— Нет у меня жены, — вредничал Иванов.

— Я-те щас всё-таки врежу, остряк, блин, самоучка!..

Иванов услышал, как Виктор завозился на кровати и, не дожидаясь, пока тот дотянется костылём, ответил не поворачиваясь:

— Светлана…

Виктор успокоился. Через минуту Иванов снова услышал его голос:

— Имя-то какое светлое. А ты — дурак!

Иванов это знал и сам. Душа тосковала по домашнему уюту, по семье, по счастью, так глупо потерянному.

Ночью Иванову не спалось. Он уже долго лежал с открытыми глазами, неотрывно глядя в одну точку на потолке. Он думал о своей жизни. О своей непутёвой жизни.

— Саня, ты чего не спишь? — Неожиданно прозвучавший в тишине голос Виктора вернул Иванова к действительности.

Виктор спросил полушёпотом, а показалось, будто эхо отразилось от стен палаты — такая тишина стояла в здании и за окном на улице.

— Всё нормально, — тихо ответил Иванов.

— Давай спать, — Виктор стал укладываться поудобнее, и под его массивной спиной резко и противно заскрипела кровать. По палате прошла затихающая волна шевелений и стонов.

— Извините, — прошептал Виктор в темноту и снова пошевелился.

Теперь уже под его большим телом кровать громко заскрипела с повизгиванием железа. Но к удивлению Иванова, никто не проснулся.

— Бля, койка чёртова! — тихо выругался Виктор.

Минут через десять он уже мирно посапывал. Иванову не спалось. Стараясь не шуметь, он перебрался с кровати на подоконник к открытому окну, через которое летняя ночь приятной прохладой неслышно входила в палату, она несла запахи и звуки ночного города. Иванов смотрел на дремлющий госпитальный забор, на залитую неярким фонарным светом пустынную улицу, на деревья, еле слышно перешёптывающиеся с неспящим ветерком, на глубокое звёздное небо с миллиардами звёзд. Там, за забором, существовала по другим законам и правилам другая, кажущаяся теперь очень далёкой и даже непонятной жизнь, с отдыхающими после рабочего дня людьми, с музыкой и весельем, с кафе и ресторанами, с любовью к девушкам, с семейными заботами — мирная жизнь. Неужели и он когда-то был её частью? Теперь к прошлому нет возврата. Жить, как раньше, уже не возможно. Ведь параллельно с этой опрятной и красивой жизнью существует другая — страшная, грязная и жестокая. Жизнь рядом со смертью. Две уродливые сестры: война и смерть, они вместе гораздо сильнее своей чудовищной разрушительной силой, сильнее этой, проходящей за госпитальным забором спокойной и размеренной жизни. Мальчишки, ещё вчера гулявшие по этой вот улице, не успевшие ничего ни понять, ни измерить в своей короткой мирной жизни, сегодня возвращаются домой из-за чёрной черты, жестоко рассекающей два разных измерения, две разные жизни, эти мальчишки возвращаются домой, имея короткий и ужасающий своей простотой номер — «200». «Груз-200» — это гробы. Иванов насмотрелся на них ещё там, «за речкой», в Афганистане, а потом и в Чечне. Пилоты вертолётов «Ми-8» — рабочие лошадки войны: им и возить, им и стрелять. Иванову не привыкать к такой работе. Но сколько же ещё нужно перевести убитых и раненных солдат, чтобы получить ответ на вопрос: «Зачем?» Кто-то там, наверху, играя в войну, набивает счета в банках. А российские ребята погибают за то, что не умеют выбирать себе правителей. И оправдана ли в таком случае вера в разумного царя? На эту тему Иванов после возвращения с похорон Наташи написал песню со словами:



Мне бы только успеть,
Мне бы только суметь
Рассказать обо всём.
Полным голосом спеть,
Чтоб гитаре звенеть
Струн витых серебром.
Пусть не царственна речь,
Нам себя бы сберечь,
И мы, не помня, живём.
Тех мальчишек, кому
Суждено было лечь
Под свинцовым дождём.
И уходят слова,
Как пустая молва,
И гитара молчит…
Чтоб Россию понять —
Надо всё испытать,
Чтоб душа — хоть кричи!
Вместо ярких побед
Нам лишь — тысячи бед,
И только слёзы из глаз.
А что будет потом,
По прошествии лет
После нас — не для нас.
Сколько русских ребят
Полегли без наград —
Их не ждут ордена.
Ордена — у штабных,
У кого толстый зад,
Низко гнётся спина.
А кто правдой служил,
Кто в атаку ходил —
Чью-то жизнь оплатил,
Тот был продан не раз,
И своё получил
Среди тысяч могил.
По Руси — реки слёз.
Воспалённый вопрос
В материнских глазах:
«Для чего это всё?
Кто сынов убиенных
Воротит назад?»
Но в душах канут слова,
Как пустая молва,
И струна замолчит…
Чтоб Россию понять,
Надо всё испытать,
Чтоб душа — хоть кричи!



Мимо госпиталя, прервав размышления Иванова, по спящей улице проехал одинокий автомобиль. Сквозь звук мотора пробивалась ритмичная музыка из мощных колонок в салоне. Водитель ехал не один — с дамой. «Отдыхают люди, — улыбнувшись, подумал Иванов. — Вот бы сейчас прокатиться по ночному городу!». Это желание оказалось настолько осязаемым, что Иванов даже представил себя за рулем едущей по сверкающим огнями улицам иномарки. Но мешала левая рука в гипсе. Скорее бы его сняли, что ли! А то рука под гипсом чешется — сил нет! Спасибо, научили опытные мужики, и Иванов, по случаю, приобрел длинную спицу: под гипс ничем не залезешь, а спицей очень даже удобно.

Подышав на подоконнике еще немного, Иванов перебрался на кровать и спокойно заснул.

