– Заклепки на вашем ноже были золотые. На тех, которые купил тот парень, они были серебряными.

– Они хуже, – сказал Норбер, поморщившись. – Шатобриан не может позволить себе серебряные. Не станет марать имя.

– Что и говорить!

Их смех заглушили звонки телефона.

– Твой мобильник, – заметил Норбер. – Тебе звонят.

– Черт, я еле жив. Надо было накормить пятьдесят человек, да еще обычных клиентов, поверьте, это нешуточное дело.

Жоан со стаканом в руке подошел к стойке бара и взял телефон.

– Полицейские? Они патрулируют улицы вместе со всеми остальными.

– Давай скорей найди их. Речь идет о докторе Жафре, улица Старой Дороги, два. Его убили. Позвони главному комиссару.

Жоан так и сделал. Пальцы у него дрожали.

– Адамберг? Это Жоан, – задыхаясь, проговорил он упавшим голосом. – Янн позвонил, он у доктора. Его убили у собственных ворот. Зарезали, как и других. Доктора… Ты понимаешь, даже доктора.

– Господи, Жоан, клянусь тебе, я его найду. Янн – это кто?

– Янн Радек. Он живет недалеко от врача. Все собаки в том районе начали громко выть, и Янн пошел посмотреть, что происходит.

– Чем он занимается?

– Он фотограф. Портреты, свадьбы и все такое.

Адамберг оповестил свою команду и сотрудников Маттьё, судебного медика и остальных экспертов, вызвал десяток людей, чтобы обследовать местность. Когда он прибыл на место, никто еще не приехал.

– Вы Янн Радек? – спросил он у мужчины, который стоял рядом с телом, опустив голову и прижав руки к груди.

– Да.

– Комиссар Адамберг. Вы что-нибудь видели?

– Нет, но его пес выл очень громко. Это передалось другим собакам в соседних домах, и я в конце концов решил посмотреть, что происходит.

– В котором часу?

– Без двадцати десять, мне кажется. Но он уже какое-то время выл. Это наша собака его услышала, а мы нет. Черт, весь Лувьек был под контролем, периметр под охраной. Как он сумел, комиссар, как?



Спустя несколько минут прибыли сопровождающие Адамберга и Маттьё, десять полицейских патрулировали зону на небольшом отдалении. Меркаде спал.

– Вам лучше вернуться домой, месье Радек, – сказал Адамберг. – Нам надо оцепить место преступления. Кто-нибудь присматривает за его собакой?

– Я позвоню его жене. Не подпускайте ее близко, для нее это будет тяжелый удар.

Начинало темнеть, и полицейские направили фонари на труп. Два ранения грудной клетки, нож «Ферран», вонзенный по самую рукоятку, сжатый кулак, желтоватая лужица под ним.

– Никаких сомнений, – произнесла Ретанкур.

– Кто из вас говорил, что это пустая трата времени, что убийца просто будет ждать, пока полицейские свернут лагерь, и возьмется за свое? Я вам тогда сказал, что его ярость растет, что он больше не может ждать, что оцепление Лувьека приведет его в бешенство и он попытается его обойти.

– Но мы надеялись блокировать его в Лувьеке, – заметил Вейренк. – А теперь у нас еще одно убийство.

– Нас за это отымеют по полной, – мрачно проговорил Ноэль. – Все, от дивизионного комиссара и до самого верха. Крику будет! Мобилизовали сто человек, а результата ноль. Они из нас мартышек сделают, эти парни. И будут правы.

– Поживем – увидим, – спокойно возразил Адамберг.

– Что увидим?

– Как убийца обошел заслон. Так или иначе, он должен был оставить следы. Совершить ошибку. Ошибку, которую мы ждали.

Из Комбура прибыла машина с криминалистами. Четыре прожектора ярко освещали мертвое тело, и фотограф обстреливал его короткими очередями вспышек, снимая во всех ракурсах, потом подал знак, что место свободно. Судмедэксперт опустился на колени рядом с трупом.

– Он умер примерно в девять пятнадцать – девять тридцать. Ничего нового, приемы те же. Два удара ножом в грудь, скорее всего, нанесены слева, один – в сердце, в руке раздавленное яйцо.

– В потеках крови – такие же размытые следы, – добавил один из криминалистов.

– А вот их можно отследить, – заявил Адамберг. – Он снял пакеты с обуви не сразу, не так, как делал раньше. Пусть машина с прожектором поедет следом за нами и посветит.

Адамберг и Маттьё в сопровождении фотографа сумели отыскать следы крови: все менее и менее заметные, они растянулись примерно на десять метров, почти до развилки и выезда на мощеную дорогу.

– Он спрятал машину здесь, на этой маленькой улочке, – сказал Адамберг. – Он не мог оставить ее на обочине, этот парень хорошо изучил местность.

Комиссары не спеша вышли на проезжую дорогу и обнаружили следы шин.

– Он ехал задом, что логично, но поэтому ехал не очень ровно. Забуксовал на двух крупных булыжниках, – заметил Маттьё.

Пока фотограф делал снимки, Адамберг подобрал десяток маленьких кусочков пробки.

– А это откуда? – спросил он.

– От пробковой панели, – объяснил Маттьё.

– А откуда тут взялась пробковая панель? Ими, кажется, обивают дома изнутри для теплоизоляции?

– В том числе. Пробковые панели иногда крошатся по краям, и от них отлетают кусочки. Наверное, доктор заказал такие панели, и во время разгрузки крошки сдуло с грузовика.

