На шестой этаж поднялись на лифте.

Дверь квартиры открыл седой, но ещё крепкий пожилой мужчина.

— Здравствуй, папа, — негромко поприветствовала его Светлана. — Принимайте нас.

Мужчина пропустил всех троих в квартиру и закрыл дверь.

— Как там всё прошло? — поинтересовался он.

— Нормально, — ответила Светлана.

— Как мама? — из комнаты в домашнем халате вышла полная пожилая женщина. Увидев незнакомого человека в военной форме, на минуту растерялась:

— Здравствуйте…

— Добрый вечер, — поздоровался Иванов.

— Вы уж извините, — засуетилась женщина, обращаясь только к Иванову, — не могли мы на похороны пойти. Давление у меня. И сердце болит. Как Любовь Михайловна, бедная, всё это выдержала? Какое горе!

— Выдержала пока. Не знаю, что будет ночью. Поэтому мы ненадолго. Пусть Вадик у вас переночует, — показав на еле держащегося на ногах мужа, попросила Светлана. — А я к маме. С ней побуду.

— Ладно, ладно, — женщина приняла из рук Иванова тело пьяного сына.

— А это Саша — сослуживец Наташин, — представила Иванова Светлана. — Он очень хотел посмотреть на Надюшку. Покажете?

— Да спит она уже, — недовольно произнёс отец Вадика. — Кое-как уложили. Весь день капризничает. Боимся, чтобы не заболела.

— Я одним глазком. Можно? — попросил Иванов. Уехать, не увидев Наташину дочь, он не мог.

— Только тихо, — согласилась мама Вадика и провела Иванова в дальнюю комнату.

На большой взрослой кровати мирно спало крохотное существо, похожее на красивую куклу. У Иванова от умиления навернулись слёзы. У него возникло ощущение, что перед ним лежит маленькая Наташа. Ему захотелось обнять, прижать к себе это чудесное создание. Он уже любил этого ребёнка. Любил искренней отцовской любовью, потому что любил мать этой девочки.

— Вот, возьмите, — уже в коридоре Иванов вытащил нераспакованную пачку пятидесяток.

Несмотря на протестующие жесты родителей мужа Светланы, он отдал пачку хозяйке:

— Эти деньги девочке пригодятся. Это Наташины деньги.

— Наташины деньги нам отдал офицер, прилетевший вместе с тобой, — уже в такси произнесла Светлана, когда они вдвоём возвращались на квартиру мамы. — Ты свои отдал.

— Наташины, — твёрдо повторил Иванов. Он не хотел спорить.

— Спасибо, — поблагодарила она.

«Как похожи их голоса!» — снова поразился Иванов.

Иванова устроили в комнате Наташи. Здесь во всём чувствовалось её присутствие. У стены, посередине комнаты, справа от окна очень удачно поставленный старенький письменный стол, наверное, ещё помнил, как Наташа делала уроки. На полке стояли книги, которые читала Наташа. На шкафу — забавные разноцветные фигурки кошек и гномиков, которых касалась её рука, на стене — несколько чёрно-белых этюдов, видимо, их рисовала Наташа. С нескольких фотографий разных лет на Иванова смотрела красивая девочка-школьница, девчонка-студентка, девушка в вечернем платье и, наконец, молодая женщина с грудным ребёнком на руках. На всех фотографиях Иванов узнавал Наташин взгляд. Ему показалось, что здесь он находится не впервые, что всё ему давно знакомо, что вот сейчас распахнётся дверь, и в комнату в домашнем платье войдёт сама хозяйка, спросит, как дела, и предложит чаю. Иванов опустился на кровать. Здесь спала Наташа. Подушка ещё должна помнить свою хозяйку. Иванов зарылся в неё лицом и уловил знакомый запах Наташиных волос. Он не пошевелился, заслышав мягкие шаги.

— Саша, тебе плохо? — спросил Наташин голос.

— Мне очень плохо! — Иванов сел на кровати. Перед ним стояла Светлана.

— Света, мне очень плохо! — повторил он. — Кажется, что со смертью Наташи я потерял в этой жизни что-то главное!

По щекам Иванова текли слёзы.

— Саша, ну что же делать? — Света присела рядом и, положив его голову на своё плечо, стала гладить её по-матерински. — Жить надо. Надо жить.

— Как?

— Назло! Назло всему плохому. Назло смерти. Жить и всё!

— Без Наташи — не хочу!

— Она моя сестра. Я нянчила её. Когда она родилась, отец ушёл от нас. Мама на работе. А я нянчусь. И растила, и воспитывала. Представь, каково мне сейчас? А я буду жить, и буду растить Наташину дочь. А вот истерик устраивать не стану! — Светлана повысила голос.