Утром, когда он вернулся в палату из госпитальной столовой, Виктор уже доканчивал на подносе обильный завтрак. Это могло означать только одно: сегодня на пост дежурной медсестры заступила Оксана. Как и обычно, она пришла на час раньше и успела принести из столовой завтрак лежачему лейтенанту и Виктору. У другого лейтенанта-счастливчика рядом находилась приехавшая жена, а остальные в палате передвигались самостоятельно. Взяв шефство над двоими, Оксана по своей инициативе облегчила труд работников столовой. Соседние палаты ревностно переживали загадочное постоянство и расположение Оксаны к одной палате, тем более что тут уже и так были две женщины. Выздоравливающие соседи приставали к Оксане с комплиментами, строили ей глазки, обещали золотые горы, чтобы переманить ее к себе. Кое-кто даже предлагал руку и сердце. Не удивительно, Оксана была девушка видная, в теле, но с ладной фигурой, очень находчивая и быстрая на ответ, и острая на язык, и обладала всеми качествами настоящей донской казачки. Она нравилась многим. Мужики из всех палат отделения, подключив все свои связи, выяснили, что ей двадцать один год и сердце её свободно. А ещё разведка донесла, что девушка живёт в общежитии. Но напрасно там искали приключений разные донжуаны: дверь её комнаты для них была закрыта.

Иванов заметил, что Оксана нравится Виктору и однажды, когда она зашла в палату, спросил:

— Оксана, что нужно сделать мужчине, чтобы ты согласилась поехать с ним на море?

Девушка на мгновение задумалась и ответила:

— Чтоб он весь год дарил мне цветы.

Сказала и посмотрела на Виктора. А Иванов с серьёзным выражением лица озабоченно произнёс:

— Разоришься ты, Витя, с этой девушкой!

— Крутовата цена, — высказал своё мнение капитан — мотострелок. — Но, как говорится: каков товар… — Дальше он продолжать не стал: в дверях палаты появилась его жена.

Виктор просматривал газету и, казалось, что подначки пропускал мимо ушей, но взглянул на Оксану.

— Для такой девушки ничего не жалко, — просто сказал он и снова уткнулся в свою газету.

Если бы он видел то, что увидел Иванов! А Иванов увидел, как предательски вспыхнули щеки Оксаны, и как она, опустив взгляд, торопливо вышла из палаты. Но Виктор этого не видел. А к Иванову пришло озарение, что именно Виктору палата обязана особым вниманием Оксаны. Но почему бы и нет? Что из того, что десантнику уже тридцать шесть? Он здоров как бык, а с его упорством и силой воли он будет не только ходить, но и бегать быстрее любого двадцатилетнего. И внешне десантник по-мужски красив: открытое лицо с крупными чертами очень сочетается с мощной фигурой. А глаза у него добрые, как у ребёнка. Такие мужчины нравятся женщинам. Иванов радовался за Виктора, но, зная его натуру, решил не торопить события.

И вот снова настал день Оксаниного дежурства. Виктор, прикончив завтрак, поставил поднос с посудой на прикроватную тумбочку и, глядя на Иванова с довольной улыбкой, выдал одно из своих любимых изречений:

— Мамочку мы слушались — хорошо накушались!

Если бы не слушались, то бы не накушались!

Определённо, когда Оксана приходила на дежурство, у Виктора поднималось настроение. Иванову тоже было приятно видеть очаровательную улыбку казачки, поэтому при встрече с ней он говорил комплименты или рассказывал что-нибудь смешное. Теперь Иванову предстояло заставить Виктора смотреть на Оксану глазами здорового мужика.

— Между прочим, твоя «мамочка» пришла сегодня на дежурство в мини-юбке, — как о чём-то обыденном, не заслуживающем внимания, сообщил он Виктору. Реакции не последовало. Тогда, приняв на кровати позу трупа и устремив взгляд в потолок, Иванов продолжил громче:

— Мужики, что в курилке сидели, «охренели», аж рассыпали все сигареты, когда Оксана мимо прошла. Говорят, там такие ножки — закачаешься!

— А ты видал? — Виктор посмотрел на Иванова с интересом.

— Не довелось. Я же не курю, — вздохнул Иванов. — А вот первая палата, где все выздоравливающие, до сих пор вся пластом лежит: Оксана к ним утром без халата в юбочке зашла.

— А чего она к нам так не зашла?

— Да, Вить, — разочарованно ответил Иванов, — к нам она только в длинном халате заходит. Наверное, думает, что мы женщинами не интересуемся.

— Нервы она вам, дуракам, бережет, — вставила жена капитана. — А то спать по ночам не будете.

— Будем, Зоя Николаевна, — возразил ей Иванов. — Еще как будем! Это нам без женщин плохо спится. А с женщинами мы спать завсегда согласные. Правда, Витя?

— Стреляный кобель — всё равно кобель, — беззлобно огрызнулась женщина.

— За одного битого двух небитых дают, — парировал Иванов.

Потом он снова обратился к Виктору:

— Ты бы намекнул Оксане, что и как, мол, зашла бы ты и к нам как-нибудь… в юбочке.

Брови у Виктора сначала поползли вверх, затем сошлись на переносице, и он на некоторое время задумался. Потом попросил Иванова:

— Вот ты и намекни. У тебя получается с бабами разговаривать.

— Нет, Витя. Если бы она мне кашу носила, я бы намекнул. А то намекай не намекай: я не в её вкусе, — обреченно произнес Иванов и деланно вздохнул.

— А ты думаешь, я в ее вкусе? — Виктор от удивления аж присел на кровати.

— А ты-то как сам считаешь? — поинтересовался Иванов.

— Она жалеет. Работа у неё, сам знаешь…

— А ты у неё сверхурочный. Дурак слепой! — с укором произнесла жена капитана.

— Почему я? — почти прокричал через всю палату Виктор. — Вон лейтенант ещё.