Адамберг пошарил вокруг себя лучом фонарика.

– Да, – подтвердил он. – Тут есть калитка, она ведет в сад доктора. Вот почему грузовик остановился там: чтобы не перегораживать дорогу.

– А машина убийцы, скорее всего, собрала протекторами пробковую крошку.

Адамберг остановил Маттьё, придержав его рукой.

– Вот, – сказал он. – Здесь убийца поставил машину и переоделся, когда приехал, а потом когда уезжал. Взгляни на эти маленькие следы крови, – продолжал он, сев на корточки. – Они параллельны друг другу. Их наверняка оставили пластиковые пакеты, обвязанные вокруг ног. И что это нам дает? Ничего.

– Приемы явно те же самые – и нож «Ферран», и две раны на груди, и раздавленное яйцо, – значит, это точно наш убийца. Что совершенно невозможно, потому что он не мог преодолеть заградительный кордон, иначе наши люди нам об этом сообщили бы. Между тем все рапорты выглядели одинаково: «Чисто».

– А знаешь, почему это невозможно?

– Ну, скажи.

– Потому что это точно не наш убийца, – заявил Адамберг, поднимаясь. – Этот парень просто ему подражал. По собственной инициативе? Ни в коем случае. По той причине, что он не мог получить конфиденциальную информацию – о левше, о яйце – ни от кого, кроме нашего убийцы. Заказ точно поступил от лувьекского убийцы, попавшего в безвыходное положение, поскольку все передвижения жителей были ограничены из-за оцепления. Как? Явно не по телефону, потому что это рискованно. В телефоне убийцы доктора полиция могла обнаружить его звонок и выйти на него, а это всего один шаг, но он из осторожности решил его не делать. В наши дни, когда информационные технологии правят всем, какое средство коммуникации, надежное, безопасное, оставалось в его распоряжении? Куда полицейские вряд ли сунут свой нос, потому что оно отмирает и им почти не пользуются, разве что для оплаты счетов, пересылки чеков и других безобидных операций, для которых не используются сканы и электронные переводы?

– Почта! – воскликнул Маттьё.

– Она самая, почта. И мы оставили эту зияющую дыру в оцеплении, не отслеживая корреспонденцию, уходившую из Лувьека. Но министр высказался однозначно: никакой проверки отправлений, это вторжение в частную жизнь. Могу поклясться, этим путем убийца и сумел обойти препятствие. С помощью письмеца, в котором он убедительно попросил адресата совершить это убийство вместо него, таким же способом, только не из Лувьека, а извне. Этому адресату он всецело доверяет, и тот ему, видимо, предан. Потому что я никогда не видел, чтобы кто-то согласился убить незнакомого человека только потому, что его об этом попросили. Разве что наш убийца взял его за глотку. Шантажировал, угрожал выдать, если его просьба не будет выполнена.

– Если так, то он, вероятно, был тесно связан с каким-нибудь бандитом и был в курсе его дел. С человеком, который не остановится перед убийством. Чья деятельность настолько противозаконна, что он согласится без возражений.

– Деятельность нынешняя и, возможно, прежняя, – подхватил Адамберг. – Даже если ты завязал, над тобой по-прежнему висит дамоклов меч.

Десять жандармов, отправленных на поиски, возвращались один за другим с пустыми руками.

– Если коротко, то в окрестностях пусто, – сказал их начальник. – Нам попался молодой отец на мотоцикле с сыном девяти лет за спиной, а также две легковушки, но за рулем были женщины. На всякий случай записали их имена.

– И зря, – сказал Маттьё, покачав головой. – Наш парень уже далеко.

Два комиссара, недовольные осмотром места преступления, молча сели в машину, переживая свое поражение, и тут позвонил судмедэксперт.

– Вы, конечно, удивитесь, – сказал он, – но орудовал ножом не он. Раны были нанесены левшой, но только настоящим. Никакой нерешительности, никаких отклонений лезвия. Что касается вашего яйца, то в нем есть зародыш. Блошиных укусов на теле нет.

– Вот и подтверждение, – заявил Адамберг. – На сей раз орудовал ножом настоящий левша. И у исполнителя не было блох. Мне только непонятно, почему наш лувьекский убийца так поторопился. Да, он нетерпелив, но не настолько же!

– Потому что доктор должен был завтра уехать на выходные, – сказал Маттьё. – В Сен-Мало, повидаться с отцом.

– Откуда ты знаешь?

– От одного из тех жителей, к которым я заходил с оповещением. Он мне пожаловался. Обычно доктор вел прием и в субботу утром.

– Вот почему наш приятель так спешил. Письмо, отправленное из Лувьека, приходит в Комбур на следующий день, так?

– Да, конечно.

– В среду вечером он понял, что сам Лувьек и его границы превратились в ловушку. Судя по всему, он написал письмо, в четверг его отправил, и адресат получил его сегодня утром. Пока ты завтра будешь заниматься отправкой назад нашего подкрепления, я пообщаюсь с комбурским почтальоном. В котором часу он заканчивает выемку корреспонденции в Лувьеке?

– В десять тридцать.

Глава 24

Меркаде удалось найти имя и личный телефон начальника почты в Комбуре. Учитывая неотложность дела, чиновник, человек в высшей степени «сердечный», как любили говорить жители городка, несмотря на субботний день, сообщил ему данные почтальона, в чьем ведении был и Лувьек. «Сердечный» человек создал Адамбергу неожиданную проблему, пробудив в нем вторую смутную мысль, и теперь он никак не мог поймать ни ее, ни даже первую. Почтальон с мальчишеским голосом проявил готовность помочь, чем сможет.

