор Карс откликнулся не менее резкой и категоричной статьей «Безрассудство ответит за недоверие двадцатого века к науке». Полемика между ними не угасала несколько недель и была ярким событием в культурной жизни Осло нынешнего сезона.
Уже одно то, что за карточным столом в этот вечер были противниками писатель Нордберг и доктор Карс, придавало робберу особую остроту. Пока они еще ни словом не обмолвились о своих разногласиях, их замечания относились исключительно к бриджу. Но что-то неуловимое в их отношении друг к другу угадывалось даже в самой манере игры. В этом сражении они, безусловно, были главными действующими лицами: практически весь вечер один из них вел игру, в то время как его партнер был обречен на бездействие. И каждый из них проявлял завидную жажду победы, считал для себя делом чести выиграть именно этот роббер. Директору Бёмеру бросилось в глаза, что доктор Карс играет нынче менее осмотрительно, чем обычно, и порою идет на неоправданный риск, нарушая принципы им же усовершенствованной Венской системы. Он старался любой ценой удержать инициативу, и это, увы, стоило ему и его партнеру нескольких недобранных взяток. Сейчас все были в зоне, и если бы доктору Карсу удалось выполнить малый шлем, они бы выиграли этот роббер. Директор Бёмер считал, что его партнер справится с этой задачей. Каждый жест доктора Карса был автоматически точным, взятка за взяткой ложились рядом с ним на зеленое сукно. Казалось, они плыли к нему на конвейере с заданной точностью.
Но что-то, однако, витало в воздухе. Неожиданно игра пошла в другом направлении.
Странд, журналист, взял взятку. Теперь он сидел и невероятно долго размышлял над предстоящим ему ходом. Остальные играющие стали посматривать на него с нетерпением. Он вытянул было одну карту до половины, но вдруг замер, торопливо сунул ее обратно, выхватил другую и положил на стол. Это был трефовый валет.
Доктор Карс, сидевший слева от него, прикусил губу. Не в силах скрыть раздражение, он пошел дамой. Нордберг в ту же секунду выстрелил королем. Карты стола были лишь мелкие трефы. Странд загреб взятку.
Доктор Карс открыл свои карты — остальные взятки были его. Однако Нордберг с торжествующей улыбкой посмотрел на своего партнера:
— Без одной!
Странд с довольным видом склонился над счетом:
— Без одной... с реконтрой... в зоне: у нас 400 очков... Директор Бёмер удрученно посмотрел в свою запись.
— Им сегодня весь вечер везет, — пробормотал он. Брошенные вскользь слова почему-то задели доктора
Карса за живое. Он вдруг рассердился, хотя для этого не было ни малейшего повода.
— Везет! — взорвался он. Потом взял себя в руки и сухо добавил: — В игре не существует таких понятий, как везет или не везет. Распределение карт — вещь абсолютно случайная.
Директор Бёмер выпрямился, его покоробило от этой нотации, к тому же он не понял ее смысла.
— А чем же, как не везением, можно объяснить, что Странд пошел под трефового короля Нордберга и в нужный момент убил вашу даму?
Странд кивнул:
— Это и в самом деле загадка. Я хотел пойти пиками, но в последний момент вытащил трефового валета. До сих пор не понимаю, почему я это сделал.
— Потому что я тебе это внушил, — вмешался Нордберг. — Самая обыкновенная телепатия.
Про телепатию он сказал нарочно, чтобы подразнить доктора Карса. Однако доктор Карс был начеку и на этот раз от бурной реакции воздержался. Он лишь саркастически передернул плечами.
— Пусть будет телепатия. Подходящее название для счастливого случая.
В Странде проснулся журналист:
— Вы считаете, что наука никогда не признает возможность передавать мысли на расстояние, доктор Карс?
— Наука? Едва ли. Правда, в последнее время стало модно верить в привидения. Увы, этой моде последовали даже некоторые мои коллеги.
— А что вы скажете о парапсихологии? — спросил Странд.
— То же суеверие, только слово более модное. Знаменитый психиатр посвятил значительную часть
своей жизни борьбе с мистической верой в загробный мир и прочими проявлениями косности. Вот и теперь в глазах у него заиграл воинственный блеск. Повторяя священные для науки истины, он неизменно впадал в патетику. Сутулый, с длинными руками и ногами, с узким, строгим лицом и аскетической бородкой, он напоминал святых с картин Эль Греко. Когда он горячился, как, например, сейчас, очки то и дело соскальзывали с его тонкого носа и он возвращал их на место костлявым пальцем, как будто прилаживал на переносицу не очки, а мысли.
Нордберг принес поднос с рюмками и стал разливать коньяк. Странд не на шутку увлекся объектом своего интервью:
— Но позвольте, доктор Карс, прежде чем высказать какую-то мысль, вы, как ученый, наверняка анализируете...
— Спасибо, довольно! — Поднятая рука прервала одновременно и Нордберга, наливавшего коньяк, и Странда с его вопросом.
Доктор Карс снял очки и стал протирать их кусочком замши, который извлек из нагрудного кармана.
— Вот уже много лет я фактически контролировал так называемые парапсихологические феномены. Результат всегда был один и тот же. Кроме того, я имел удовольствие разоблачить трех знаменитых медиумов во время их спиритических сеансов. — Он выразительно подышал на стекла очков. — Мошенничество чистой воды.
Вот она, та игра, которой я так ждал, подумал директор Бёмер. Теперь ход Нордберга. Пожалуй, мне надо поддержать моего партнера.
