– Конечно.
– А что будет с Даниным?
– Да выпустят вашего Данина! Утром. Пусть задачки решает.
– Спасибо. Это его стихия.
– С вашей легкой руки я тоже в нее окунулся. Не дают покоя проклятые выключатели и лампочка. Даже с Даниным о них поговорил.
– А он?
– Ответ зажал. Но утверждает, что дал подсказку.
– Какую?
– Взглянуть на лампочку недостаточно, надо войти в комнату.
– Уже горячее. Теперь вы догадались?
– Пока думаю, – помялся старший лейтенант.
– Вы мыслите – значит, вы существуете! Это слова Декарта, в честь которого я назвала своего кота.
– Декарту, наверное, приятно.
Вишневская услышала, как Стрельникова окликнул настойчивый женский голос.
– Не буду вас больше задерживать, – поспешила попрощаться учительница. – Спасибо, Виктор.
Валентина Ипполитовна положила трубку, несколько раз задумчиво щелкнула выключателем настольной лампы, и некоторое время сидела в темноте. Как всё просто у милиции: нашли отпечатки – схватили одного, определили отмычку – ищут другого. А непонятная теорема – это ребячья забава, которую надо сбросить со счетов.
После долгого дня уставшей женщине захотелось принять душ. Она прошаркала в ванную, разделась и подставила лицо под теплые колющие струи. Глаза блаженно зажмурились. И сразу вспомнилась зловещая картина. Она увидела букву \"Ф\" на грязном полу под рукой погибшей Софьи Евсеевны.
Ф! Если в квартиру пробрался некто Коршун, то причем здесь Ф? Почему умирающая женщина пишет эту букву? Что она хотела сказать? Эта деталь никак не вяжется с версией следствия.
Теплые струи успокаивали. Равномерный шум воды приводил мысли в порядок.
Допустим, Ф – первая буква имени убийцы. Тогда кто? Феликс Базилевич? Это самый старый и, по сути, единственный друг Константина. И в школе, и в университете, и в первые годы научной работы они всегда были рядом. Инициатива шла от Феликса. Константин бы мог обойтись без него, а Феликс – нет. Конечно, Базилевич использовал гениальные способности друга, но и помогал ему во многих практических вопросах. Он публиковал совместные статьи, подсуетился на счет ускоренной защиты диссертаций. Испытывал ли он зависть к гениальным решениям Данина? Валентина Ипполитовна помнила болезненный взгляд юного Феликса, когда Костя опережал одноклассника на школьных олимпиадах. Но этим всё и ограничивалось. Никаких внешних проявлений или несдержанных выходок Базилевич себе не позволял.
А ревность? Могла ли она послужить причиной трагедии? Базилевич со школьных лет навязчиво ухаживал за Татьяной Архангельской, но она выбрала Данина. Возможно, он затаил обиду. Хотя несколько лет назад он сполна отыгрался. Феликс увел жену Константина, но это не сильно изменило их отношения. Татьяна сама сделала сложный выбор и женской хитростью, помноженной на обаяние, сумела сохранить приятельские отношения всей троицы. Феликс всегда был вхож в дом Даниных. Его хорошо знала Софья Евсеевна и конечно не опасалась школьного друга своего сына. Она могла сама впустить его в квартиру. Хотя нет. Дверь открыли отмычкой. Эта деталь как-то не вяжется с Базилевичем.
Кто еще на Ф? Михаил Фищук? Он на несколько лет моложе Данина, сошелся с Константином в университете. Влюбленный в математику Фищук обожал Данина, носился с его работами, готов был во всём помогать своему кумиру. Они подружились, когда после неудачной попытки доказательства теоремы Ферма Фищук с энтузиазмом бросился исправлять просчет Данина. Ему это не удалось, но Константин оценил поддержку молодого человека. Фищук не раз бывал в его квартире, особенно часто после ухода Базилевича из института. Софья Евсеевна должна была его запомнить.
Валентина Ипполитовна пожалела, что толком не побеседовала с Фищуком сегодня. А всё из-за Лёвы Амбарцумова. Он заявил о большой стоимости статуэток, сбив ее тем самым с первоначальной версии.
Густая пена ароматного геля, подгоняемая горячей душевой водой, нехотя сползала по телу женщины. В какой-то момент Валентине Ипполитовне послышался одиночный стук в дверь, словно кто-то задел тонкую перегородку чем-то твердым. Она отвела шипящие пучок струй в сторону. Нет, этого не может быть. Она одна в запертой квартире. Ей показалось.
Мысли вернулись к Лёве Амбарцумову. Как хорошо он разбирается в антиквариате: цены, заводы, клейма. А ведь и в школу он приносил какие-то дефицитные диски, кассеты, плэйеры и продавал их одноклассникам. Его даже шутливо звали – наш Фарцовщик.
На бывшую учительницу нахлынуло волнение. Фарцовщик! Тоже на Ф!
Софья Евсеевна вполне могла запомнить Лёву под таким прозвищем, школьные клички очень живучи. Амбарцумов приходил к ним на квартиру два года назад, и она знает, как он выглядит сейчас. А что, если статуэтки – только хитрая уловка, возможность сбить следствие на ложный путь? Или маленький довесок к основной ценности? Да и стоимость их известна лишь со слов Амбарцумова.
Валентина Ипполитовна отключила душ, ступила на мягкий коврик и потянулась за широким полотенцем. В наступившей тишине она отчетливо услышала в глубине квартиры легкое покашливание. Женщина вздрогнула, судорожно прижала полотенце к груди. Она глядела в запотевшее зеркало и видела там размытый силуэт. Ей показалось, что фон в мутном зеркале темнеет. Холод пробежал по ее спине. На мокром теле мгновенно проявились гусиные пупырышки. Кто-то открывает дверь в ванную!