– Почта за четверг? – произнес он. – Для меня это уже давно. И городок этот у меня не один. Но в тот день в лувьекском ящике было не так много писем, я постараюсь вспомнить. В ящиках теперь никогда не бывает много писем, люди переписываются по электронной почте, отправляют эсэмэски, пересылают документы и фото на телефон, почта умирает, комиссар, уж поверьте. Погодите… Четверг, говорите? Да-да, в тот день был сильный ветер, несколько писем вылетели у меня из рук и рассыпались по земле.

Почтальон замолчал и сосредоточился.

– Да, есть! – снова заговорил он. – Помню, как я их собирал. Два оплаченных счета, знаете, в таких готовых конвертах с адресом получателя и буквой T вместо марки, и… ах да, письмо в крафтовом конверте формата А5, адресованное мэтру такому-то, парижскому нотариусу, еще одно – в налоговую инспекцию в Ренне, наверняка какой-нибудь штраф, письмо в Доль, старухе Аден Бриан, матери трубочиста, и… пожалуй…

– Все? Вы не припомните, может, было нечто необычное? Хотя бы маленькая деталь.

– Ну конечно! – воскликнул молодой человек, тоже удивительно сердечный. – Два письма склеились, а это как раз необычно. Ночью было сыро, наверное, поэтому. Белый конверт прилип к крафтовому. Потому что на белом конверте – надо будет мне подробнее вам о нем рассказать – чернила были густые и липкие, как будто старые, почти засохшие.

– Так что это был за конверт?

– Знаете, чувствовалось, что внутри него есть еще один конверт. Люди иногда такое делают, когда хотят, чтобы письмо дошло в сохранности. И еще кое-что.

– У вас хорошая память, – сказал Адамберг, желая его подбодрить.

– Дело не в этом. Когда я произвожу выемку, я должен поставить почтовый штемпель на каждую единицу. Так что поневоле вижу, что это за письмо.

– Я понял. И что же было не так с тем конвертом?

– Под пальцами чувствовалась какая-то выпуклость на внутреннем конверте. Что-то круглое или овальное, похожее на старинную восковую печать, какими пользовались в прежние времена. Вы знаете, современные самоклеящиеся конверты можно открыть одним пальцем. Многие из-за этого сверху наклеивают кусочек скотча. Но этот мужик или эта дама запечатали конверт по-настоящему.

– Вы, случайно, не помните, какой адрес был на этом конверте?

– Помню, тем более что он был надписан чернилами и очень крупно. Адресовано оно был в Комбур, в фирму «Ваш дом от А до Я», в промышленной зоне. У них огромный магазин, там есть все: мебель, покрытия для пола, изоляционные материалы, бытовая техника, светильники – все. Я туда не хожу, там заблудиться можно, я ничего не могу найти и только нервничаю.

Адамберг позвонил Маттьё, который организовывал сбор людей из подкрепления.

– Предупреди парней из оцепления, пусть будут готовы к отправлению сегодня в конце дня. И отпусти своих в казармы. Даже если последний нож был не его, наш убийца совершил все пять убийств, которые планировал, я думаю, его список закрыт.

– Лучше бы тебе прямо сейчас позвонить в министерство, – раздраженно сказал Маттьё, – сегодня суббота, можно не найти десять вертолетов, чтобы отправить ребят обратно.

– Ничего, найдутся, и я надеюсь, что нас не станут впопыхах отстранять от работы. Маттьё, мы не ошиблись: наш приятель отправил письмо в Комбур, в фирму «Ваш дом от А до Я», расположенную в промышленной зоне.

– Прекрасно ее помню. Это гигантский магазин. Я туда никогда не езжу, я там нервничаю. С кем он связался?

– Пока неизвестно, внутри был еще один конверт, на нем, наверное, и был адрес получателя. Представь себе, на нем стояла настоящая печать. Да, оно было запечатано, как в старину.

– Откуда ты об этом узнал?

– От почтальона, я тебе потом объясню. Я собираюсь поговорить с секретаршей хозяина этого магазина. Не думаю, что меня вышвырнут с работы, все понимают, насколько серьезна ситуация в Лувьеке.

Адамберг попросил у Меркаде найти номер телефона, по которому можно позвонить секретарю главы предприятия «Ваш дом от А до Я» в Комбуре. Потом отошел, чтобы позвонить «наверх», и помощник министра недвусмысленно дал ему понять, что рассматривается вопрос о его увольнении. Пусть готовится.

– Сейчас не время, – спокойно сказал Адамберг. – Наш убийца сумел обойти заграждения, но, чтобы этого добиться, он совершил ошибку, на что я и надеялся.

– Какую?

– Он написал письмо. И мы знаем куда. У него сообщник в Комбуре. Он пошел окольным путем, чтобы нас обмануть, а мы пойдем за ним следом. В котором часу нам пришлют вертолеты, чтобы отправить назад бойцов?

– Вы считаете, что они уже не нужны?

– Да. Убийца запланировал убрать пятерых и подвел итог.

– К несчастью для вас, Адамберг! – гневно прогремел министерский помощник. – Последняя отсрочка, вы меня слышите? Последняя! Я ясно выразился?

– Абсолютно.