— Разуй глаза, Витя. Большой, а дурак! — повторила жена капитана.

— И чего же такого я не вижу? Уж объясните, пожалуйста, тупому! — «завёлся» десантник.

— А ты ей в глаза загляни. Там ответ на многие вопросы, — спокойно произнёс Иванов. — Я вот всё смотрю со стороны и жду, пока до тебя дойдёт. Витя, это та женщина, за которую не жаль голову отдать! Тебе счастье привалило. Не разбей его, медведь неуклюжий. Хрупкое оно.

Виктор несколько секунд смотрел Иванову прямо в глаза, видимо желая что-то возразить, но так ничего и не сказав, откинулся на подушки. Не меняя позы, он так и пролежал, молча уставившись в потолок, пока не появилась Оксана.

При звуках её голоса глаза Виктора ожили, он приподнялся навстречу Оксане. Он смотрел на девушку, не отрываясь, стараясь поймать взгляд её быстрых красивых глаз. Наконец, их взгляды встретились. Оксана остановилась, запнулась на полуслове, наткнувшись на прямой вопрошающий взгляд Виктора, несколько секунд смотрела ему в глаза, потом её веки дрогнули, она опустила ресницы и молча вышла из палаты. Виктор, проводив её долгим взглядом, снова надолго ушёл в себя. В палате воцарилась мёртвая тишина.

Оксана не появлялась до самого обеда. Иванов видел её в столовой. Но не подошёл. Когда он вернулся в палату, Оксана расставляла обед перед Виктором. Она старалась не смотреть ему в лицо. Чтобы как-то снять возникшее между ними напряжение, Иванов, рассказав анекдот про врачей, спросил:

— Ксюша, говорят, что сегодня утром по госпиталю в сторону нашего отделения прошла одна молодая интересная особа в мини-юбке с невозможно красивыми ногами. Ты не знаешь, кто бы это мог быть, и где бы нам её увидеть?

Благодарно улыбнувшись Иванову, Оксана ответила:

— Я что-то слышала об этом. А зачем она вам?

— Да, говорят, — продолжил Иванов, — что эту интересную особу видели в первой палате прямо-таки в мини-юбке. А в первой палате, как известно, и так все здоровые, они там от армии и от жен скрываются. А тут у нас большинство безнадёжных и неженатых, так нам такая терапия была бы даже полезнее.

Иванов увидел, как Оксана весело и смело взглянула в глаза Виктору и, обращаясь только к десантнику, произнесла:

— Может быть, я знаю эту особу и могу передать ей что-нибудь от безнадежно неженатых?

Виктор, не отрывая глаз от Оксаны, тихо прошептал:

— Пусть чаще заходит.

— И желательно, в мини-юбке! — громко добавил Иванов.

После ужина, когда ушли все врачи, Оксана вошла в палату в расстегнутом халате, демонстрируя то, о чём весь день говорили мужчины в отделении. Её ножки под мини-юбкой смотрелись идеально. И вся фигурка тоже. Видеть такие ноги было одним удовольствием. И испытанием.

— О-о-о! — пронёсся по палате возглас восхищения.

— Эх, где мои семнадцать лет! — воскликнул Иванов, чувствуя, что по-хорошему завидует Виктору.

Пока мужчины рассыпались в комплиментах Оксане, Виктор сидел с открытым ртом как изваяние и с восхищением глядел на девушку. В его взгляде было столько тепла и страсти, что Иванов почувствовал прилив дружеской нежности к Виктору. Оксана, оценив внимание десантника, подошла и присела на краешек кровати, при этом халатик оставался расстегнутым. Для Виктора такая близость была уже не по силам. Он отодвинулся от девушки к другому краю, подтянул к подбородку колени и весь поджался, сделавшись жалким и маленьким. Он в этот момент походил на дикого медвежонка, попавшего в западню. Взглядом, просящим о помощи, Виктор посмотрел на Иванова. Тот весело подмигнул десантнику и вышел из палаты. В конце концов, опасность для Виктора была совсем не смертельной.

Подышав на улице свежим воздухом примерно с час и снова перелистав в голове события прошедшего дня, Иванов возвратился в палату. Во время прогулки он думал об Оксане. Она будила в нём мужские чувства. Это как желание обладать красивой машиной, лучшим костюмом. Оно присуще многим мужчинам. И Иванов сейчас испытывал это желание. Но он знал, что ради Виктора смирится.

— Я тебе это на всю жизнь запомню! — таким возгласом Виктор встретил Иванова, как только тот переступил порог палаты.

— Витя, кто посмел тебя обидеть? — состроил Иванов непонимающее лицо.

— Подойди сюда, я тебе скажу.

— Сейчас, Вить, только руки помою, а то я на улице собаку гладил.

— Какую собаку? Ты меня бросил в трудную минуту! — Иванов всё ещё не понимал, говорит Виктор серьёзно или шутит, поэтому держался от него на расстоянии. Силы в руках богатыря хватило бы, чтоб заломать двоих таких, как Иванов.

— Иди сюда, говорю! — настаивал десантник.

— С женщинами, вообще, лёгких минут не бывает. Уж поверь моему горькому опыту, Витя, — продолжал развивать тему Иванов. Произнеся эту фразу, он увидел, что глаза Виктора смеются, поэтому смело дошёл до своей кровати и улёгся на неё с ногами.

— Так что тут с тобой случилось? — поинтересовался он бодро.

Минут пять Иванов выслушивал восхищённый монолог Виктора по поводу «очень хорошей девушки Оксаны» и был полностью с ним солидарен. Тем неожиданнее для Иванова прозвучала концовка:

— Ведь осчастливит она какого-нибудь мальчишку — полюбит его! — из уст Виктора это прозвучало мечтательно и грустно. Такого разочарования в своих усилиях Иванов не испытывал давно.