Она обернулась и обеими руками схватилась за дверную ручку. Полотенце свалилось на пол. Женщина тянула ручку на себя, боясь, что дверь откроется. Многоликий страх, как осьминог, накинулся на нее. Она испугалась за свою жизнь, ужаснулась факту присутствия незнакомца в своей квартире, и боялась оказаться перед ним голой. Через минуту последнее обстоятельство пересилило.
Валентина Ипполитовна накинула халат, туго завязала ремешок, сжала похолодевшими пальцами фен с ручкой, выставив его перед собой словно фантастический пистолет. Что делать? Отсидеться в ванной или подсмотреть, что творится в квартире?
Она прислушалась. Тишина. Шагов и кашля больше не слышно. Лишь капает по эмалированной ванне не полностью закрытый кран. Валентина Ипполитовна осторожно надавила на рукоять дверной защелки. Но дверь не поддалась! Это по-настоящему рассердило женщину.
Страх был отброшен. Она с силой затрясла рукоять и заколошматила в дверь. В квартире раздался звон разбитого стекла и торопливые шаги. Валентина Ипполитовна от возмущения, что кто-то хозяйничает в ее квартире, выкрикнула \"Ах, так!\" и затормошила хлипкую дверцу с такой силой, что казалось, она вот-вот вывалится вместе с коробкой. От безудержной тряски за дверцей что-то шлепнулось, и она открылась. На полу валялся стул, подпиравший ручку.
Валентина Ипполитовна оказалась в коридоре. И вновь страх парализовал ее тело. Темная квартира показалась неведомым опасным хищником. Учительница собралась с силами, чтобы сделать несколько шагов к выключателю, как вдруг из ее комнаты выскочил человек в капюшоне.
На секунду он замер и повернулся к ней.
27
1963 год. Стэнфорд – Принстон. США.
Молодой преподаватель Стэнфордского университета Пол Коэн ощущал крайнюю степень возбуждения. Его покалывало изнутри, мышцы нервно сжимались, глаза искрили, он не мог усидеть на месте. И тому была весомая причина. Пол первым в мире доказал то, что долгие годы не удавалось никому.
Более тридцати лет назад корифей математической логики Курт Гёдель предсказал, что существуют утверждения, которые невозможно ни доказать, ни опровергнуть. И вот это мрачное для всех ученых пророчество сбылось. До сегодняшнего дня теорема о неполноте Гёделя оставалась изысканной логической абстракцией, но теперь перед Коэном лежало строгое доказательство, что одну из кардинальных проблем математики, которые великий Гильберт сформулировал на рубеже двадцатого века, невозможно решить.
Это результат являлся новой вехой в истории науки. Однако не слишком радостной. Отныне человечеству придется признать, что в мире есть неразрешимые проблемы. Неразрешимые ни сейчас, ни когда-либо в будущем!
Первым, с кем Пол Коэн решил поделиться своим открытием, был, конечно же, Курт Гёдель. Тот, кто вдохновил молодого математика на кропотливое исследование, должен был получить подтверждение своего гениального предвидения из первых рук.
Пол Коэн поспешил в аэропорт Сан-Франциско. Винтокрылый \"Боинг\" за несколько часов перенес его с Западного побережья США на Восточное. И вскоре сигарообразное оранжевое такси въехало в известный на весь мир университетский городок Принстон.
Дверь профессорского домика открыла озабоченная жена Гёделя Адель, с которой Пол созвонился из аэропорта. Она предупреждала, что Курт нездоров, но только сейчас Коэн услышал страшный диагноз: паранойя. Курт Гёдель, сохранивший ясный математический ум, маниакально опасался отравления. Он доверял только своей жене.
Долгожданная для Пола Коэна встреча началась и завершилась в одно мгновение. Скрипучая дверь профессорского кабинета приоткрылась, оттуда высунулась сухая ладонь, выхватила рукопись Коэна и тут же исчезла. Ошеломленный Пол не успел даже разглядеть Гёделя. Дверь с шумом захлопнулась. Адель смущенно пожала плечами, давая понять гостю, что на сегодня аудиенция закончилась.
Весь следующий день Пол Коэн пребывал в неведении: поймет пожилой Гёдель его статью или нет? Вечерний звонок Адель развеял его сомнения. Гёдель любезно приглашал Коэна на чаепитие. Учитывая манию профессора, это был совершенно удивительный жест доверия.
Беседа между двумя математиками началась неожиданно.
– А что, если теорема Ферма тоже недоказуема? – задал вопрос Гёдель и тут же рассмеялся сухим смехом, больше похожим на мелкий кашель. – Это многое бы объяснило в ее трехсотлетней истории. Не так ли?
– Я знаю, что с помощью современных электронно-вычислительных машин…
– Сколько месяцев потратили Эйлер и Гаусс впустую! – продолжал смеяться Гёдель. – А Коши? Как бедняга старался. Десять лет – и безрезультатно!
– Благодаря электронно-вычислительным машинам теорему Ферма доказали для всех степеней вплоть до пятисот, – поспешил высказаться Коэн.
– Да хоть до миллиона! – Гёдель оборвал смех и неприязненно спросил: – Разве вы не знаете, что бесконечность всегда больше любого целого числа?
– Конечно, профессор, – кивнул Коэн.
Однако ответ Гёделя не убедил. Он с пугливым недоверием смотрел, как собеседник протягивает руку за чаем, ведь рядом стояла его личная чашка! Дальнейшая беседа не заладилась. Гёдель подозрительно следил за каждым движением Коэна и всё дальше отодвигался от общего столика. К продуктам он больше не притронулся.