— Что ж, может, это и к лучшему? Представьте себе, что в мире действительно существуют скрытые силы, мир сразу сделался бы удручающе ненадежным. Непредсказуемым. В данном случае я говорю как предприниматель.
Нордберг стоял у стола с рюмкой в руке. Тряхнув своей великолепной шевелюрой, он принял вызов.
— А если представить себе, что этих скрытых сил не существует, мир сразу станет слишком плоским. В данном случае я говорю как писатель.
Доктор Карс протер очки, водрузил их на нос и подверг противника тщательному осмотру.
— Писатель может изобразить мир таким, каким ему заблагорассудится, — заметил он с добродушной иронией. — Иначе какой же он писатель?
Линия фронта была обозначена, и перестрелка началась. И хотя с игрой в бридж на сегодня было покончено, сражение продолжалось. В громком голосе Нордберга звучали боевые фанфары, он говорил отрывисто, словно щелкал зубами орехи:
— Беда всех людей, которые мнят себя просвещенными, и прежде всего ученых, в том, что им не хватает веры. Они... — он не сразу нашел подходящее слово, — они маловеры.
— Согласен. А вам, господин Нордберг, милее эпоха средневековья? С алхимиками и астрологами? Лично я — дитя своего времени. — Доктор Карс выразительно кашлянул. — Я, как вы утверждаете, маловер, не спорю. Этого требует моя профессия.
Директор Бёмер уловил в их споре жар газетной полемики. Как предпринимателя его больше интересовали аргументы, чем искусство пикировки. Ему казалось, что в публичных схватках норвежцы редко докапываются до истины. Они больше стремятся победить, а не убедить. Но тут ристалище было ограничено четырьмя стенами гостиной. Директор Бёмер положил недокуренную сигару в пепельницу и подался вперед.
— Может быть, господин Нордберг сталкивался с чем-нибудь сверхъестественным?
На каминной полке стояла небольшая статуэтка единорога. Единорог был вырезан из какого-то очень светлого дерева, а длинный, закрученный спиралью рог у него на лбу — из блестящей белой кости, рог был нацелен в потолок. Нордберг остановился у камина и задумчиво посмотрел на единорога.
— Что-нибудь сверхъестественное? — Он надавил указательным пальцем на кончик рога. — Кто же с этим не сталкивался? Всех нас когда-нибудь задевал этот рог. И если мы не подозреваем об этом, то только потому, что не хотим этого знать. Боимся себе в этом признаться. — Он повел рукой в сторону доктора Карса. — Боимся психиатров.
— По-вашему, каждый из нас сталкивался с единорогом? — Доктор Карс произносил слова, как будто смаковал леденец. — Необыкновенно поэтично. Просто необыкновенно. Но что это, собственно, за зверь? — Он быстро поднялся из-за стола и подошел к книжному шкафу. — Я вижу у вас тут превосходную энциклопедию. Давайте заглянем в нее.
Доктор Карс снял с полки нужный том. Его руки привыкли к справочникам, пальцы листали страницы быстро и уверенно.
— Вот, нашел.
И он прочитал статью так же бесстрастно, как она была написана:
— «Мифическое животное с телом лошади и длинным, острым, часто закрученным рогом на лбу. Единорога описывали Аристотель и Плиний Старший, и хотя он часто фигурирует в каноническом переводе Библии, происхождение его связывали с Индией или Африкой. Возможно, его путали с носорогом. Рогу единорога приписывали магическую силу, особенно верили в его целебные свойства. Часто за рог единорога выдавали бивни кита-нарвала».
Он захлопнул книгу и возвратил ее на полку.
— Конечно, многие могут считать, что имели дело с мифическим существом, но при ближайшем рассмотрении становится ясно, что волшебный рог имеет вполне реальное происхождение. — Доктор Карс снова уселся на свое место.
— Нет, перепутать единорога с носорогом абсолютно невозможно. — Нордберг тоже подошел к книжной полке, взял другой том энциклопедии и раскрыл его. — Сейчас я вам представлю современного носорога. Слушайте.
И он стал читать, пародируя бесстрастную манеру доктора Карса:
— «Биотин (витамин Н), водорастворимый витамин: кофермент, участвующий в реакциях переноса двуокиси углерода к органическим соединениям, например при биосинтезе жирных кислот».
Он тоже захлопнул книгу и возвратил на полку.
— Вот как описывает носорога наука, с мифическим животным его перепутать невозможно. В нем нет ничего непонятного и необъяснимого, это вполне реальное существо. — Он повернулся к директору Бёмеру и Странду. — Ну, господа, вы чувствуете себя более просвещенными?
— В энциклопедии дано исчерпывающее объяснение! — Доктор Карс был явно раздражен легкомыслием писателя и его полемическими приемами.
— Исчерпывающее, согласен, но, с другой стороны — это чистая магия слов. И куда более темная, чем то, что вы называете суеверием. Магия без какой бы то ни было тайны.
Нордберг снова остановился перед статуэткой на каминной полке.
— Витамины — это так естественно и понятно. Мы можем купить их в виде таблеток в любом продуктовом магазине. И в то же время они — одна из неразгаданных тайн нашей жизни. Когда-нибудь ученым придется признать, что они не смогут объяснить, что такое витамины, пока не узнают тайну единорога.
Доктор Карс потер лоб. Этот писака топчет заповедники науки, как лось — королевский парк. Что ж, следует проявить выдержку.
— Стало быть, существование единорога — непреложный факт? Так прикажете вас понимать? — спросил он с мягкой улыбкой.