— Дремуч ты, Витя. Правильно говорят, что если сила есть, то умом можно не портить здоровье! — бросил он в сердцах.

Виктор отреагировал спокойно:

— Хорошая девочка. Но я ей в отцы гожусь. Теперь вот недоделанный получаюсь. А зачем я ей такой? Глупенькая она ещё, о жизни, наверное, по книжкам судит.

— А ты умный! И книжки не читаешь?

— А я — ученый! — Виктор повысил тон. — И жизнь, Саня, никому калечить не стану!

— Ты же сам недавно говорил, — почти прокричал Иванов, — что за стоящую бабу не жалко голову отдать. Забыл?

— За ту, которая будет любить! Любить, Саня, а не жалеть!

— А что мы с тобой, Витя, можем знать о женской любви? Если и был однажды неудачный опыт, так что теперь всю жизнь от баб шарахаться? Не все женщины по расчёту мужиков себе находят. Некоторые сердцем ищут. И что из того, что Оксана тебя, дурака, жалеет? Может, она сердцем жалеет. Может это и есть женская любовь? Как мы-то с тобой можем судить? Любит она тебя, осла тупого! Поверь мне — любит! Чего ты боишься? — Иванов сел на кровати и уставил на Виктора прямой взгляд.

— Ничего я не боюсь. Я ей жизнь портить не хочу, — спокойно ответил Виктор.

— Не понимаешь ты своего счастья, Витя! — тоже спокойно настаивал Иванов. — Ведь кто-то такую девчонку всю жизнь ищет. Если найдёт, на коленях будет умолять стать его женой. А тебе вот она — на блюдечке. Но судьба нечасто бывает такой щедрой. Скорее, наоборот. Второго шанса может и не дать. Потеряешь Оксану сейчас — всю оставшуюся жизнь локти кусать будешь! Вот я: что я имею? Мне тридцать два года, и я один. Конечно, у меня есть друзья. И ты, Витя, мой друг. Я очень тебе благодарен за нашу дружбу. Поэтому так сейчас с тобой и говорю. Но если бы ко мне на краешек кровати присела женщина, так же, как присаживаются жены к лейтенанту и капитану, так, как присела сегодня Оксана к тебе, если бы она взглянула мне в глаза так же, как Оксана сегодня смотрела на тебя, то я бы за одно это мгновение, Витя, за одно лишь такое мгновение боготворил бы эту женщину всю оставшуюся жизнь… Витя… Отдал бы всё… Лишь бы не потерять…

Иванов, чувствуя, что не может дальше говорить, откинулся на кровать. Слёзы предательски подступили к глазам, щекотало в носу. Комок стоял в горле и мешал дышать. Из груди рвалась боль — боль душевного одиночества. Перед глазами появился образ Наташи Кубаровой. Яркий взгляд её красивых немного азиатских серо-голубых глаз смотрел в самую душу. Она улыбнулась своей светящейся живой улыбкой. Мысль, что её больше нет и не будет уже никогда, раскаленной иглой впилась в сердце.

— М-м-м! — тихо застонал Иванов, не в силах справиться с новым приступом боли.

— Ты чего? — спросил Виктор с тревогой. — Плохо?

— Зубы болят, — отмахнулся Иванов.

Но эта душевная боль была невыносимее зубной боли, и Иванов знал, что она всю жизнь будет преследовать его.

— Врёшь. Расскажи, станет легче.

— Нет…

— Попробуй, Санёк. Легче станет. Я знаю.

— Многое придётся рассказывать, Витя. Да всего и не расскажешь. — Иванов открыл глаза и стал, часто моргая, смотреть в потолок, прогоняя подступившие слёзы.

— А ты попробуй, Саня. Времени у нас — хоть отбавляй! Ребята тоже пусть послушают. Мы поймём. Правда, мужики? — обратился Виктор ко всей палате. Поддержка была единогласной. Жена капитана даже выключила работающий телевизор.

— Давай, Саня, рассказывай. Все свои, — настаивал Виктор.

Иванов знал, что его здесь поймут, что вокруг собрались не чужие люди, что когда-нибудь кому-нибудь всё равно придется исповедоваться, чтобы снять с души хоть часть тяжёлой ноши пережитого, того, что не дает заснуть ночами и что теперь в его душе, как тяжкое клеймо, на всю оставшуюся жизнь. Лента памяти стремительно перемоталась на несколько месяцев назад и остановилась, услужливо подсказав ему, с чего начать. И он, лёжа на кровати и не глядя ни на кого, начал рассказывать. А рассказывая, проверял сам себя: нет ли в этой целой ленте памяти хоть небольшого порыва?..

— Так это наши вас «накрыли»? — спросил Виктор, нарушив молчание, установившееся в палате после рассказа Иванова.

— А кто ж ещё? — спокойно сказал Иванов. — У чеченцев гаубиц нет.

— Такое уже бывало, — вступил в разговор капитан-мотострелок. — Как говорится, бей своих, чтобы чужие боялись! У нас в соседней роте тоже целый взвод гаубицы «накрыли». Вместе с командиром…

— А что с теми ребятами, что были с тобой? — тихо спросила у Иванова жена капитана-мотострелка.

— Не знаю, — вздохнул Иванов. — Хочется надеяться на лучшее. Но снаряд упал очень близко к вершине. Не представляю, как я сам остался жив. И думается мне, что это моя вина — из-за меня ребята «подставились».

— Это как? — переспросил Виктор.

— Не просто так «ошиблись» артиллеристы. Сбылось предсказание капитана — ФСБшника. Не простили мне истории ящиков с барахлом.

— Может, совпадение, — предположил Виктор. — Такое частенько бывало, что по своим стреляли. Ты ещё легко отделался. А ребят жаль.

— Я эту высоту теперь всю жизнь буду вспоминать, как страшный сон! — ответил Иванов.