– Как вы находите мою работу, профессор? – попытался разрядить гнетущую обстановку Пол Коэн. – Она блестяще подтверждает вашу знаменитую теорему о неполноте.
– Да, – хмуро ответил Гёдель, не поднимая взгляда от стола.
– Не всё в математике можно доказать.
– Не только в математике, – пробурчал пожилой ученый и удалился в свой кабинет.
Хлопнула дверь, со скрежетом провернулся ключ в замке. Подоспевшая Адель постаралась сгладить неловкость.
– Вы ему очень понравились, Пол.
Коэн растерянно улыбался.
Слова маститого ученого о теореме Ферма надолго врезались в память молодого Пола Коэна. А вдруг, эта теорема действительно недоказуема, и тысячи математиков сотни лет напрасно бьются над ее решением? А если гениальный Ферма это знал? Тогда Великая теорема превращается в самый грандиозный розыгрыш тысячелетия! Ученые, не покладая сил, стремятся достичь невозможного. Они спешат к оазису, который неизменно оказывается миражом! И конца этой драме не видно.
Годы спустя, когда с помощью быстродействующих ЭВМ было показано, что теорема Ферма справедлива для всех степеней вплоть до миллиона, Коэн продолжал убеждать коллег, что это нисколько не приблизило ученый мир к полному доказательству. В миллионе всего шесть нулей, а в числе гугол – сто. Гугол превосходит количество всех микрочастиц в известной нам части вселенной. А число гуголоплекс, десять в степени гугол, невозможно записать, если всю материю вселенной превратить в бумагу и чернила. Но даже гуголоплекс ничто по сравнению с бесконечностью. Всегда существует вероятность, что есть некое еще большее число, при котором Великая теорема неверна.
С ним, конечно, соглашались. Скептики искали неуловимый контрпример, опровергающий утверждение Ферма. А математики-оптимисты вступали в битву за полное доказательство, не допуская мысли, что Великая теорема Ферма, возможно, попадает в категорию неразрешимых проблем человечества, предсказанных Гёделем.
Сам Курт Гёдель, принимавший пищу только из рук жены, скончался вскоре после ее смерти от недоедания.
28
Зловещий вид грабителя в собственной квартире заставил женщину окаменеть. Она даже не могла крикнуть, чтобы позвать на помощь.
Но встреча продлилась лишь мгновение. Незнакомец метнулся к входной двери, распахнул ее и с топотом ссыпался вниз по лестнице.
Валентина Ипполитовна привалилась к стене и некоторое время с трудом переводила дух. Через пару минут она осторожно заглянула в свою комнату и включила верхний свет. На полу среди бумаг валялась настольная лампа. Осколки разбитого плафона разлетелись по углам комнаты. Все ящики стола были выдвинуты, их содержимое переворошено.
Закрыв входную дверь на цепочку, чего никогда ранее не делала, Валентина Ипполитовна вернулась в комнату и навела порядок. Вскоре ей стало ясно, что непрошенный гость похитил все рукописи Данина и старую книжку о теореме Ферма.
Учительница задумчиво опустилась в кресло и прошептала:
– Все-таки дело в Великой теореме.
Она подумала, что предсмертная буква Ф перевешивает какую-то сомнительную отмычку. Не зря она беседовала с бывшими коллегами Данина и демонстрировала им его рукописи. Кто-то клюнул на ее приманку. И этот кто-то виновен в убийстве матери Константина. Теперь она знает, что его зовут на букву Ф, и он кашляет.
Она вспомнила сутулую фигуру Фищука. По комплекции он похож на того, кто промелькнул в коридоре. И свитер на нем был с высоким воротом. Фищук стремился прикрыть горло от простуды!
Валентина Ипполитовна схватилась за телефонную трубку. Первым ее желанием было позвонить Виктору Стрельникову и попросить срочно навестить Михаила Фищука. Но, вспомнив самоуверенный тон старшего лейтенанта, его нежелание продолжать беспочвенные разговоры о теореме Ферма, учительница набрала домашний номер Татьяны Архангельской.
– Танечка, добрый вечер. Я не поздно?
– Ну, что вы, Валентина Ипполитовна.
– Мне нужен домашний телефон Михаила Фищука.
– А что случилось? – уловив тревогу в голосе учительницы, поинтересовалась Татьяна.
– Потом расскажу. Мне нужно срочно проверить, дома он или нет.
– Я не знаю его домашний. Мы с ним почти не общаемся.
– Спроси, пожалуйста, Феликса.
– А его еще нет. Бизнесмен – самая вредная профессия. У них совершенно ненормированный рабочий день. Может явиться за полночь, а чуть свет уже умотать, – горько пошутила Татьяна. – Мне кажется, у меня где-то лежал список мобильных телефонов сотрудников института. Я поищу?
– Да, я подожду.
\"Как же узнать, где он? – терялась в догадках Валентина Ипполитовна. – Если он дома, то у него стопроцентное алиби. Ох уж эти современные электронные штучки. Они только помогают преступникам\".
– Нашла! – появился в трубке радостный голос Архангельской. – Диктую.
Валентина Ипполитовна записала номер, однако попросила:
– Таня, будет лучше, если ты сама ему позвонишь.
– А что я ему скажу?
– Скажи, пусть срочно переключит телевизор на пятый канал. Там про ваш институт показывают.
– Да? Я сейчас тоже включу.
– Нет. Танечка, ты сначала позвони, а трубку городского не клади. Я тебя очень прошу.