— Именно так. — Палец Нордберга постучал по кончику рога.
— И где же вы с ним встречались, осмелюсь спросить? Теперь улыбнулся Нордберг.
— В трудах одного из ваших коллег. Величайшего психиатра и психолога двадцатого века. Надеюсь, имя Карла Густава Юнга вам известно?
— Ах, вот оно что! — Доктор Карс придавил очки к переносице. Восторга это имя у него не вызвало. — И что же Юнг пишет о единороге?
— Что единорог — это архетип. Архетипы — это первичные схемы образов, воспроизводимые человечеством бессознательно. В архетипах воплотился опыт коллективного бессознательного целых поколений. Архетипы посещают нас в снах. Кстати, единорог является во всех великих снах человечества: в индийских ведах и в персидском «Бундахишне». В древних китайских мифах, где он называется цилинь, и в еврейском Талмуде, где сказано, что он «велик, как гора Фавор». Он проносится галопом по лесным угодьям христианской традиции. Его рог маячит и у гностиков, и у розенкрейцеров. Алхимики считали, что он находился под древом жизни, помещенным в центре священной мандалы. Его видели Парацельс и Якоб Бёме.
— Это были образы, созданные их фантазией, — пренебрежительно заметил доктор Карс.
— Образы, да, но это были образы действительности, воображения. — Нордберг нагнулся и кинул полено в огонь. — Специалисты в области души, вроде доктора Карса, опираются исключительно на опыт. Но при этом они почему-то отвергают древний опыт, в котором отразилось глубинное содержание души, я имею в виду архетипы. Давно ли существует наш хваленый рацио, и давно ли мы обрели наше ясное сознание? С исторической точки зрения, наш разум переживает еще пору юности. Разве можно допустить, что наше незрелое сознание мудрее подсознания, хранящего опыт сотен тысяч лет?
— Не спорю, — согласился доктор Карс. — До сих пор я не имел чести сталкиваться с архетипами в своей практике. Но, надеюсь, господин Нордберг поможет мне познакомиться с ними. Где можно найти единорога?
— Да где угодно! — не задумываясь, ответил Нордберг. — Сразу за пределами нашего чувственного мира. Мы с ним то и дело встречаемся в повседневной жизни. Он может явиться нам в старом зеркале или в морозном узоре на стекле. Может притаиться за спиной ребенка, прыгающего через скакалку. Треснет в саду ветка, колыхнется гардина — все это может быть он... Не исключено, что он и сейчас где-нибудь здесь.
Нордберг указал в темный угол гостиной. Трое гостей машинально повернули головы.
— Единорог — не «фантазия». Он так же реален, как витамины. В любую минуту он может выйти из чащобы — нашей скрытой реальности. Вот он перед нами на лесной поляне ослепительно белый с торчащим в ночное небо рогом. И если он нас увидит, не миновать нам его рога. — Нордберг выразительно постучал пальцем по столу. — Если бы мы не лукавили, то все присутствующие признались бы, что им довелось встречаться с единорогом хотя бы раз в жизни.
Нордберг говорил с пафосом, редким для норвежских бридж-клубов. Зрелище было впечатляющее. Освещенный пламенем камина, он защищал мифическое животное, стоящее на каминной полке. Однако ни это зрелище, ни пафос Нордберга не произвели на доктора Карса ни малейшего впечатления. Он высморкался и сухо заметил:
— Я знал много людей, которые пережили нечто подобное. Все они были моими пациентами.
Директор Бёмер и Странд почтительно молчали, наблюдая открывающиеся перед ними глубины духовной жизни. Директор Бёмер думал: итак, каждый разрекламировал свой товар, посмотрим, каков будет результат. Он отпил немного коньяка и произнес:
— Если Нордберг говорит правду, то у каждого из нас найдется что рассказать о встрече с потусторонним миром. С кого начнем?
— Долг хозяина — рассказывать первым, — заявил Странд. — Нордберг так живо говорил о единороге, что мне не терпится услышать о его встрече с этим существом. Слово тебе, писатель! Что ты пережил? Может, тебе посчастливилось побывать в доме с привидениями?
Нордберг кивнул.
— Самый удивительный дом с привидениями — это сам человек. Я с удовольствием расскажу вам один случай. Рассаживайтесь поудобнее. Эту историю надо слушать в глубоких креслах в темной комнате перед зажженным камином. В общем-то, это классическая история с привидениями.
Гости взяли рюмки и расположились в креслах. Хозяин погасил свет — теперь гостиную озаряло только пламя камина. Весело потрескивали толстые поленья. Странд глотнул коньяку и блаженно откинулся на мягкую спинку кресла.
— Теперь мы устроились замечательно, — сказал он. — Давай, нагоняй на нас страх.
Нордберг выпустил в статуэтку струю дыма.
— История эта давняя, случилась она в некой усадьбе под названием Видванг, там жил камергер Хамел и его юная супруга Дафна. В лето 1802, глухой декабрьской ночью... — Нордберг вдруг замолчал и потянулся к книжному шкафу. — Впрочем, первую часть этой истории я вам, пожалуй, лучше прочту. — Он открыл нижнюю дверцу шкафа и достал рукопись. — Здесь все выстроено в нужном порядке. — Он положил рукопись на колени. — Я записал эту историю несколько лет назад в качестве заготовки, к которой собирался вернуться в будущем.
И он начал читать затаившим дыхание слушателям.