— Всё страшно, что убивает! — грустно добавил Виктор. — Вот мой случай. Мы уже вышли из Самашек. За десантом шли огнемётчики. Посмотрел я на их работу — упаси Господи попасть под огнемёт! Страшная штука! Дорогу, по которой шла колонна, обстреливали чеченские снайперы. Я возглавлял колонну. Мои солдатики — ещё совсем пацаны. Пожалел я их и загнал с брони внутрь БМД. А сам сижу на броне, только ноги спустил в открытый люк. Автомат держу наготове, слежу за местностью. Гранатомётчика я заметил поздно, метров со ста, только когда он из кустов уже произвёл выстрел. А дальше ничего не помню. Мужики рассказывали, что меня от машины отбросило взрывом метров на пять. Упав на землю, я, будто, стал палить из автомата длинными очередями вокруг себя, не разбирая, где свои, где чужие. Этого я совсем не помню, видимо, был в «горячке». Подняться не мог — ног нет. Расстреляв один «рожок», я попытался достать второй, но не смог расстегнуть клапан кармана на жилете. Бронежилет перед операцией получил новый, наверное, не хватило сил расстегнуть. Тут я и «отключился». Пришёл в себя только на аэродроме. Самолёты гудят, а у меня в ногах боль невыносимая и будто огнём горит там всё. Осмотрелся — лежу на носилках, а рядом человек двадцать, если не больше, таких же, как я — раненные да покалеченные. Голову приподнял, смотрю: вместо ног — кровавые обмотки. А ступней-то нет! И так мне стало страшно и тоскливо, что пожалел о том, что остался жив! Лучше бы сразу… — Виктор осёкся на полуслове. Иванов посмотрел туда, куда был устремлён взгляд десантника — в дверях, прислонившись к косяку, стояла Оксана и не мигая смотрела на Виктора. В глазах у неё Иванов увидел слёзы.

— До сих пор не могу себе простить, — с болью в голосе продолжил Виктор, отведя взгляд от Оксаны, — что загнал пацанов в машину! Если бы сидели на броне, могли бы остаться живыми.

— Ещё не известно. Не кори себя, — произнёс Иванов, посмотрев на своего товарища. — Кабы всё предугадать заранее, — произнес мотострелок, — никаких войн и не было бы. Война, она для людей — горе. Лишь для кучки мерзавцев — бизнес и нажива. Не казни себя, Витя, не на тебе смерть этих ребят.

— На мне, Вася, на мне, — возразил Виктор.

— Не на тебе, а на тех, кто сидит в Кремле! — повысил голос мотострелок. — Басаев, гад, вместо Будёновска не мог до Москвы дойти, чтобы вся эта сволочь на своей шкуре почувствовала, что народу уготовила!

— Перестань, Вася, — успокаивала мотострелка жена. — В Москве не люди, что ли, живут? Ты уже навоевался. Скоро домой поедем. Тебе о мирной жизни думать надо.

— А ты думаешь, что дальше лучше будет? — возразил ей капитан. — Не будет! Помяни моё слово: пока не поменяем тех, кто сейчас там, в Кремле, — лучше не станет!

— Всё, мужчины! — тихо, но строго произнесла Оксана. — Воевать завтра будете. А сейчас уже поздно. Всем спать!

Она подошла к выключателю, ещё раз оглядела палату и, пожелав спокойной ночи, выключила свет.

Когда дверь за Оксаной закрылась, Виктор тихо спросил Иванова:

— Саня, а ты в Бога веришь?

— Ты не к нему ли собрался? Рановато вроде ещё, — попытался пошутить Иванов, но, заметив, что Виктор никак не реагирует на шутку, спросил серьёзно:

— Верю. А зачем спрашиваешь?

— Сколько себя помню, всегда об этом думал. И знаешь, с годами пришёл к выводу, что есть там высоко, а может, и рядом, а может, и совсем далеко, но есть что-то или кто-то, создавшее нас. Не могла жизнь возникнуть из Хаоса. Думаю, что не случайно мы на этой Планете живём. Поставлена перед нами какая-то задача. Но какая? А ты веришь в случайность возникновения жизни на Земле? — поинтересовался Виктор.

— Нет. Если бы жизнь возникла случайно, а не по каким-то, пока не известным нам законам, то жили бы вперемежку с людьми и динозавры, и мамонты, и неандертальцы. Но жизнь на Земле развивается по определённому порядку, как по графику: сначала одни, потом другие. Виды приходят из ниоткуда и уходят в никуда. Всё по программе. И не верю я, что человек произошёл от обезьяны. Хотя возможно, что некоторые индивидуумы и произошли. Они и в наше время не ушли далеко от обезьян.

— Это ты про кого?

— А ты что, не встречал таких? А я встречал. Любая обезьяна бывает умнее и понятливее иных начальников.

— А-а! — с улыбкой воскликнул Виктор. Потом позвал Есина:

— Валера! Слышь, мы тут сейчас о тебе говорим.

— Сами вы гамадрилы! — беззлобно отозвался тыловик.

— Не обижается, — включился в разговор капитан-мотострелок. — Правильно, чего на правду обижаться?

— А ты, вообще, — динозавр! — уже повысил голос Есин. — Жрёт — много, думает — мало!

— Ишь ты, как тебя в училище-то выдрессировали!.. — продолжал «доставать» тыловика мотострелок. — Валера, а ты от кого хотел бы произойти: от макаки или от гиббона?

Есин не удостоил Василия ответом. Тогда, немного обождав, мотострелок продолжил:

— От макаки тебе сподручнее. Знаешь, почему у неё зад красный?

— Почему? — не сдержал своего любопытства тыловик.

— Много жрёт! Я думаю, что в тыловые училища макак можно принимать без конкурса — они уже готовые «зампотылу».

По палате прошёлся смешок, а жена капитана зашипела на мужа:

— Василий, ну не стыдно тебе, старому, мальчишку обижать! Прекрати.