– Вертолеты будут в восемнадцать часов, – сказал чиновник, и на этом разговор был окончен.

– Комиссар, – окликнул его Меркаде, словно извиняясь, – сейчас, наверное, не самое подходящее время, но Фруасси прислала мне изображение, правда, не очень четкое, того нападавшего из ювелирного магазина, вы помните? На нем еще была лыжная маска с крупными петлями. Я вам сейчас пришлю картинку, чтобы вы решили, надо ли ее распространять.

Меркаде отправил ему изображение лица молодого человека, воссозданное по видимым фрагментам. Результат оказался не особенно впечатляющим, но гораздо менее мутным, чем ожидал Адамберг, к тому же Фруасси раскрасила фото, чтобы выделить рыжие волосы.

– Хорошо получилось, – сказал он Меркаде. – Разошлите портрет.

– Я только что отправил вам контакты секретарши хозяина фирмы «Ваш дом». Ее зовут Эстель Берту.

– И кстати, лейтенант, мне нужно имя хозяина и все, что сможете о нем нарыть.

– Хорошо.



Адамберг пришел к Маттьё и рассказал ему о гневе министерского начальства.

– Вертолеты в шесть вечера. А мы с тобой, приятель, висим на ниточке.

– Странно, что пока еще висим. Я соберу машины и обойду людей, скажу, чтоб были готовы к отъезду. Уже почти половина двенадцатого.

– Продолжай, а потом встретимся с тобой и с нашей командой у Жоана.

Несмотря на изморось, становившуюся все назойливее, Адамберг медленно зашагал к трактиру, перебирая свои воспоминания о доктора Жафре. Почему именно он, черт возьми?

Меркаде, прикрыв глаза, сидел на углу стола.

– Сейчас сварю вам двойной кофе, – решительно заявил Жоан.

– А вот и комиссар, – сказал лейтенант, поднимаясь. – Узнаю его походку.

Хозяин открыл Адамбергу дверь и не дал ему сказать ни слова.

– Собачья жизнь! Кто мог подумать? – проговорил он зычным голосом. – Как этот чертов убийца сумел пройти через заграждение?

– Самым простым в мире способом: при помощи почты. А ее министр запретил проверять. Наш парень отправил в Комбур письмо, и по его поручению доктора убил другой человек, но сохранив его почерк. Как будто все эти убийства совершил только он, он один, для него это очень важно. Жоан, это тоже между нами.

– Ты не шутишь? Но кто пойдет на убийство ради того, чтобы выручить другого, раз у того не получилось? – спросил Жоан, ставя на стол стаканы и бутылку медовухи. – Выпейте, вам надо согреться, у вас волосы мокрые. Вы знаете, кому он написал?

– Нам страшно повезло, его письмо приклеилось к другому, – сказал Адамберг. – Поэтому почтальон его хорошо запомнил.

– Как это возможно?

– Это возможно, когда ты используешь старые чернила, немного вязкие, а письмо в почтовом ящике отсырело. Старые чернила, которые давно нужно было выбросить.

– И кому оно было адресовано?

– Фирме «Ваш дом от А до Я». Без имени. Внутри одного конверта был второй.

Меркаде жадно выпил чашку кофе и снова сел за компьютер. Жоан поставил стакан, громко стукнув об стол.

– «Ваш дом от А до Я»? – повторил он. – Вы говорите о том огромном магазине в промзоне Комбура?

– Совершенно верно, – отозвался Меркаде, не отрываясь от экрана.

Жоан на секунду задумался, потом возбужденно воскликнул:

– Знаете, это все полностью меняет! Потому что о хозяине ходят кое-какие слухи.

– Мы пока не знаем, кто он.

– Пьер Робик, – сообщил Меркаде, продолжая стучать по клавишам.

– Эй, я за ним не поспеваю! – усмехнулся Жоан. – Вот именно, это Пьер Робик. Не буду утверждать, что слухи правдивы, но расскажу, что о нем говорят. Или думают, и не напрасно.

– Не горячись, у нас нет доказательств, что письмо было адресовано лично ему, но я полагаю, что это вполне вероятно. Расскажи, что люди говорят о Пьере Робике, – попросил Адамберг, доставая блокнот. – Ты тут все про всех знаешь. Меркаде, поскольку вы снова в строю, соберите всю существенную информацию об этом человеке.

– Он родился в Лувьеке, – начал Жоан, – потом, отучившись и получив диплом бакалавра, уехал из этой «дыры, где одни лузеры» – это его слова – и как будто испарился. Вам нужно знать вот что: когда ему было тринадцать лет, у него уже проявились задатки отморозка, и, черт возьми, он был такой не один. Однако он был «шефом». «Шефом» – в тринадцать-то лет! Это же надо так высоко себя ставить! Мелкий говнюк – вот кто он был!

– Шефом чего? Ты знаешь?

– Он возглавлял банду маленьких негодяев, не спрашивай, точно не знаю. Помню только, что у него был «зам» – господи, за кого они себя принимают? – его приятель, с которым они были неразлучны, Пьер Ле Гийю. Их называли «два Пьера». Ле Гийю тоже уехал из Лувьека. Его родители переехали туда, где потеплей, на Лазурный Берег, так что мы о нем больше не слышали. Робик все-таки время от времени писал своей матери, кажется, он работал торговым агентом на Юге, потом водителем, мойщиком тротуарной плитки. Потом в один прекрасный день, четырнадцать лет назад, он приперся сюда сразу после приезда из Америки с кучей денег. Говорили, у него несколько миллионов. Для торгового агента многовато, разве нет? Его старушка мать рассказывала всем и каждому, что его дальний-предальний родственник, уроженец Америки, завещал ему все свои деньги. Вроде Дональд, она и фамилию называла, но я не помню. Она, бедняжка, даже не была с ним знакома, с этим родственником. Здесь в это, конечно, никто не поверил. Знаем мы эти истории об американских дядюшках! Если бы наш бедный доктор еще был с нами, он бы вам рассказал, потому что знал кое-что любопытное.