В динамике отчетливо брякнуло – трубку опустили на столешницу. В отдалении, словно из-за стены, послышался голос Татьяны. Потом она вернулась к телефону и потерянно сообщила:
– Я дозвонилась и сказала всё, что вы просили.
– И что он?
– Ответил, что ему это не интересно и отключился.
– А ты слышала какой-нибудь фон?
– По-моему нет.
– Может, он шел по улице или ехал в машине?
– Я не прислушивалась. Мы очень коротко поговорили. Но голос его звучал четко. Что случилось, Валентина Ипполитовна? Зачем мы ему звонили?
– Это мои старческие причуды, – раздосадовано ответила Вишневская. – Не обращай внимания.
– По какому каналу передача о нашем институте? По пятому?
– Уже закончилась. Это был короткий репортаж.
Вишневская распрощалась с бывшей ученицей и задумалась. Михаила Фищука проверить не удалось, но она теперь знает, что Феликс Базилевич отсутствовал дома. А как у него со здоровьем? Валентина Ипполитовна нажала кнопку повтора номера на телефонном аппарате.
– Это опять я, Танечка. Забыла посоветоваться, чем лучше лечить простуду? Если мучает кашель.
– Ой, да зайдите в аптеку, там порекомендуют. Сейчас много разных таблеток.
– А ты, что покупаешь?
– Мне помогает \"Коделак\". Недавно принимала.
– И Феликсу он подходит?
– Он предпочитает чай с медом и коньяком. Причем чай и коньяк в одинаковых пропорциях. Сегодня специально для него свежий мед купила.
– Неужели в теплой Испании простудился?
– Это летом там тепло. А сейчас октябрь. Сунулся в море, вот и покашливает.
– Сильно?
– Да так, слегка. Вот сегодня выпьет ударную дозу, глядишь, к утру и пройдет.
– Мне такой способ вряд ли осилить. Попробую \"Коделак\". Спокойной ночи, Танечка. Извини за беспокойство.
Учительница медленно опустила трубку. Итак, Феликса не только нет дома, у него еще и кашель.
Ей вспомнилось вчерашнее посещение больного Ефима Здановского. Кашлял ли он во время встречи, она не помнит. А вот что жена назвала его Фимой – это точно! Тоже на букву Ф! Как же она об этом сразу не догадалась.
Валентина Ипполитовна откопала в сумочке листок с телефоном Здановского. Он вчера его записал и просил звонить в случае необходимости. Учительница математики, чувствуя себя заправским сыщиком, уверенно набрала домашний телефон Здановского.
– Алло. Ефим Аркадьевич? – спросила Вишневская в ответ на неразборчивое бурчание.
– Да. Это я. Добрый вечер, Валентина Ипполитовна.
– Ой! Узнали. А я нашла вашу записку с телефоном, хотела переписать в записную книжку, а потом засомневалась. Вы это или не вы. Такой почерк неразборчивый.
– Это я, Валентина Ипполитовна. Вы хотели попросить меня помочь разобраться с рукописями?
– Пока рано. Я сначала сама всё рассортирую. Да и Константина завтра отпустят.
– Данина выпускают?
– Он же не виновен. Там какого-то вора-домушника нашли. Говорят, он – убийца.
– Я так и думал. Данин все-таки математик.
\"Вчера вы говорили о нем совсем по-другому\", – припомнила Вишневская и решила уточнить важный момент.
– Константин переживет этот ужасный стресс, а вот его маму уже не вернуть. Вы ее знали?
– Немного, – коротко ответил Здановский и замолчал.
– Извините за беспокойство, Ефим Аркадьевич. Теперь я навела порядок в записной книжке. Вы, кстати, выздоровели?
– На работу вышел.
– А у меня кашель вчера объявился. Не от вас ли заразилась?
– Я вас к себе не звал. Да и не кашляю я уже.
\"Действительно, ни разу не кашлянул. И находится дома\".
– Я пошутила. – Вишневская кашлянула и попрощалась.
Положив трубку, она взглянула на часы.
\"А ведь он мог успеть дойти до своей квартиры, пока я прибиралась в комнате и разговаривала с Татьяной. Проживает Здановский совсем недалеко\", – подумала Валентина Ипполитовна и пригорюнилась.
Однозначный вывод о загадочной букве Ф сделать не получалось.
29
Наутро после дерзкого визита грабителя Валентина Ипполитовна Вишневская все же решила позвонить Стрельникову. В течение практически бессонной ночи у нее было достаточно времени, чтобы как следует всё обдумать. И вот к каким выводам она пришла.
Проникновение в ее квартиру не могло быть случайным. Оно не походило на обычное ограбление, которое совершается в отсутствии хозяев. В ванной комнате ее дореволюционной квартиры имелось окошко. Квадратный дворик позволял из противоположного парадного разглядеть сквозь занавеску силуэт хозяйки. Кто-то подкараулил удобный момент и заметил, что она зашла в ванную и начала мыться. Шум воды заглушал все звуки из комнаты. Преступник посчитал, что у него достаточно времени на осуществление своего плана.
Какого?
Раз он зашел в кабинет и рылся в бумагах – материальные ценности его не интересовали. Древних карт с обозначением зарытых кладов у нее нет. Остается одно. Кому-то срочно понадобились рукописи Данина, о которых она специально трезвонила весь предыдущий день!
Ее план сработал! Преступник клюнул на приманку!
Но как же она опростоволосилась. Ведь можно было установить обычную видеокамеру в комнате. Договориться с милицией об обработке бумаг несмывающейся краской. А если к этому прибавить профессиональную засаду, то убийство уже было бы раскрыто!