Мотострелок умолк. А десантник с лётчиком продолжили разговор.

— Мне хочется верить, — продолжал Виктор, — что там, «наверху», есть ОНО — справедливое и чистое. Иначе вообще никакого смысла в человеческой жизни нет. Саня, а ты в церковь ходишь?

— В церковь я хожу редко. Думаю, что с Богом говорить можно везде, не только в храме. Конечно, в церкви особенная энергетика, много единомышленников. Но для меня церковь — это правила, некоторые из которых я не понимаю, и законы. А любой закон подразумевает насилие. Я хотел бы прийти к пониманию Бога через веру, а не через насилие. А кому-то нужна церковь. Или мечеть. Хотя Бог для всех един. И каждый человек волен сам для себя выбирать, где ему хорошо. Вижу ещё одну опасность: церкви могут превратиться в коммерческие предприятия. Тогда о какой вере там можно будет говорить?

— А ты Библию читал?

— Читал, Витя. И Коран читал.

— На арабском?

— Нет. В переводе. Подарил один разведчик.

— И что думаешь?

— Думаю, что эти хорошие книги люди писали. Люди, мечтающие о справедливости, о чистоте человеческой души. Но — люди. А человек склонен к фантазии и не может постичь Божественный Мир. Слаб ещё. Ограничен он своим невежеством, злостью, агрессией и жадностью. Сложно там всё в этих книгах. А я думаю, что всё гораздо проще: Бог есть Любовь! И этого достаточно. И тогда смысл нашей с тобой жизни, Витя, можно свести к одной формуле: люби тех, кто оказался рядом. Представляешь, как изменится жизнь людей на Земле, если все станут придерживаться этого правила!

— Да-а! — мечтательно протянул Виктор. — Хорошо бы! А ты в загробную жизнь веришь?

— Не знаю. Скорее, не в загробную, а верю, что душа бессмертна. — Иванов, помолчал, решая, говорить или нет:

— Я, когда рассказывал вам о гибели Наташи, не сказал, что в морге мне показалось, как я ощущаю её. А тело лежало на полу. Тогда я подумал, что это её душа со мной прощается.

— Страшно, наверное?

— Жутко. Холодный пот градом катился. А я слышал её голос.

— И что она говорила?

— Чтобы жил… Что не пришло ещё моё время. И выпроваживала из морга. Я потом об этом никому не рассказывал, чтобы не подумали, что я «тронулся» мозгами. И снилась она мне после гибели. Наверное, живёт душа человека, освобождённая от тела, где-то в других мирах. Говорят же вернувшиеся с того света про какой-то туннель, о переходе из мира в мир.

К их разговору присоединился лейтенант, перенёсший операцию на мозге. С трудом выговаривая слова, он произнёс:

— Я бы-ыл в клини-и-ичес-ской с-смерти. Ниче-его не ви-идел…

Наступила тишина. Её нарушил капитан-мотострелок:

— А я в «тот свет» не верю. Хотя, не оспариваю ни одну из религий. По-моему, конкретному человеку конкретная жизнь даётся только раз.

Иванов никогда нигде не читал и не слышал то, о чём заговорил в следующую секунду. Но как будто кто-то направлял его мысли:

— Василий, жизнь-то у конкретного человека одна. Ты прав. И второй раз этот человек в своём физическом обличье на Землю не придёт. А вот душа придёт. Должна она здесь на Земле отработать всю запланированную программу, пройти весь земной путь. А путь этот занимает не одну человеческую жизнь.

— Это как? Не понял — объясни, — попросил мотострелок.

— Ты что-нибудь про реинкарнацию слышал?

— Это у индусов, что ли?

— Это у всех.

— Сказки! — отрезал мотострелок. — Не верю.

— А я верю, — вступил в разговор Виктор. — Мы когда восточные единоборства ещё в училище изучали, целый курс прослушали и про медитацию, и про реинкарнацию, и про биополе, и про энергетических двойников. Хороший у нас преподаватель был — востоковед!

Но переубедить Василия оказалось невозможно. С ещё большей энергией мотострелок стал доказывать:

— Глупости! Сказки! Жизнь человеку даётся только раз…

— «… и прожить её надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы!». Не твоё это, Вась, — спокойно парировал Иванов.

— А разве Островский был не прав? Да, тысячу раз прав! — капитан даже сел на кровати. — Он герой. И Павку с себя писал. Теперь таких, как Павел Корчагин нет. А Россию ещё придётся поднимать из разрухи. Бог что ли за вас её поднимать будет?

— Не придётся, Вася, — уверенно возразил Иванов. — Хватит, опыт имеем. До разрухи не дойдёт. А вот сказкам, выходит, веришь ты: Павка Корчагин — образ, конечно, собирательный. И не думай, что Николай Островский его с себя писал. Островский даже в Красной Армии не служил.

— Ты откуда знаешь? — не поверил мотострелок.

— Почитай его биографию и проанализируй то, о чём он пишет. Максимум, где мог служить Островский, — это отряды ЧК или что-то к ним близкое. И то недолго.

— Не может такого быть! — не сдавался Василий. — Нельзя так правдиво писать о том, чего не знаешь.

— Ну, тогда и Михаилу Шолохову нужно было послужить и в Красной Армии у Будённого, и в Добровольческой у Деникина. И Фадееву в застенках Гестапо помучиться. По-твоему так выходит? А про писательский талант и тяжёлый труд по сбору и анализу информации ты забываешь? Кстати, для справки: Шолохов только в продотрядах служил. Про Фадеева говорить?

— Умник. Откуда ты всё это знаешь? Я ведь проверю, — не унимался Василий.

— Надо книжки читать, уметь наблюдать, анализировать и делать выводы. Проверяй на здоровье. Можешь ещё со мной на что-нибудь вкусненькое поспорить, — предложил Иванов.