ИСТОРИЯ ПИСАТЕЛЯ
Книга черной магии и игра в прятки
В усадьбе был устроен пышный бал. В темноту ночи летели звуки спинета, флейты и виолончели, в каждом окне сияли огни веселого праздника. В ту же самую ночь и природа давала свой грандиозный зимний бал: мириады крошечных танцовщиц в белых накидках выводили менуэт на оконных стеклах. И парк, и густой еловый лес вокруг усадьбы превратились в великолепный зал, где исполнял свой танец мороз, где каждое дерево, каждый куст, одетые в хрустящие кружева, были в числе приглашенных. Несколько часов назад, миновав службы, к господскому дому подъехало множество саней, гости поднялись по парадной лестнице и прошли в широкие двери в стиле барокко. Теперь же следы от саней и ног вокруг дома исчезли, исчезла и сама дорога, ведущая к дому, — земля превратилась в белый пол бального зала.
Но в самом доме в сиянии люстр царило веселье. Ежегодный зимний бал в имении камергера Хамела был для всей округи знаменательным событием. Гости съезжались со всех концов уезда, получить приглашение на этот бал мечтали все, стремящиеся в высшее общество. Приглашение на декабрьский бал в Видванг считалось лучшей рекомендацией в дома местной аристократии. В этом глухом уголке земли праздник сверкал и переливался всеми цветами радуги, в тот вечер Видванг был средоточием всего самого элегантного и изысканного, чем мог похвастать уезд Смоленене. В зале на втором этаже сверкали хрустальные подвески люстр, танцевали дамы и кавалеры, одетые по моде периода Директории. Советница Блок плыла в паре с генерал-интендантом Адлером: она — в платье с высокой талией и кашемировой шали, ее прическу украшало страусовое перо, он — во французском фраке с высоким воротником, из-под которого виднелся галстук и накрахмаленный стоячий воротник рубашки, в черном как смоль жилете и узких панталонах.
Только что отгремела стремительная мазурка, и можно было передохнуть. Гости разбрелись по залам и покоям; разбившись на небольшие группы, они оживленно беседовали. Одну группу взял под свою опеку сам хозяин, он решил исполнить ритуал, который неизменно каждый год повторялся во время бала в Видванге, — продемонстрировать гостям библиотеку — святая святых дома. В библиотеке вдоль всех стен, от пола до потолка, высились книжные шкафы. Камергер Хамел был известен своей страстью к книгам. Он обладал одним из самых крупных в стране собранием редких книг и манускриптов.
Пожилая дама с любопытством разглядывала сквозь стекла книжного шкафа корешки книг. Щурясь в лорнет, она прочитала название, написанное золотыми тиснеными буквами:
— De Revolutionibus Orbium Coelestium. Anno Domini 1543 («Об обращениях небесных сфер». 1543 от Рождества Христова (лат). Кто автор? Ax, Боже мой! — Она с почтением посмотрела на камергера Хамела. — Неужели это сам великий Коперник?
— Вы угадали, сударыня. Это первое издание. То самое, которое стараниями его друга Рэтика было напечатано в Нюрнберге и попало в руки автора, когда тот уже лежал на смертном одре.
Хамелу было около шестидесяти, голову его успела посеребрить седина. Но когда он рассказывал о своих находках, он становился похож на юношу.
— Хотите взглянуть? — с готовностью спросил он. — А могу показать вам подлинную инкунабулу, отпечатанную самим Иоганном Гутенбергом.
— Лучше покажи гостям свои новые приобретения, Томас.
Это произнес молодой женский голос с легким иностранным акцентом. Облик фру Дафны также свидетельствовал о том, что родилась она не здесь, а в далеких теплых краях. Тяжелые, черные как ночь волосы обрамляли маленькое лицо, прекрасное, как у мраморной нимфы на старинном фонтане. Глаза у фру Дафны были темные и блестящие, а проворные движения отличались легкостью и грацией, невиданными в уезде Смоленене даже на изысканных балах в доме камергера Хамела. Ее лоб венчала диадема из бриллиантов, поверх белого платья с высокой талией была надета золотистая туника — не только красота, но и наряд говорили о том, что она царица бала.
Фру Дафна была очень молода, почти на сорок лет моложе своего мужа. Легкой рукой в бальной перчатке она тронула камергера Хамела за плечо и сказала:
— Покажи нашим гостям Киприануса.
Камергер Хамел радостно кивнул. Он подошел к книжному шкафу, отворил стеклянную дверцу и достал старинный, весьма потрепанный фолиант в кожаном переплете на застежке. Положив книгу на стол, он осторожно и торжественно открыл титульный лист.
ЮЛИУС КИПРИАНУС
Искусство червой магии писано в Виттенбергской академии в год 1569
— Это первый датский перевод знаменитой, или, лучше сказать, нашумевшей книги, — объяснил камергер Хамел. — Смею признаться, эта книга — предмет моей гордости.
Он перевернул страницу. Дама с лорнетом склонилась над книгой и прочитала:
«Клянусь Господом Богом и Святым Духом, просветившим меня, что вручаю себя Владыке Мира, бессмертному Люциферу, за что он будет служить мне и исполнять мои желания. Что и скрепляю подписью, сделанной моей кровью».
— Спаси Бог! — дама отпрянула от книги и дальше читать не пожелала.
Над книгой склонился молодой человек. Он перевернул несколько страниц и начал читать нарочито глухим голосом:
Как сделать, чтобы человек уснул на девять дней.