– Жафре? Что он знал, Жоан? – оживился Адамберг, держа в руке карандаш.

– Что завещание американца – подделка.

– Откуда он узнал? Он тебе говорил? Что именно?

– Ну, потому что они с тем американцем были приятелями.

– Как это – приятелями?

– Так, закадычными друзьями. Чтоб вы знали, этот американец приезжал во Францию давным-давно, со своим другом. Эти америкашки увлекались старинными памятниками, древними камнями и всяким таким. У них-то такого нет, одни небоскребы. Даже если бы мне хорошо заплатили, я бы не стал в них жить. Так что наши американцы не могли пройти мимо Комбурского замка. Но тогда, как объяснил мне доктор, его приятель еще не был его приятелем, понимаете?

– Конечно. Продолжай, – подбодрил его Адамберг, продолжая что-то записывать, – ты меня заинтриговал.

– Он вдруг отключился прямо за столом, и его друг быстренько потащил его к ближайшему врачу. К Жафре. Доктор сказал, что у него «вазовагальный обморок», ничего серьезного – по мне, так он просто медовухи перебрал, – и тут этот Дональд – да, точно, я вспомнил его имя! – повеселел, стал его благодарить и сразу полюбил нашего доктора. Решил, что тот его спас. Ты же знаешь, какие они, эти американцы. У них, конечно, не такие хорошие манеры, как у нас, но они чертовски сердечные и быстро становятся твоими друзьями, даже если ты сделал для них самую малость. Дональд пригласил Жафре с женой в тот же вечер поужинать вместе. И ты знаешь, куда доктор его повел?

– Сюда, – ответил Адамберг, улыбаясь.

– Точно, – подтвердил Жоан и горделиво приосанился. – А поскольку док позвонил мне и забронировал лучший столик, я приготовил исключительный ужин, уж поверь. Хотел произвести на них впечатление, на этого Дональда и его друга, подал им самый изыск французской кухни, а не какие-нибудь хот-доги, не сомневайся.

– Могу себе представить.

– Это был невероятный ужин. Лангустины с трюфелями и все такое. Они все говорили и говорили, как будто были сто лет знакомы. Американец называл Жафре по имени, доктор тоже то и дело обращался к нему: «Дональд, Дональд». Не знаю, что они обсуждали, потому что они все время говорили по-английски, но потом доктор три дня возил их по самым красивым местам нашего края. Помнится, тогда объединили выходные с праздником, значит, это был май. Потом, когда они отправились путешествовать по другим регионам Франции, наш Жафре сильно загрустил. Однажды даже поехал вместе с женой туда к нему, и они минимум три недели жили у этого Дональда.

– Но ты не объяснил мне, почему этот Дональд по непонятной случайности оказался тем самым Дональдом, который написал завещание?

– Ах да. Никакой случайности. Этот самый Дональд рассказал Жафре, как он попал в затерянный маленький городок под названием Лувьек, от которого пришел в полный восторг, уж поверь. Перед тем как ехать во Францию, он расспросил своих знакомых, где ему стоит побывать. В том числе продавца «ягуаров», француза. Тот посоветовал ему обязательно съездить в Комбур, а еще в Лувьек, где он родился. Сказал, что ему там очень понравится. Как ты думаешь, как звали продавца автомобилей?

– Робик.

– Угадал.

– Продолжай, Жоан.

– Жафре не преминул рассказать американцу историю комбурского призрака. К его удивлению, Дональд ужасно испугался: он оказался суеверным! Он искренне верил во всякие такие штуки – в дурные предзнаменования и прочую дребедень. Например, в кошек, перебегающих дорогу с левой стороны, в то, что нельзя никуда ездить тринадцатого числа, что не следует составлять завещание, потому что накличешь смерть, – так считают очень многие. Американец, притом что он был миллионером, сказал Жафре, что ни за что на свете не станет этого делать.

– Не делать чего? Путешествовать тринадцатого числа?

– Нет, завещание писать. Жафре это точно знал, а потому, как он думал, это завещание было полным фуфлом.

– Доктор знал, что Дональд умер?

– Ну конечно, они ведь переписывались и звонили друг другу. Друг Дональда, который тогда с ним приезжал во Францию, сказал Жафре, что Дональда убили гангстеры. Доктор был потрясен, он следил за тем, как американцы расследуют это дело. А когда узнал, что Дональд завещал свои миллионы некоему Пьеру Робику, он взбесился. Он тогда мне признался: «Я не мог удержаться, Жоан».

– От чего?