— Проверю, — укладываясь под одеяло, проворчал мотострелок.

— Так, значит, по-твоему, Бог есть? — ища поддержки, спросил Иванова Виктор.

— Думаю, что есть.

— Почему тогда столько несправедливости на Земле? Почему человеку так трудно жить? Почему одни живут лучше, а другие — хуже?

— Я считаю, что для Бога все люди равны. Каждый человек для него не лучше и не хуже другого. И всех людей, когда они приходят на Землю, Бог любит одинаково. А вот как человек использует свой шанс — это зависит от него самого. И вся несправедливость на Земле от самого человека. Всё зло от него, а не от Бога. Поэтому Бог и не вмешивается. Он ведь, как сказано в писании, создал человека по образу и подобию своему, дав ему право решать и выбирать. А призвав душу на суд, Господь определит: то ли в рай её, «на Небеса», то ли в ад — обратно на Землю. Бог дал человеку жизнь, добродетель и любовь. А зло и убийство себе подобных человек выбрал сам. И не то грех, что Ева зачала и родила от Адама, а то, что Каин убил своего родного брата. Вот где начался Ад.

— Ты в семинарии не обучался? — подал голос мотострелок.

Иванов оставил его реплику без внимания.

— Значит, и дьявола нет? — спросил Виктор.

— Кто страшнее человеку себя самого? Бог прислал на землю первого человека чистого душой и телом, как ангела. А человек превратился в падшего ангела. Теперь в каждом из нас живут две половины: белая и чёрная — добро и зло. Так что, Витя, дьявол, он внутри нас.

— По-твоему выходит, что мы неудачный опыт Создателя?

— Почему неудачный? Отрицательный результат — тоже результат. Только, думаю, что не всё ещё для нас потеряно. Человечество вплотную подошло к той грани, от которой ему только два пути: первый — уничтожить все вокруг и погибнуть, второй — это путь Преображения самого человека.

— Надо стать лучше! С этим я согласен. Живём друг с другом хуже зверей. Губим себе подобных и планету губим.

— Правильно, Витя. Пора нам всем подумать об этом.

— И давно ты над этим задумываешься?

— Думаю давно. А вот когда лежал без сознания, приходила ко мне красивая женщина в светящихся одеждах, но не Наташа — другая, и сказала, что я буду жить долго и что откроются мои глаза на этот мир.

— Саня, тебе завтра к психиатру срочно нужно обратиться, — снова подал голос Василий.

— Замолчи ты, старый дурак! — цыкнула на него жена. — Не понимаешь, когда люди правду говорят.

— Давайте спать, — предложил Иванов.

На следующий день выписался Валерка-тыловик, и в палате появилась свободная койка. Перед тем как покинуть госпиталь, Валерка появился на пороге палаты «по гражданке» с двумя бутылками водки.

— Одну мы сейчас «уговорим», а вторую выпьете вечером за мое здоровье! — объявил он.

Кроме лежачих, по чуть-чуть пригубили все, даже женщины. Валерке желали удачи, а он пожелал всем скорейшего выздоровления. Иванов испытывал такое чувство, будто расстается с кем-то родным. Даже капитан — мотострелок Василий вместе с женой пошли провожать Валерку на улицу до ворот. Иванов попрощался с тыловиком в коридоре на этаже.

— Будешь в моих краях — заходи. Адрес у тебя есть, спросишь Есина Валерия Петровича. — На прощание он крепко пожал Иванову руку. — Пока!

Несколько дней на освободившееся место никого не подселяли, и женщины могли спать на кровати по очереди.

В начале следующей недели свободную кровать поместили худого и молчаливого капитана-танкиста с переломами обеих рук. Никто из старожилов палаты не стал приставать к новичку с расспросами, понимая, что если захочет, танкист про себя всё расскажет сам. Узнали только, что новичка зовут Сергеем.

В этот же день Иванову сняли гипс. Кости его левой руки срослись ровно, но мышцы ослабли настолько, что он не смог ей оторвать от пола стул — пальцы, будто резиновые, разогнулись под весом стула.

— Ничего, потренируешься, и через недельку получится, — обнадежил Виктор, наблюдавший со стороны за неудачными опытами Иванова со стулом.

Иванов тепло улыбнулся Виктору в ответ. Он знал, что привести в норму мышцы руки — это вопрос одного месяца, и это не шло ни в какое сравнение с тем, что предстояло Виктору — заново учиться ходить. Мастер по протезам пообещал, что протезы ног для него изготовят на оборонном заводе из очень хорошего материала — лёгкие и прочные. И Виктор ждал.

Вечером, по случаю снятия гипса, Иванов накрыл стол в палате с чаем и печеньем. За чаепитием получилось само собой, что свои истории стали рассказывать лейтенанты внутренних войск. Как обычно, от тем «за жизнь» разговор плавно перешёл к войне. Капитан-мотострелок рассказал, как потерял своих ребят на взорванном блок-посту. Посетовав на продажность высшего руководства, мотострелок закончил:

— Бросают солдатиков на этих блок-постах, как потенциальных заложников: без жратвы, без воды, а бывает, что и без связи! А кому нужны эти блок-посты, если «чехи» их могут обойти? А если «духи» окружат такой пост, тут или сдавайся, или принимай погибель. Надеяться на скорую помощь от своих — пустое дело! Часов через пять-шесть, может, и подойдёт.