Разотрите заячью печень, размешайте ее в водке с пивным уксусом и дайте выпить тому, кого хотите усыпить. Потом положите ему под голову заячье легкое, и он будет спать до тех пор, пока вы не вольете ему в рот пивного уксуса.
— Чудное средство против бессонницы! — произнесла молодая дама и прикрыла улыбку веером, на котором были нарисованы бабочки.
Общество развеселилось. Только камергер Хамел сохранял серьезность, ему не нравилось, что из его сокровища устроили развлечение. Но, как радушный хозяин, он воздержался от замечания насчет неуместного смеха гостей. Получив одобрение, молодой человек вошел во вкус:
Как стать неуязвимым для стали и железа.
Возьмите камень из головы ласточки, белую кладбищенскую землю и ложку ртути. Все это положите под мышку, и целые сутки вам будут не страшны ни сталь, ни железо.
Терпению хозяина пришел конец. Он поднял руку, словно хотел прекратить веселые насмешки великосветских дам.
— Нам посчастливилось жить в самое просвещенное из всех времен, — начал он. — Но разве это дает нам право смеяться над предрассудками прошлого? Ведь мы ни разу не пробовали воспользоваться старинными рекомендациями.
Стройный и красивый молодой человек стоял прислонившись к книжному шкафу и с безразличным видом поигрывал лорнетом. На шее у него был пышный белый галстук, искусно повязанный a la revolution. Это был молодой Пребен Берле, получивший ученую степень магистра, коммерсант, подающий большие надежды, во всех отношениях человек нового времени, одинаковый поклонник и английских мануфактуристов, и корсиканского узурпатора Бонапарта. Он вмешался в беседу с бесцеремонностью, присущей новому веку:
— Не чувствую ни малейшего уважения к средневековой магии. Нашему времени принадлежат чудеса куда более значительные. Что такое ведьма на помеле по сравнению с маховым колесом паровой машины!
— Зато напиток ведьмы гораздо приятнее паровой машины, хотя наверное не так полезен, — сказала молодая дама с веером.
— Фрекен, вероятно, случалось пробовать этот напиток? — осведомился камергер Хамел.
Пребен Берле подошел к раскрытой книге.
— Я полагаю, чары нашей прекрасной хозяйки сильнее любой черной магии, — заметил он и галантно поклонился фру Дафне.
В ответ на комплимент фру Дафна присела в низком реверансе. Камергер Хамел кашлянул и направился к двери. Он был не прочь положить конец этому обмену любезностями.
Но на этот раз свою находку в книге Киприануса сделал Пребен Берле. Он указал лорнетом на пожелтевшую страницу:
— Кстати, любопытный рецепт: Как стать невидимым.
— Неужели это возможно, господин Берле? — изумилась дама с веером.
Пребен Берле поднял лорнет, словно волшебную палочку, и прочитал голосом, каким читают заклинания:
Паутину и зуб покойника сварите в смеси вина и уксуса. Влейте туда кровь черного теленка и выпейте в полночь. После этого вы станете невидимы.
Молодая дама пришла в восторг.
— Полночь уже близко! — воскликнула она. — Вот если бы у нас было все, что необходимо!
— А все есть. — Фру Дафна показала рукой вниз, внизу на первом этаже находилась кухня. — Только вчера у нас зарезали черного теленка, его кровь до сих пор хранится на кухне.
— А зуб покойника? — не без страха спросила пожилая дама с лорнетом.
— Зуб тоже найдется, — ответила фру Дафна уклончиво и развернула свой веер. На веере был изображен фавн, играющий на флейте.
— А паутина?
— Паутины в Видванге предостаточно. — В этих словах фру Дафны прозвучал затаенный намек.
Пребен Берле прервал неловкую паузу
— Тогда у меня есть предложение. Воспользовавшись этим рецептом, мы сможем сыграть в прятки, но на новый лад, гораздо интереснее...
— Великолепно! — Молодой человек, тот, что первый читал магические рецепты, тут же уловил суть. — Мы сможем прятаться гораздо надежнее, чем раньше.
— Если, конечно, наша любезная хозяйка распорядится приготовить напиток, — заметил Пребен Берле.
Фру Дафна с улыбкой перебила его:
— Лучше я приготовлю его сама, иначе наутро мы недосчитаемся кого-нибудь из прислуги.
Джейм Боллард
При этом намеке на суеверность простолюдинов гости рассмеялись. Однако дама с веером отнеслась к предстоящей затее очень серьезно.
Границы бытия
— Когда же мы начнем игру? — спросила она с нетерпением.
— Каждый получит бокал с вином, — сказал Пребен Берле и, держа лорнет, как бутылку, сделал вид, что разливает вино по бокалам. — Но в одном из бокалов будет колдовское зелье, по цвету точно такое же, как вино. Каждый спрячется и в своем убежище выпьет вино. Абраксас!1 И если кого-то из нас так и не найдут, я готов склонить голову перед мрачным средневековьем, которое так мило сердцу господина камергера.
Гости восхищенно зааплодировали, идея привела их в восторг. Только камергер выслушал этот план даже не улыбнувшись. Игры, в которых принимало участие все общество, были неотъемлемой частью балов в Видванге, однако новая затея пришлась явно не по душе хозяину дома. Он поспешил спрятать книгу Киприануса на место. Казалось, он хочет защитить то, что ему дорого, от насмешек этих молодых профанов.