– От того, чтобы сказать пару слов этому Робику. Встретив его в Комбуре вскоре после возвращения из Штатов, доктор сказал ему, что был близко знаком с Дональдом, и как ни в чем не бывало поздравил Робика с таким неплохим наследством. Потом добавил что-то вроде того, что очень удивлен, потому что его друг поклялся никогда не составлять завещания. «Вот видите, Робик, – сказал доктор, – это и правда принесло ему несчастье». Тот остолбенел. «Видел бы ты его, Жоан, – говорил мне док, – он аж позеленел». Вы ведь знаете, врачи умеют намекнуть так, что вы сразу все поймете. Ладно, не суть, но этот разговор и недоверие жителей Лувьека заставили Робика взять быка за рога: он предъявил американский официальный документ комбурскому нотариусу, тот признал его действительным, и этот тип оповестил об этом всех, кого мог, даже «Комбурский листок». Думаете, доктора это убедило? Ничуть. Нет, наверное, можно вообразить, что док сумел переубедить своего друга и тот все же составил это проклятое завещание. Сел и в тот же вечер его написал, будь оно неладно.

– Джеймисон, – перебил его Меркаде, – Дональд Джек Джеймисон.

– Это он! – воскликнул Жоан.

– Убит сразу после того, как завещание было отправлено по почте нотариусу, – продолжал Меркаде. – Гнусное преступление: все его драгоценности и деньги были похищены в ту же ночь.

– Что выяснило американское следствие? – спросил Адамберг, повернувшись к лейтенанту с таким видом, словно ждал предсказания оракула.

– Оно зашло в тупик. Злоумышленников так и не нашли. И правда, тут есть над чем поломать голову. Он завещает свои капиталы Робику, и в ту же ночь его убивают. Вот досада!

– Жоан, ты и вправду в это веришь? Что добрый Дональд передумал? – поинтересовался Адамберг, продолжая что-то писать у себя в блокноте.

– Да ты что? Лично я верю Жафре. Остальные ничего не знают ни о суеверии, ни об убийстве дальнего родственника, но если в Лувьеке воцарилось недоверие к кому-нибудь, то его уже никто не развеет, даже сам президент. Ну вот, на этих грязных деньгах Робик и построил свое предприятие в Комбуре. Даже в самом начале это была не маленькая бельевая лавочка, а большой магазин. В нем продавалась бытовая техника, привезенная из Штатов. Людям это, конечно, понравилось. Американская аппаратура, еще бы! Потом из года в год его бизнес разрастался и превратился в гигантское предприятие, о котором вам известно.

Жоан взял паузу, осушил стакан и, поморщившись, покачал головой:

– Нет, я тоже никогда не верил в эту волшебную сказку. Тем более если ее рассказывает такой тип, как Робик. О, на вид он безупречный хозяин, крупный бизнесмен. Дорогая одежда в американском стиле, как будто прямо оттуда, разноцветные галстуки, золотые часы с браслетом, сигары – все, чтобы пустить пыль в глаза. Мы в Лувьеке такое не любим, в Комбуре тоже. Чуть не забыл: его зубы. В молодости они у него были не белые, неровные, торчали вкривь и вкось. В Штатах всегда так: приезжаешь уродом, уезжаешь красавцем. Ну, красавца из Робика не получилось, но новые зубы все же привели его в божеский вид.

– Что он собой представляет?

– Я видел его всего три раза, в Ренне, в шикарных ресторанах, куда меня приглашали на дегустации. Я слышал, как он разговаривает, сидя за столиком неподалеку. Этот тип всячески подчеркивает, что его не на помойке нашли. Отвратный. Критиковал все блюда, раздавал указания, жесткий, грубый, не из тех, кто рискнет зайти в мое заведение.

– Он навещает свою мать в Лувьеке? – спросил присоединившийся к ним Маттьё.

– Куда там! Нет, его мать раз в месяц садится в автобус и едет с ним пообедать. Думаю, он ей переводит деньги, потому что она стала жить получше.

– Ты знаешь кого-нибудь в Лувьеке, кто может быть с ним знаком? Близко.

– Никого, честно, никого. Я же тебе сказал: с тех пор, как он окончил лицей, ноги его в Лувьеке не было.

– Короче, этому Робику палец в рот не клади, – подытожил Адамберг.

– Даже близко не подноси, говорю ж тебе. Это еще не все, но мне пора готовить вам обед, а вечером надо накормить кучу людей. Я вас оставлю, чтобы вы могли без меня обсудить эту сволочь.

– Жоан, куча людей к ужину уже уедет! – крикнул изо всех сил Адамберг ему вслед: Жоан, направляясь на кухню, громко запел одну из своих арий.

– Это Люлли, – объявил Вейренк, входя в трактир в сопровождении остальных оголодавших лейтенантов.



Один за другим они сели за стол, а Адамберг тем временем записал сведения, добытые Меркаде, довольно скудные, но важные. Ничего подозрительного ни в финансовых операциях, ни в бухгалтерии предприятия. Зато прошлое Робика было туманным. После отъезда из Лувьека он управлял маленьким игорным клубом в Сете, недалеко от Монпелье, но с течением времени его образ жизни стал настораживать представителей власти. Они возбудили следствие, но оно не дало убедительных результатов, только взяли под стражу двух работников клуба, обвиненных в торговле наркотиками. Робик уверял, что ничего об этом не знает, однако в картотеке он отныне числился как «подозреваемый», без дополнительной информации. Как и в Лос-Анджелесе, куда он приехал вскоре после того, как покинул Сет, и где стал управлять салоном по продаже люксовых автомобилей. Какое-то время его подозревали в торговле крадеными машинами, но следствие было закрыто за отсутствием улик.