Валентина Ипполитовна не сомневалась, что убийство Софьи Даниной и ограбление ее квартиры – звенья одной цепи. Убийца не получил всего, на что рассчитывал, в бумагах Данина. Прослышал, что часть рукописей Константин передал бывшей учительнице, и пожаловал к ней. Он не хотел ждать. Константина Данина вот-вот выпустят. Зная его характер, от него можно ожидать чего угодно. Он может сжечь свои рукописи или зашифровать их так, что их никто не разгадает.
Преступник проник в ее квартиру без взлома. Значит, как и в первом случае, у него были отмычки. На этом основании в милиции сделали вывод, что действовал профессионал. И даже вычислили какого-то Коршуна. Но вор-рецидивист вряд ли знает особенности характера Данина и тем более не разбирается в математике.
У Валентины Ипполитовны окрепла уверенность, что к ней пожаловал один из бывших коллег Данина, с которыми она встречалась вчера.
Но кто из них?
Женщина по очереди перебирала в памяти каждого, взвешивая имеющиеся против них подозрения.
Ефим Здановский. Явно обижен на Данина и проявил несомненный интерес к сообщению о его рукописях. Накануне болел, а значит, может кашлять. Погибшая Софья Евсеевна могла знать его, как Фиму. Отсюда предсмертная буква Ф. На время убийства у него нет алиби. Всю первую половину дня он потратил на закрытие больничного листа. Районная поликлиника неподалеку. Даже если его там видели, то вряд ли вспомнят точное время, и он сможет утверждать то, что ему выгодно. Здановский вчера оказался дома во время ее звонка, но позвонила она ему в последнюю очередь, хотя живет он рядом. И еще одно обстоятельство не в его пользу. Здановский проживает в этом районе с детских лет и хорошо знает местные дома. Он легко мог вычислить расположение окна в ее ванной комнате по адресу квартиры.
Вирджиния Эндрюс
Левон Амбарцумов. Уверен, что Константин своей ненужной добродетелью исковеркал его судьбу. До сих пор не простил за это. В школьные годы Лёву звали Фарцовщик. Мать Данина это знала. В математике разбирается, хотя вчера во время встречи демонстрировал полное равнодушие к теореме Ферма. Ему Вишневская даже не стала звонить. Грабитель в капюшоне показалось ей худощавого телосложения. Левон все-таки полный. Да и с работы во время убийства, говорят, он не отлучался.
Врата рая
Михаил Фищук. Одно время, после ухода Феликса из Института математики, он зачастил в квартиру Даниных. Во время убийства мог отсутствовать в институте. Худой, в теплом свитере, прикрывающем горло. Имел болезненный вид, следовательно, мог кашлять. Не до конца ясно, где он был вчера вечером. Ответил грубо. Но есть существенное обстоятельство в его пользу. Он обожал Данина и боготворил его гениальность. Он всегда самозабвенно стремился помогать Константину и находил в этом болезненное удовольствие.
И, наконец, Феликс Базилевич. Самый старый друг Данина. Со школьных лет завидовал ему, но тщательно скрывал это. Лишь изредка, когда он терял контроль над собой, его выдавали глаза. Целеустремленный, практичный. Его никогда не пугали трудности или риск. Ушел в бизнес, хотя, конечно, мечтал многого добиться в математике. Где был вчера вечером – неизвестно. Вишневская припомнила, что Татьяна весьма настойчиво спрашивала ее, какие именно рукописи передал ей Данин. Возможно, это был вопрос Феликса. А ведь он успевал доехать из аэропорта до квартиры Даниных к моменту убийства, если воспользовался метро.
ЛЮК, НАВЕРНОЕ, НАХОДИТСЯ СЕЙЧАС В ОКРУЖЕНИИ СОКУРСНИЦ, хорошеньких, здоровых, счастливых девушек… девушек, которые могут ходить и смеяться и веселиться с ним. Может быть, он задержался и не приехал навестить меня потому, что ему было невыносимо видеть меня такой, какой я стала. Но я удивила бы его: я бы выглядела более сильной, более здоровой и я была бы более здоровой…
Метро!
Валентину Ипполитовну осенило. На всех станциях установлены камеры видеонаблюдения! Их информация записывается. Допустим, что Феликс приезжал к Даниным в то утро. Тогда его должны были зафиксировать камеры на выходе из ближайшей станции метрополитена. Достаточно проверить получасовой интервал в день убийства, начиная с десяти утра! Если Базилевича на записях нет, тогда можно будет снять с него подозрения. Но если он там присутствует, ему придется ответить на ряд нелегких вопросов.
Когда я думала о нем, я обняла себя руками, воображая, что он возле меня, накручивает на свои пальцы мои волосы, его глаза почти касаются моих, когда мы призывно глядим друг на друга и испытываем страшные мучения от взаимного желания и в то же время от запрета на любовь…
Вишневская дождалась часа, когда Виктор Стрельников должен был наверняка появиться на службе, и набрала номер его рабочего телефона.
Такие мысли о нем согрели мое тело, и оно вновь почувствовало в себе жизнь. Я рассудила, что если призванный моим воображением облик любящего меня Люка произвел на меня такое прекрасное воздействие, то, конечно, не все так уж плохо. Рядом с Люком я выкручусь из этой трагедии…
– А-а, опять вы, – ответил оперативник, узнав голос бывшей учительницы. – Здравствуйте, Валентина Ипполитовна.
– Доброе утро, Виктор.
Я обвела взглядом свою пустую комнату. Мне были слышны голоса людей, ходивших на нижнем этаже. Дверь в комнату была закрыта. Порыв ветра просвистел через полоски шторы. Затем все снова затихло.
– Хотите поблагодарить за Данина? Так это не я, а следователь прокуратуры подписал бумаги на его освобождение.