— Кто будет водить? — спросил один из гостей. Пребен Берле поклонился в сторону камергера Хамела:
Когда пришла малая вода, черепахи, наконец-то, закопали яйца в песке у склона дюн и двинулись к воде. Конрад Фостер вместе с дядей наблюдал за их исходом из-за ограды приморского автобана. Ему казалось, что всего пятьдесят ярдов до моря — и черепашки спасены. Они тяжко пробивались к воде, их темные горбатые спины то возникали, то исчезали среди брошенных упаковочных ящиков из-по фруктов и куч бурых водорослей, прибитых волнами. Конрад показал дяде на стаю чаек, севших отдохнуть на подсыхающей отмели в начале эстуария
[1]. Птицы смотрели в сторону моря, словно их не интересовал ни пустынный берег, ни старик с мальчиком, стоявшие у балюстрады шоссе, но стоило Конраду поднять руку, как все птичьи головы дружно повернулись к нему.
— Надеюсь, господин камергер не откажет нам в этой любезности? Было бы весьма прискорбно, если бы при таком стечении гостей исчез сам хозяин.
— Они увидели их, дядя Теодор… — Конрад тронул рукой ограждение.
Камергер Хамел запер книжный шкаф и стоял с ключом в руке.
Его дядя показал палкой на машину, скользившую по трассе в четверти мили впереди.
— Скорее они увидели этот автомобиль. — Он вынул трубку изо рта, и тут же с песчаной отмели раздались крики. Первые чайки взмывали в небо, и вот уже вся стая стала серпом разворачиваться к берегу. — Они атакуют.
— Не проще ли, чтобы напиток выпил сразу господин Берле? Через несколько дней он покидает наши края, и мы в любом случае вряд ли его когда-нибудь увидим.
Черепахи вынырнули из-за укрытия хлама у самой линии воды. Они одолевали последнюю полоску влажного песка, отлого спускающегося в море, когда над ними разорвали воздух вопли чаек.
— Иными словами, господин камергер хочет сказать: не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня. — Тон у Пребена Берле был по-прежнему любезный, но далеко не кроткий.
Конрад рванулся было к заброшенному чайному саду на краю городка, но дядя схватил его за плечо. Несчастных черепах выхватывали прямо из моря и сбрасывали на берег, где десятки хищных клювов разрывали их на куски.
Гости засмеялись чуть громче, чем требовалось, словно старались показать, что воспринимают эту словесную дуэль как шутку. Чувствовалось, что господину камергеру и Пребену Берле общество друг друга не доставляло ни малейшего удовольствия.
Через минуту после начала атаки чайки уже взлетали с пляжа. Конрад с дядей были не единственными свидетелями кровавой трапезы. Небольшая группа мужчин оставила свой наблюдательный пункт посреди дюн и двинулась по пляжу, отпугивая последних птиц. Это были старики лет за шестьдесят, а некоторые за семьдесят, в майках и хлопчатобумажных штанах, закатанных до колен. Каждый держал в руках брезентовый мешок и багор — деревянную палку со стальным крючком на конце. Они поднимали панцири, очищая их на ходу привычными быстрыми движениями, и кидали в мешки. Влажный песок был забрызган кровью, и вскоре босые ноги и голые руки мужчин были сплошь в багровых разводах.
Камергер Хамел повесил ключ на гвоздь, движения его были торопливы, и ключ звякнул о стену.
— Пожалуй, пора возвращаться, — дядя Теодор посмотрел на небо, проследив взглядом за чайками, летящими назад в эстуарий. — Твоя тетя уже, должно быть, приготовила к нашему приходу что-нибудь вкусненькое.
Конрад смотрел на стариков. Когда обе группы сошлись, один из мужчин, заметив дядю, жестом гладиатора поднял свой окровавленный багор.
— Я готов водить, но заранее прошу уволить меня от ответственности, что бы ни произошло, — предупредил он.
— Кто эти люди? — спросил юноша, после того как дядя отсалютовал в ответ.
Его жена, которая собиралась было покинуть библиотеку, обернулась.
— Сборщики панцирей, сезонные работники. Панцири приносят неплохой заработок.
Они двинулись в город. Дядя Теодор шел медленно, опираясь на палку, и у юноши хватило времени, чтобы оглянуться на пляж. Трудно сказать почему, но эти старики, заляпанные кровью убитых черепах, были ему еще противнее, чем злобные хищные чайки. Потом он подумал, что, возможно, сам навел чаек на черепах.
— Неужели, Томас, ты и в самом деле веришь...
Гул грузовиков перекрыл удаляющиеся крики птиц. Сборщики панцирей ушли, и подступивший прилив не спеша омывал кровавый песок. Старик и юноша подошли к первому перекрестку у шале. Стоя на островке безопасности и дожидаясь, когда проедет грузовик, он спросил:
— Ну, разумеется, верит, дорогая! — перебила ее дама с веером.
— Дядя, ты обратил внимание, что чайки ни разу не коснулись песка?
Фру Дафна улыбнулась, вновь повернулась к двери, но опять остановилась.
Грузовик с ревом пронесся мимо, его огромный фургон закрыл собою небо. Конрад тронул дядю за руку и шагнул вперед. Старик послушно поплелся за ним, втыкая палку в зернистый асфальт, как вдруг отшатнулся назад — трубка выпала у него изо рта, и он закричал, увидев спортивную машину, летевшую на них из-за грузовика. Конрад еще успел заметить стиснутые на руле костяшки пальцев водителя и застывшее в ужасе лицо за лобовым стеклом, а автомобиль уже на тормозах скользил юзом по шоссе. Конрад последним усилием оттолкнул дядю, когда машина в пыльном облаке влетела на островок безопасности и на полном ходу врезалась в них.