– Если Робик постоянно занимался незаконной торговлей и другими темными делами, он умеет прятать концы в воду, – заметил Маттьё, выслушав Меркаде. – Но это нам не поможет найти в Лувьеке того, кто имеет влияние на человека подобной закваски, достаточное для того, чтобы тот ему подчинился и организовал убийство. И почему именно доктора?

– Почему? Потому что его гибель была выгодна Робику, – пояснил Адамберг. – Он ждал случая убрать эту нависшую над ним черную тучу, эту скрытую угрозу, и повесить убийство на кого-нибудь другого.

– Какую угрозу? – спросил Беррон.

Адамберг, заглядывая в блокнот, кратко изложил коллегам то, что Жоан рассказал ему о Робике, вернувшемся из Штатов богачом, о наследстве, полученном от американца по имени Дональд Джек Джеймисон – Меркаде подтвердил его слова, – об убийстве, случившемся в день составления завещания – эту информацию Меркаде тоже подтвердил, – о дружбе доктора и американского миллионера, о визите Жафре в Лос-Анджелес – это подтвердил Жоан, – об уверенности Джеймисона в том, что завещание может накликать беду, о его категорическом отказе выразить последнюю волю и о попытке Жафре его разубедить, и, наконец, о том, как доктор недвусмысленно дал понять Робику, что очень хорошо знал Джеймисона и появление завещания крайне его удивило.

– Робик позеленел, – сообщил Жоан, метавшийся между кухней и баром, – доктор так мне и сказал: он позеленел.

– Теперь совершенно понятно, почему просьба убить доктора показалась Робику такой соблазнительной, – нахмурившись, произнес Вейренк.

– Завещание кто-нибудь проверял? – с подозрением спросил Маттьё.

– Конечно. Во-первых, лос-анджелесская полиция присвоила Робику статус подозреваемого, во-вторых, Джеймисон стал жертвой ночного нападения и лишился жизни сразу же после того, как его завещание было отослано почтой нотариусу. Священный почтовый штемпель непогрешим. Американские копы не глупее нас с вами, они сложили два и два. Но завещание было признано подлинным.

– Но ведь если Жафре и Джеймисон так крепко подружились, наш доктор уж точно пытался его урезонить.

– Он так и сделал, – подтвердил Жоан. – Доку были чужды любые суеверия.

– Может, у него получилось и со временем миллионер передумал, причем по своей воле, – продолжал Маттьё. – В таком случае мотива у Робика нет и история с американцем нам совершенно неинтересна.

– Ничего подобного, она очень даже интересна! – крикнул Жоан с порога кухни. – Если бы доктор сумел убедить своего друга, разве стал бы он утверждать, что завещание – подделка? И вообще, почему Дональд вдруг отписал все свое имущество «двоюродному брату двоюродного брата»? Почему, например, не оставил его на благотворительность?

– Прежде чем волноваться по поводу Робика, я нанесу визит его секретарше, – сказал Адамберг. – У нас пока нет уверенности, что письмо было адресовано ему.

– Это правильно, – согласился Маттьё.

Глава 25

Адамберг позвонил Эстель Берту и представился. У нее был молодой и очень «сердечный» голос. Адамберг без конца повторял это слово, надеясь, что оно заставит всплыть на поверхность связанную с ним мысль, пусть и не самую важную, но строптивая мысль не желала подниматься с илистого дна.

– Ну что вы, комиссар, я с радостью сделаю для Лувьека все, что смогу. Что вас интересует?

– Почту «Вашего дома» получаете вы?

– Ну да, – удивленно ответила она. – Впрочем, не я одна. Почтой мы занимаемся вчетвером, прежде всего, конечно, электронной, но за пришедшие по почте письма отвечаю я, правда, их совсем немного.

– Вы не помните, не получали ли вы в пятницу несколько необычный конверт? Белый, надписанный крупным почерком густыми чернилами, и…

– …с еще одним конвертом внутри, – подхватила она. – Прекрасно его помню.

– Вы можете мне сказать, как выглядел второй конверт?

– Тоже белый, с такой же крупной надписью, и очень необычный: он был запечатан воском от свечки!

– На печати был какой-нибудь знак?

– Очень простой: три перекрещивающиеся между собой линии, и все. Что-то вроде звездочки или снежинки.

– Они были начерчены от руки?

– Да, наверное, линейкой или спичкой. Без заморочек.

– Вы помните, кому оно было адресовано?

– Это просто. Оно было адресовано шефу, месье Пьеру Робику.

– Письма вашего хозяина открываете вы?

– Конечно, он не может сам разгребать этот ворох бумаг. Но на втором конверте, слева вверху, было написано и подчеркнуто: «Лично», и чуть ниже «Конфиденциально».

– И часто ему приходят такие письма?

– Нет, редко. Те, кто пишут ему «лично», отправляют письма на его домашний адрес. Но его знают немногие, а те, кто знают, наверняка пишут на его личный мейл: здесь он никому не известен.

– Итак?

– Итак, второй конверт я открывать не стала и сразу же отнесла ему.

– Понятно. А первый конверт? Вы его выбросили?

– Да, он ведь был уже не нужен.

– Как вы думаете, где он может быть сейчас?

– В специальном контейнере для бумаги. Вчера у уборщицы заболело горло, погода такая неустойчивая, сегодня она взяла отгул. Так что конверт, скорее всего, еще здесь.

– Можно мне его забрать?

– Да, но это всего-навсего внешний конверт. Хотя у вас, наверное, есть причины. Если вы настаиваете, я пороюсь в мусоре.

– Спасибо, мадам Берту. В котором часу мне можно за ним зайти?