– Костю отпустили? – обрадовалась Вишневская.
О Люк, что могло удержать тебя, и ты не сдвинул горы, чтобы увидеть меня?..
– Я же обещал. Сейчас подвезут документы, и вашего лучшего ученика выпустят на свободу.
– Это хорошая новость. Но я вынуждена вам рассказать плохую.
– Что случилось?
Эта история является вымыслом.
– Вчера поздно вечером в мою квартиру проник убийца!
Имена, характеры, места и события рождены воображением автора.
– Так сразу и убийца? – удивился милиционер.
– Конечно! Тот же самый, что и в квартиру Даниных.
Любое сходство — совершенно случайно.
– Расскажите поподробнее.
– Я была в ванной, принимала душ. Вдруг слышу, кто-то кашляет. Прямо за стенкой! Я перепугалась, решила затаиться. Потом разбилась моя настольная лампа. Для меня это реликвия! Она прошла со мной все годы учебы и работы в школе. Этого я не могла стерпеть. Выскочила из ванной и заметила человека, выбегающего из квартиры. Лица я не разглядела, он был в капюшоне. А в комнате – осколки плафона и разбросанные бумаги!
ПРОЛОГ
– Вы вызывали милицию?
– Нет. Не хотела вас беспокоить, а остальным пришлось бы слишком многое объяснять. У меня были подозрения, и я решила их проверить.
Сколько я себя помню, единственным человеком, с которым я могла поделиться сокровенными секретами, был Люк Кастил-младший. Я чувствовала, что живу только тогда, когда он находился рядом, и в глубине сердца знала, что и Люк испытывает то же самое, хотя никогда даже не осмеливался говорить об этом. Мне хотелось смотреть на него без конца, глядеть не отрываясь в его мягкие темно-сапфировые глаза и говорить ему о своих чувствах. Но такие слова были запретными: Люк являлся моим сводным братом.
– Погодите. Входная дверь была вскрыта?
– Замок был защелкнут. Наверное, его открыли отмычкой.
Однако все же существовал один путь, позволявший нам смотреть друг на друга, не вызывая чувства неловкости или опасения, что кто-то обнаружит наш секрет. Это было тогда, когда я рисовала его. Он всегда охотно мне позировал. Пользуясь правом художника, я могла разглядывать через разделявший нас мольберт его бронзовое, превосходно очерченное мужественное лицо, непокорные пряди черных волос, падавшие на лоб.
– Значит, никаких повреждений замка вы не заметили?
– Нет. Он был исправен.
У Люка были волосы моей тети Фанни, а темно-синие глаза и правильный нос моего отца. Очертания рта и острый гладкий подбородок свидетельствовали о внутренней силе. Я не могла не видеть явного сходства с моим отцом и даже со мной. У него была такая же высокая худощавая фигура, как и у моего папы, и он так же развертывал назад свои плечи. Это сходство всегда огорчало меня, так как напоминало, что Люк мой сводный брат и, более того, мой незаконный брат, рожденный в результате вихря нескромной страсти между папой и тетей Фанни, сестрой моей матери, — события, о котором, как мы все понимали, лучше всего забыть.
– Так. А животных в квартире вы держите? Кошка, собака?
– У меня кот, Декарт.
Мы оба старались перешагнуть через это, упрятать в забвении прошлого, хотя знали, что в Уиннерроу шепчутся и сплетничают по нашему поводу. Мое семейство, самое значительное в городе, в действительности было весьма странным. Люк-младший проживал со своей матерью, дважды побывавшей замужем: первый ее муж был намного старше ее и умер, второй — намного ее моложе и который развелся с ней.
– И где он был в это время?
– Я его с трудом выманила из-под дивана. Наверное, испугался преступника. А перед этим сидел в кресле.
Все в Уиннерроу помнили судебное разбирательство по поводу опекунства над сводным братом мамы и тети Фанни по имени Дрейк, после того как их отец Люк и его новая жена погибли в автомобильной катастрофе. Дрейку в то время было всего около пяти лет. Спор был решен вне суда. Мама получила опекунство, а тетя Фанни большое количество денег. Дрейку страшно не нравилось, когда ему напоминали об этом, и он не раз вступал в драку в школе, когда кто-либо из мальчишек дразнил его, что «его купили за деньги». Мать говорила, что у Дрейка вспыльчивый характер ее отца. Он был красив, с хорошо развитой мускулатурой, имел спортивную фигуру, ясный ум и отличался решительностью. В настоящее время он заканчивал Гарвардский колледж бизнеса. Хотя на самом деле Дрейк был моим дядей, я всегда думала о нем как о старшем брате. Мама и папа воспитывали его как своего сына.
– Конечно испугался. Только не преступника, а вашего гнева.
– Виктор, о чем вы говорите?
Почти каждый в Уиннерроу знал о моей маме все: что она родилась и росла в Уиллисе, что ее мать умерла во время родов, что большую часть своей молодости она жила в лачуге и как затем уехала к богатой семье своей матери Таттертонов.
– Ах, Валентина Ипполитовна. Несмотря на внешнее спокойствие, убийство близкой подруги сказалось на вашей психике.
Она жила в Фартинггейл-Мэноре, или «Фарти», как мама его называла, когда мне удавалось упросить ее рассказать о нем, что было крайне редко.
– Что вы имеете в виду? – с вызовом спросила учительница.
– Только не надо волноваться! Это нормальная реакция организма. Я объясню, как было дело. Вы находитесь в ванной и постоянно вспоминаете убийство. Вдруг, кашель! А вы помните, что, по словам нашего сотрудника, убийца кашлял. Естественно вы перепуганы.
Однако Люк и я говорили о нем часто.