— Что там сказано в рецепте?
* * *
Помещик, который уже успел основательно приложиться к чаше с пуншем, встал со стула и пробормотал:
Клиника была почти пуста. В первые дни Конраду приятно было неподвижно лежать в одиночестве, бездумно следя за игрой света на потолке, (это отражались цветы, стоящие на окнах) и прислушиваться к звукам за раздвижными дверями ординаторской. Время от времени в палату входила сестра-сиделка, чтобы поправить шину, в которой была закреплена его нога, и он заметил, что она совсем немолода, даже старше его тети, несмотря на стройную фигуру и старательно подкрашенные волосы. И все остальные сестры и санитарки, ухаживавшие за ним, тоже были пожилыми, они относились к Конраду скорее как ребенку, чем как к семнадцатилетнему юноше, и беззлобно поддразнивали его.
Уже позже, когда боль от ампутированной ноги мучила его особенно сильно, сестра Сэди наконец-то смогла посмотреть ему в глаза. Она сказала, что его тетя ежедневно приходит проведать его и непременно появится завтра.
Мифологическое существо, изображаемое с головой петуха, телом человека и змеями вместо ног, выражало идею единства добрых и злых сил человеческой души.
— …Теодор, дядя Теодор?.. — Конрад рванулся сесть в кровати, но невидимая нога, мертвая и грузная, как у мастодонта, не пустила его. — Мистер Фостер… мой дядя. Машина…
— Промчалась в нескольких ярдах, милый. Даже дюймах. — Сестра Сэди коснулась его лба рукой, легкой, как прохладное птичье крыло. — У него небольшие шрамы на запястье, там, где руку задело ветровым стеклом. Но, господи, зато сколько осколков мы вынули из тебя — ты выглядел так, будто пролетел сквозь оранжерею.
— Паутина... шкура теленка... черный зуб...
Конрад отодвинулся подальше от ее прохладных пальцев. Он окинул взглядом пустые кровати
— Где он? Здесь…
— Позвольте, лучше я! — Пребен Берле подошел к хозяйке и увел ее в синий кабинет, который находился рядом с библиотекой. Там он остановился и перечислил, загибая пальцы: — Паутина и зуб покойника варятся в вине и уксусе, туда же вливается кровь черного теленка. Вот и все, что нам необходимо. Только где же взять зуб?
— Дома. За ним ухаживает твоя тетя, скоро он снова встанет на ноги.
— Предоставьте это мне, — ответила фру Дафна и загадочно улыбнулась.
Конрад откинулся на подушку, дожидаясь, когда сестра Сэди оставит его наедине с болью в ампутированной ноге. Над ним, как снежная вершина, высилась металлическая конструкция шины. Как ни странно, известие о том, что дядя Теодор отделался легким испугом, не успокоило Конрада. С пятилетнего возраста, когда гибель родителей в авиакатастрофе превратила его в сироту, узы, соединившие его с дядей и тетей, стали даже крепче, чем могли быть с родителями; их любовь и мягкость были более продуманными и постоянными. И все же сейчас он замечал, что думает больше не о дяде и даже не о том, что случилось с ним самим, а о роковом автомобиле. Со своими плавными воздухообтекателями и другими приспособлениями он летел на них подобно чайкам, штурмующим черепах, и с той же агрессивностью. Лежа в кровати, под нависающей над ним шиной, Конрад вспомнил, с каким трудом пробивались по сырому песку черепахи, придавленные тяжелыми панцирями, а старики в дюнах дожидались их смерти.
— Может быть, фру Дафне потребуется моя помощь? Но фру Дафна покачала головой и быстро удалилась по коридору Пребен Берле поклонился ей вслед и вышел в другую дверь.
За окнами клиники шумели фонтаны, и пожилые санитары и сестры гуляли парами по темным аллеям.
На другой день утром, еще до визита тети, осмотреть Конрада пришли два хирурга. Старший из них, доктор Натан, был изящным седовласым мужчиной с руками, такими же нежными, как у сестры Сэди. Конрад вспомнил, что видел его и раньше, в первые часы, проведенные в клинике. На губах доктора Натана вечно порхала слабая усмешка, делавшая его похожим на опереточного комического призрака.
Другой хирург, доктор Найт, был много моложе своего коллеги и по сравнению с ним выглядел таким же юнцом, как Конрад. Его волевое лицо с массивной челюстью смотрело на Конрада с показной свирепостью. Он простер свою руку к запястью больного с таким видом, словно готов был выдернуть его из постели и поставить на пол.
Тем временем в синем кабинете на кушетке-рекамье сидели и беседовали две дамы. Когда пара вошла в кабинет, они умолкли и стали пристально разглядывать хозяйку и гостя. Такой зоркий взгляд бывает только у дам, для которых молодость осталась в далеком прошлом.
— Значит, вот он какой, — он глянул Конраду прямо в лицо. — Думаю, Конрад, нет смысла задавать тебе вопрос, каково твое самочувствие.
— Нет… — растерянно согласился Конрад.
— Как хороша сегодня фру Дафна, — заметила жена судьи.
— Что нет? — доктор Найт послал улыбку доктору Натану, который порхал в основании кровати, словно старый фламинго в высохшем водоеме. — Я уверен, что доктор Натан лечил тебя безупречно.
Конрад промямлил что-то, стараясь избежать следующей шутки, но доктор Найт остановил его:
— Пребен Берле тоже красив, такой стройный и такой молодой. — Жена уездного предводителя бросила мечтательный взгляд на фигурки пастуха и пастушки саксонского фарфора, которые стояли на бюро.