– В пятнадцать часов. Это вас устроит? Мой офис на восьмом этаже, по коридору налево, комната 837.

– Могу я попросить до моего прихода никому ничего не говорить?

– Ну конечно, – немного изумленно ответила секретарша. – У вас ведь есть на то причины, – повторила она.

Адамберг вернулся в зал, где команда заканчивала обедать.

– Наш приятель действительно отправил письмо лично Пьеру Робику.

– А почему не на его собственный адрес?

– Может, чтобы лишний раз не рисковать. Вдруг кто-нибудь из членов семьи вскроет конверт? Или у него просто нет его домашнего адреса. По словам секретарши, его вообще мало кто знает. Я еду на встречу с ней, поговорим, когда вернусь.



Трактир стал заполняться гостями, Жоан перестал петь и начал накрывать столы.

– Он настоящий мастер, – заметил Вейренк.

– В кулинарии? – уточнил Беррон.

– В музыке. Хоть он и взял несколько фальшивых нот в конце фразы, но не испортил Люлли. Вы великолепно пели, Жоан, – сказал лейтенант, поймав его, когда он пробегал мимо.

– Спасибо, – просияв, ответил Жоан.

– Скажите, Робик женат?

– О да. Поговаривают, что они не ладят.

– Вы не знаете почему?

– Это мне неизвестно, но я уверен, что не хотел бы быть на месте его жены. Я вас оставлю, лейтенант, а то тут скоро станет жарко.



Молодая женщина с улыбкой ждала комиссара, помахивая конвертом.

– Вот он, – сказала она. – Я его положила в пакет, потому что, насколько я знаю, так делают полицейские.

– Спасибо, Эстель, – ничего, если я буду обращаться к вам по имени? Это то, что нужно. Вы ведь, наверное, знаете, есть ли у вашего шефа водитель?

– Конечно, он постоянно куда-то ездит и никогда не говорит куда. Хмм, водитель… Я бы сказала, скорее телохранитель.

– Почему?

– Потому что он вооружен. Что-то я разговорилась, комиссар, это от скуки, захотелось с кем-нибудь пообщаться. Просто я никогда не видела, чтобы хозяин мебельного магазина нуждался в вооруженной охране.

– Честно говоря, я тоже. А с этим водителем можно увидеться? Он разговорчив?

– Тот, что был раньше, любил поговорить – по мнению начальства, даже слишком любил, и его уволили. Хозяин нанял другого, и из него вы ничего не вытянете. Он нем как рыба.

– А если все-таки попытаться?

– Вы меня не поняли. Я имела в виду, что он немой, а это значит, что он в прямом смысле немой, физически. Если бы хозяин его нанял из великодушия, я бы поняла, но ему несвойственно великодушие. Из-за всего этого я и собираюсь уйти отсюда, когда найду другую работу.

– Вы не ладите с хозяином?

– С ним никто не ладит, и это ни для кого не секрет. Он грубый и очень высокомерный. Но самое неприятное, и я это вижу, он плохо управляет предприятием. Не проверяет заказы и поставки, и нам зачастую привозят некачественные товары. Нам поступает множество жалоб. Можно подумать, что, как только он добился успеха, ему все стало до лампочки. А за это должны расплачиваться его работники.



Когда Адамберг вернулся в трактир, его коллеги, слегка повеселевшие, по-прежнему сидели за столом. Разговоры моментально стихли, и все лица разом повернулись к комиссару.

– У меня неплохой улов, – объявил Адамберг. – Я получил внешний конверт, а значит, у нас есть образец почерка. Меркаде, в окрестностях есть графолог?

– Только в Ренне, – сообщил лейтенант после короткой паузы. – Но если вы позволите… Прежде чем поступить на службу в полицию, я целый год занимался графологией, сильно ею увлекался. Может, мне удастся помочь?

Адамберг положил перед ним конверт. В напряженной тишине Меркаде долго изучал адрес, делая какие-то пометки.

– Я бы сказал, – наконец произнес он, – что это человек действия, сильно привязанный к прошлому и почти не смотрящий в будущее. Хорошо видны следы его школьного образования, он пишет буквы так, как его научили, не придавая им «взрослое» начертание. Тем не менее перед нами не смирный ребенок: острые углы букв «M» и «И», верхняя перекладина буквы «Т» с засечками указывают, как говорят специалисты, на склонность к агрессии. Такого доставать – себе дороже. Наконец, удлиненные буквы и в особенности высокие заглавные свидетельствуют о его стремлении самоутвердиться и, несомненно, об отваге. Величина буквы «Я» говорит о том, что он сосредоточен на собственной персоне. Но при этом – внимание! – все особенности настолько бросаются в глаза, что, по моему мнению, перед нами сознательно и очень умело измененный почерк.

– А значит, он нам ничем не поможет.

– Немного поможет. Почерк, даже сильно измененный, все равно сохраняет отпечаток личности автора. Он мог написать буквы очень крупно, наклонить их влево, но не сумел укротить свою букву «Т» с крючками-засечками.

– Секретарша мне призналась, что хочет уйти из фирмы: хозяин в сопровождении вооруженного немого водителя болтается где-то по вечерам, а за качеством поставок не следит. По ее мнению, он не занимается делами предприятия. И он так груб, что работники, все как один, терпеть его не могут.

– Когда пойдем к нему в понедельник, повеселимся, – сказал Маттьё.

– Почему в понедельник, Маттьё? Прямо сегодня.