– Я ведь женщина.
– А между тем, вы слышали кашель не из-за двери, а через вентиляционное отверстие. Знаете, в туалетах отлично слышно всё, что происходит у соседей сверху и снизу. Потом ваш кот Декарт, играясь на вашем столе, зацепил настольную лампу. Она грохнулась, он испугался и забился под диван.
Фартинггейл-Мэнор в нашем воображении рисовался величественным, волшебным и одновременно зловещим местом. Замок полный секретов, некоторые из которых, мы не сомневались, должны были быть связаны с нами. В Фарти продолжал жить таинственный Тони Таттертон, женатый когда-то на моей прабабушке и все еще заправляющий мощной империей «Таттертон той», теперь лишь слегка ассоциированной с нашей фабрикой «Уиллис той». По причинам, которые мать не хотела объяснять, она отказывалась иметь с Тони какие-либо дела, хотя он никогда не забывал направлять нам поздравительные открытки по случаю чьего-либо дня рождения или Рождества. На каждый день моего рождения он присылал мне куклы, и мать позволила мне сохранить их. Изысканные маленькие китайские куколки с длинными прямыми черными волосами, куклы из Голландии, Норвегии и Ирландии в ярких костюмах и с прекрасными светящимися личиками.
– Ну, а фигура преступника?
– В квартире было темно?
– Да. Но я его видела!
– Сколько? Секунду? Пол секунды?
Люк и я хотели побольше узнать о Тони Таттертоне и Фарти. Дрейка это тоже очень интересовало, хотя говорил он об этом редко. Если бы только наш дом Хасбрук-хаус был таким же открытым и откровенным относительно прошлого нашей семьи, каким он бывал в праздничные дни, когда друзья мамы и папы и члены их семей свободно бродили по нему. Нас мучило много вопросов. Что окончательно привело моих родителей снова сюда, заставив покинуть богатый, расточительный мир Фартинггейл-Мэнора? Почему моя мать так сильно хотела вернуться в Уиннерроу, где на нее смотрели как на существо более низкого происхождения, на том лишь основании, что она выросла в семье Кастилов из Уиллиса? Даже работая здесь учительницей, она не была полностью принята богатыми чопорными жителями городка.
– Он быстро промелькнул к двери.
– Вот именно. Промелькнул, да еще в темноте! Это сработало ваше воображение. Вы предчувствовали, что увидите нечто подобное, настроили себя на эту картинку, и ваше взвинченное страхом сознание любезно преподнесло ее вам. Доля секунды – и видения нет. Ведь так?
Так много секретов витало вокруг нас, оседая как старая паутина в уголках нашего сознания! У меня было постоянное ощущение, что мне должны были что-то сказать относительно меня самой. Но никто ничего не говорил: ни мать, ни отец, ни дядя Дрейк. Это «что-то» я чувствовала в молчании, которое периодически повисало между моими родителями или между ними и мной.
– Это было не видение. Это был убийца.
– Допустим. Припомните время, когда это произошло.
Я многое бы отдала, если бы, подойдя к чистому холсту и взяв кисть, могла вытянуть правду из него. Может быть, именно поэтому я всегда была одержима рисованием. Редкий день я проводила без любимого занятия. Это было необходимо мне, как дыхание.
– В десять тридцать вечера.
– Ну, вот. Значит, я прав. В это время убийца Софьи Даниной уже находился в реке Неве.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
– Вы о ком? – опешила Валентина Ипполитовна.
– Всё о нем же. О воре-рецидивисте Виталии Коршунове. Его труп выловили ночью из реки. В кармане его куртки найдена статуэтка, по описанию совпадающая с похищенной из квартиры Даниных. Уже проведены оперативные следственные действия. Его сожительница показала, что у Коршуна было две статуэтки. Одну он видимо сбыл, получил деньги и напился. В последнее время он систематически гробил себя спиртным. В его крови обнаружено большое содержание алкоголя. Никаких травм или следов насилия на теле нет. По всей видимости, Коршун спустился к реке, чтобы помочиться. Его ширинка была расстегнута. Не удержал равновесия и грохнулся в воду. Сил, чтобы самостоятельно выбраться, у него не осталось. А вода в Неве сейчас холодная. Вот и результат.
– Так просто?
Глава 1
– А чего вы хотели. Кстати, его легкие поражены туберкулезом. Годы тюрем оставили след. Отсюда и кашель. Так что, соседка Даниных оказалась права.
– А как же буква Ф?
СЕМЕЙНЫЕ СЕКРЕТЫ
– Ее очертания столь размыты. Фотография практически ничего не зафиксировала. К тому же данная улика была обнаружена на следующий день после осмотра. Я думаю, следователь даже к делу приобщать ее не будет.
– А украденные бумаги с результатами математических исследований?
— О нет! — воскликнул Дрейк, подойдя ко мне сзади, так, что я его даже не заметила, целиком поглощенная рисованием. — Только не очередная картина Фартинггейл-Мэнора с Люком-младшим, глазеющим из окна на бегущие облака. — Дрейк закатил глаза и сделал вид, что теряет сознание.
– Это скорее ваши домыслы. Данин официально не заявлял о краже. Валентина Ипполитовна, забудьте об этой ерунде. Всё очевидно. Вор Коршун промышлял в нашем районе. Это известный факт, в его квартире нашли другие украденные вещи. Он искал замки попроще. На серьезные дела он уже не годился. В то утро Коршун забрался в квартиру Даниных, пошуровал в столе, в надежде найти деньги или драгоценности. И тут на беду вернулась хозяйка. Он ее стукнул первым, что попалось под руку, схватил стоявшие на виду статуэтки, и деру.