Тут заговорил лейтенант с травмой позвоночника:

— Я на таком посту две недели просидел. Дали мне отделение солдат и поставили задачу на охрану автомобильного моста на участке дороги, ведущей в горный район. Мы сменили московских ОМОНовцев. Ночью к нам пришёл чеченец без оружия. Одет как обыкновенный крестьянин, худощавый, на вид лет сорока. По-русски говорил без акцента. Предложил нам сделку: мы должны беспрепятственно пропускать в обоих направлениях их отряд, а за это они не тронут нас. Сказал, что с москвичами такое соглашение соблюдалось. Я ответил, что приказа нарушить не могу. На это чеченец спокойно возразил:

— Молодые вы все тут, командир, — мальчишки! Ваш этот пост мы можем разнести за пять минут. Но зачем нам убивать друг друга. Нам-то с тобой что делить? Давай так: мы не трогаем вас, вы не трогаете нас.

Когда я не согласился и во второй раз, чеченец предложил помочь продуктами, обещал вина самого лучшего. Вёл себя этот посланец по-хозяйски доброжелательно, приглашал нас в гости на ту сторону, говорил, что в его селении гостя никто не обидит. Просил обдумать его слова. Лично я проникся симпатией к этому спокойному человеку, но на всякий случай спросил:

— Скажи, а лично ты наших ребят убивал?

Чеченец ничем не выдал своих чувств, но ответил с укором:

— Зачем так спрашиваешь, командир? Нехорошо спрашиваешь. Я твой гость, а по нашим обычаям, гость не может быть врагом.

Мне почему-то стало стыдно и чтобы как-то загладить неловкость, я пригласил чеченца поужинать с нами. От тушёнки и консервов гость отказался, а вот чай с сухарями попил с удовольствием. Поговорили о жизни. Чеченец рассказал, что по молодости, когда ещё не обзавёлся семьёй, он ездил в Россию строить фермы и коровники по колхозам. Он показал свои мозолистые руки и сказал, что всю жизнь проработал на земле, и ему не стыдно сейчас защищать свою землю. Не испытывая к нему недоверия, я пошёл провожать его до середины моста.

— Может, всё-таки договоримся, командир? — на прощание спросил гость. — Я тебе не враг, ты мне не враг. Как у вас говорят, худой мир лучше доброй драки. Давай лучше станем друзьями. Война кончится, ты ко мне в гости с семьёй приезжай. Спроси Арсана, меня здесь все знают.

Чеченец говорил со спокойным достоинством хозяина. За весь вечер в его голосе я ни разу не уловил ничего похожего на заискивание перед нами. И это в нём мне тоже нравилось. И почти извиняясь, я ответил:

— Да, пойми ты, Арсан, — не могу! У меня приказ: все машины обыскивать, с оружием никого не пропускать.

— Может, передумаешь?

— Не могу.

— Если передумаешь, — чеченец крепко пожал мне руку, — приходи, поговорим — гостем будешь!

Чеченец, не спеша, скрылся в темноте, а я вернулся на блок-пост и приказал усилить наблюдение, быть в готовности к отражению нападения. Остаток ночи прошёл спокойно. И день прошёл без приключений. Кроме проверки на дороге, почти всё отделение занималось укреплением старых позиций и маскировкой новых огневых точек. По мосту мимо блок-поста весь день по двое и по трое шли немногочисленные мирные жители. В основном женщины и дети. Мужчины встречались редко. Стариков, женщин и детей мы пропускали беспрепятственно, а молодых мужчин обыскивали. Обыскали и две проехавшие за день машины. С наступлением сумерек людской поток иссяк. После позднего ужина, проверив график дежурства и часовых, я почувствовал усталость и прилёг отдохнуть. Хотел чуток полежать и заснул. Видимо, мои подчинённые, глядя на меня, тоже расслабились. Сержант растолкал меня, когда уже светало:

— Товарищ лейтенант, ночью пулемёт украли!

— У кого? — спросил я, не понимая, как это у нас на посту можно украсть пулемёт.

— У нас украли, — чуть не плача, говорит сержант.

— Все живы? — заорал я на сержанта. В моё отсутствие сержант оставался старшим и замещал командира. Значит, он проспал пулемёт.

— Все живы и все на месте, а пулемёта нет, — заныл сержант.

— Проспали, говнюки! — заорал я на всё отделение. — Жизнями своими не дорожите, фазаны желторотые!

А что орать? Теперь уже поздно. Ясно, что это дело рук чеченцев. Но почему они нас не тронули? Вместе с этим вопросом меня мучил другой: как вернуть табельное оружие, за которое с меня строго спросят? Я подозвал пулемётчика, у которого стащили пулемёт. Солдат хмуро подошёл. У него под левым глазом я увидел свежий синяк. Видимо, сержант уже провёл разъяснительную работу.

— Ночью пойдёшь со мной, — приказал я пулемётчику.

— Куда? — не понял тот.

— В гости к чеченцам, за пулемётом!

Солдат мгновенно побледнел. Это означало идти на верную смерть. Но задета была моя честь, и это ЧП могло положить конец началу моей офицерской карьеры. Первое моё самостоятельное задание — и такой позор!

Весь вечер мы с бойцом занимались подготовкой к предстоящей вылазке: чистили и проверяли автоматы, запасались гранатами, проверяли подгонку бронежилетов. Понимая, что можем не вернуться, писали письма родным.

Глубокой ночью мы перешли по мосту на соседний берег. Соблюдая осторожность, шли краем дороги к соседнему селению. Я не представлял себе, как и где искать пропавший пулемёт, но другого выхода, кроме как идти к чеченцам, не видел.

Неизвестностью мы мучились недолго. Не прошло и пяти минут, как мы ступили на чеченский берег, и совсем рядом, из темноты, раздалась команда:

— Стоять!

Мы остановились. Тот же голос с акцентом произнёс:

— На колени! Руки за голову!

Мы повиновались и услышали клацанье автоматов. Скажу честно, мне стало очень страшно. Я старался не глядеть на своего бойца. Четыре тёмных тени, как из— под земли, выросли перед нами. Отобрав оружие, нас связали и уложили на землю. Затем один из чеченцев стал что-то говорить в портативную рацию. Слов я не понимал, потому что диалог вёлся на чеченском.