— Не правда ли? Тем не менее теперь я лично больше заинтересован в твоей судьбе. Я принимаю теперь тебя у доктора Натана, так что отныне ты можешь судить одного меня, если что-то произойдет не так.
Он придвинул к кровати металлический стул и уселся на него, широко раздвинув ноги и приподняв полы белого халата.
— Как печально, что он уезжает в Датскую Вест-Индию. — Жена судьи вздохнула. — Но ведь ему, кажется, надо заняться отцовской сахарной плантацией?
— Но это совсем не значит, что обязательно произойдет что-то плохое. Так ведь?
Конрад прислушался, как доктор Натан постукивает ногой по полированному полу, и спросил:
— Это верно.- — Предводительша тоже вздохнула. — Его шхуна стоит в Христиании, она уже готова к отплытию... Ах, Эллен Агнета, ты видела, как они танцевали фанданго?
— А где все другие?
— Ты заметил это? — доктор Найт глянул на своего коллегу. — Впрочем, это естественно. — Он глянул в окно на пустынный больничный двор. — Точно, здесь почти никого нет, кроме тебя. Но ведь это комплимент в наш адрес, не правда ли?
— Да, Хенриетта Мария, видела. — Жена судьи склонилась над своей сумочкой-помпадур, словно хотела поверить ей свою печаль. — Грустно, очень грустно, что он уезжает
Доктор Натан опять подошел к постели. Улыбка, блуждавшая по его губам, казалось, принадлежала кому-то другому.
— Да-а-а, — протянул доктор Найт, — конечно, никому не пришло в голову поведать тебе, Конрад, что это вовсе не больница в том смысле, который обычно вкладывают в это слово.
— Да, грустно... Фру Дафна так прекрасна.
— Что?.. — Конрад рванулся, чтобы сесть, ухватившись за шину. — Что вы имеете в виду?
Найт вскинул руки:
И они обменялись взглядами, вмещавшими в себя весь женский опыт и всю женскую мудрость.
— Не пойми меня превратно, Конрад. Конечно, это больница, великолепно оборудованный современный хирургический корпус, и в то же время это нечто другое, чем просто клиника. Вот эту разницу я и должен тебе объяснить.
Конрад следил за доктором Натаном. Пожилой хирург глядел в окно, видимо, на горы, однако лицо его было бледным, улыбка сползла с губ.
Молодая хозяйка легко пробежала по темному коридору в своих мягких сандалиях. Длинные бальные перчатки она успела снять, одной рукой она поддерживала шлейф, в другой несла фарфоровую чашу. На плечи она накинула толстую шаль, чтобы не испачкать золотистую тунику. Однако все эти помехи не мешали ей двигаться бесшумно и легко, словно она едва касалась ногами половиц. Она нырнула в узкий боковой проход так же внезапно, как лесная нимфа ныряет в заросли кустарника. Потом, будто птица из гущи листвы, выпорхнула из темноты. Все время она смотрела на потолок и что-то искала.
— В каком смысле? — нерешительно спросил Конрад. — Это каким-то образом связано со мною?
Доктор Найт ответил неопределенным жестом.
И наконец нашла. В углу, под потолком, там, где коридор поворачивал направо. Она поставила в угол стул и встала на него.
— В какой-то степени связано. Но лучше отложим беседу на завтра. Мы сегодня и так замучили тебя.
Он поднялся, не сводя с юноши изучающего взгляда, и коснулся пальцами шины.
— Вот ты где, — прошептала она, обращаясь к кому-то в углу. Посреди паутины неподвижно висел большой паук, как
— Нам придется еще поработать с твоей ногой, Конрад. Надеюсь, когда мы завершим эту работу, ее результат станет для тебя сюрпризом. Нужно лишь, чтобы ты сам захотел помочь нам — и мы рассчитываем на это, правильно, доктор Натан?
Улыбка доктора Натана, как вернувшийся фантом, вновь заиграла на его тонких губах.
— Я думаю, что Конрад будет только рад поддержать нас.
лесной орех среди листвы. Рядом висел орех поменьше — этот паук был мертвый. Более крупный орех ожил и начал стремительно спускаться — стебель, на котором он рос, удлинялся с невиданной скоростью.
Когда они уже подошли к выходу, Конрад снова
окликнул их.
— Кш-кш! — отмахнулась от него молодая хозяйка. Паук юркнул в широкую щель.
— Что-нибудь не так, Конрад? — обернулся доктор Найт.
— Шофер, человек в автомобиле. Что произошло с ним? Он тоже в клиникё?
Изящная ручка собирала клейкую паутину, будто это была не паутина, а цветы. Наконец вся паутина была собрана, и чаша наполнилась до краев.
— Понимаешь ли, он… — доктор Найт замолчал, потом, наконец, решился. — Если быть абсолютно честным, Конрад… ты никогда не сможешь увидеть его. Конечно, он один виноват в том, что случилось…
— Нет! — Конрад не согласился. — Я не хочу винить одного его… Мы неожиданно выскочили из-за грузовика. Водитель здесь?
Фру Дафна опять улыбнулась — этой улыбки не видел никто.
— Автомобиль сперва врезался в металлическую опору ограждения островка безопасности, потом перелетел через обрамляющий шоссе барьер. Водитель погиб уже на пляже. Он был чуть старше тебя, Конрад. По-видимому, он пытался спасти вас.