Люк быстро поднялся и снова сел, откинув со лба пряди непослушных волос. Всякий раз, попав в неловкое положение или выйдя из себя, он неизменно обращался к своим волосам. Я медленно повернулась, намереваясь сердито нахмуриться, как это обычно делала моя и Люка учительница английского языка мисс Марблетон, когда кто-нибудь плохо вел себя или начинал говорить не вовремя. Но лицо Дрейка освещала шаловливая улыбка, а его черные как уголь глаза блестели подобно двум покрытым росой камням. Я не смогла заставить себя разозлиться на него. Юноша был очень красив, но как бы часто он ни брился, все равно производил впечатление вечно небритого. Моя мать, ласково проводя рукой по его щекам, всегда говорила, чтобы он сбрил эти иглы дикобраза.
– Получается, всё из-за статуэток.
– Вы чем-то расстроены? Бросьте! Константин Данин на свободе. Дело раскрыто. Убийца найден и уже наказан Богом. Он получил гораздо более суровое наказание, чем дал бы суд.
— Дрейк, — проговорила я мягко, умоляя его не произносить больше ничего, что могло бы поставить в неловкое положение Люка и меня.
– И все-таки… Я бы хотела проверить одну версию.
– Валентина Ипполитовна, отдыхайте, вы уже на пенсии.
— Но это же правда, Энни, не так ли? — настаивал Дрейк. — Ты, должно быть, уже сделала с полдюжины подобных картин. Люк в Фарти. А ведь он даже не был там никогда!
Но учительница не унималась.
– Помните, я говорила про Феликса Базилевича. Если он пересел на метро, то время сходится. Он мог быть в квартире Даниных.
Юноша повысил голос с явным намерением подчеркнуть, что сам-то он был там. Я наклонила голову набок, как это делала моя мать, когда ее что-то внезапно осеняло. Не ревнует ли Дрейк, что я использую Люка в качестве модели для своих картин? Мне никогда не приходило в голову попросить его позировать мне, потому что тот редко сидел спокойно.
– Мы спрашивали его. Базилевич утверждает, что торчал в это время в автомобильной пробке. Как вы и предполагали. С учетом всех обстоятельств, оснований не верить ему нет.
— Мои картины Фарти никогда не бывают одинаковыми, — крикнула я, защищаясь. — И как они могут быть одинаковыми? Я их пишу исключительно за счет своего воображения и тех отрывочных сведений, которые мне удалось получить в разное время от папы и мамы.
– А можно посмотреть запись с видеокамеры, которая фиксирует пассажиров выходящих из метро?
— Ты воображаешь, что любой может сделать это? — заметил Люк, не отрывая глаз от учебника по английской литературе.
– Какого еще метро?
– Ближайшего к дому Даниных.
Улыбка на лице Дрейка расплылась еще шире.
– У меня нет времени на эту…
– Я понимаю! – прервала Стрельникова учительница. – Разрешите это сделать мне.
— Что я слышу? Великий Будда заговорил! — Его глаза засияли от удовольствия. Всякий раз, когда ему удавалось своими насмешками нарушить спокойствие Люка, он был счастлив.
– Вам?
— Дрейк, пожалуйста. Я теряю свой настрой, — взмолилась я. — А художник должен поймать какое-то мгновение и удерживать его, как птенца, — нежно, но крепко.
– А почему бы и нет? Я хорошо знаю Феликса. Если он говорит правду, я буду только рада.
Старший лейтенант задумался. Затем умерил пыл и заговорил вежливо:
Я не собиралась говорить столь высокопарно, но для меня не было ничего хуже ссор Люка и Дрейка.
– Так и быть, организую. Только для вас… У меня племянник растет. Тринадцать лет балбесу. Сестра жалуется на оценки… Поможете по математике натаскать?
– Конечно. Главное, чтобы мальчик сам этого хотел.
Мои умоляющие взгляды и просьбы возымели действие. Лицо Дрейка смягчилось. Он вновь повернулся ко мне, в его позе уже не чувствовалось напряженности. Мать часто говорила, что Дрейк ходил по Уиннерроу с гордостью, как всякий член семейства Кастил. Учитывая, что он был ростом шесть футов и два дюйма, имел широкие плечи, тонкую талию и мускулистые руки, это нетрудно было себе представить.
– Заставим! – уверенно пообещал милиционер и сообщил, куда надо подъехать, и что сказать для просмотра записи камер видеонаблюдения. – Я позвоню им и предупрежу. Вы когда поедете?
Вишневская решала: дождаться Данина, чтобы поговорить с ним, или сначала посетить центральную диспетчерскую метрополитена? Пока Константин пройдет все формальности и прибудет домой, пожалуй, она успеет посмотреть запись. А на обратном пути надо купить ему что-нибудь из продуктов. Ведь Софья Евсеевна так и не смогла это сделать.
— Я извиняюсь. Я просто подумал, что смогу забрать на некоторое время Плато отсюда. Нам нужен для игры в софтбол
[1] в школе девятый человек, — добавил Дрейк.
– Я буду там через два часа, – заявила учительница математики.
Люк оторвал взгляд от учебника, искренне удивленный этим приглашением. Его глаза сузились и смотрели испытующе. Насколько искренен Дрейк? С тех пор как он приехал домой на весенние каникулы, то почти все время проводил со своими более взрослыми друзьями.
– Договорились. Захватите паспорт, у них пропускной режим.
Но прежде чем выйти из дома Валентина Ипполитовна решила ввязаться еще в одну очень рискованную авантюру.
30
1988 год. Ленинград. СССР.
8 марта 1988 года Константина Данина ожидал сильнейший удар по самолюбию.