— Прости, — Иванов застыдился своих слёз.

Некоторое время они сидели молча. Затем Светлана поднялась, но Иванов удержал её за руку.

— А у Наташи твой характер, — он смотрел снизу вверх на девушку и старался избегать слова «был».

— Мой и мамин, — сказала Светлана. — Мы женщины сильные, самостоятельные. А что нам ещё остаётся? — мягко освободившись, Светлана стала медленно расхаживать по комнате перед сидящим на кровати Ивановым, размышляя о чём-то. Тот старался отыскать общее во внешности сестёр. Но не находил. Светлана была ростом выше Наташи. На каблуках она смотрелась даже выше Иванова. Может быть, поэтому стройная фигура Светланы казалась тоньше, а ноги длиннее. Волосы можно и перекрасить, но красота Светланы была совсем другой, чем красота Наташи, — более утончённой. И цвет глаз имел не серо-голубой оттенок, а серый. Очень похожим был только голос. «Наверное, у них разные отцы», — подумал Иванов.

— Ты тоже считаешь, что все женские беды от мужчин? — задал он вопрос Светлане.

— Это тебе Наташа говорила?

Иванов кивнул.

— Давай, Саша, мы как-нибудь потом подискутируем на эту тему, — она остановилась и протянула ему вскрытый конверт. — Я принесла тебе письмо…

«Здравствуй, Света!

Привет тебе с берегов реки Терек, что течёт у подножия хмурых и суровых чеченских гор, передаёт твоя младшенькая непутёвая сестра!

Как вы там поживаете? Как себя чувствует наша любимая мамочка? Поцелуй и обними её за меня. А как там ведёт себя мой самый дорогой, мой самый любимый зайчик — моя доча Наденька? Скучаю по ней очень. Постоянно смотрю на фотографии. Выросла, наверное, без меня. Считаю деньки, когда, наконец-то, её увижу. Скажите ей, что мамочка скоро приедет и привезёт много-много подарков. Мамочка её очень любит! Вспоминает ли она меня? Скучает ли? Пусть подождёт ещё чуть-чуть.

У меня всё нормально. Меньше месяца осталось до конца командировки. Сама жду не дождусь, когда уже увижу всех вас. Очень надеюсь, что выплатят «боевые», как положено. Хоть тогда не зря всё это. Но нашим офицерам, что отбыли в прошлом месяце, до сих пор не заплатили. Мне «мой» Андрей Валентинович письмо прислал. Клянётся в вечной любви. Зовёт к себе. Спрашивает, почему не пишу? А что я ему напишу? Я ему всё по телефону сказала. Не верит. И напрасно. Я уже всё решила.

Знаешь, Светка, и ты сразу не поверишь: нашёлся человек, с которым мне хорошо. Я, сама не желая того, неделю назад одного майора-вертолётчика «охмурила». Ещё при первой встрече на аэродроме я на него внимание обратила: смотрю, улыбается красавчик, в глаза заглядывает, но без всяких намёков. День был очень тяжёлым. Грубо что-то я ему тогда ответила, как обычно могу. А он спокойно так говорит: «Нравишься ты мне…», и чувствую, как от звука его голоса, вроде, как-то легче стало. Понравилась мне и его улыбка. И взгляд такой открытый. Запомнилась мне эта его фраза, долго из головы не выходила. Не видела я его несколько дней, но вспоминала, думала о нём. Стала узнавать: кто он, где он? Разузнала через его друга. Помнишь, я тебе рассказывала про Мишу Ковалёва? Это тот врач, который пытался за мной ухаживать. Замуж ещё предлагал. Ну, я так аккуратненько у Ковалёва про этого майора всё повыспрашивала. Он же нас и познакомил потом. Я очень обрадовалась при следующей встрече, но держала себя в руках. Хотела ему понравиться. А он никаких попыток познакомиться ближе и не сделал. Даже свидания, как все, не назначил. Я разозлилась: неужели не нравлюсь? Ну, думаю, держись, вертолётчик! Сколько можно от ухажёров отбиваться, почему бы и самой не поиграть? Парень-то видный. А там посмотрим. Может быть, пофлиртую и брошу парнишку, чтобы знал, как задаваться. А может, и посерьёзней закручу. Но не выходил из головы у меня этот вертолётчик, хотя я пыталась убедить себя, что это временное затмение, что скоро всё пройдёт. А через два дня он позвал, и я побежала. Представляешь, как дура побежала! И на первый взгляд, вроде, ничего особенного в этом майоре нет, но — орёл! Теперь я, как усмирённая дикая лошадка, имею своего хозяина. Не веришь? Правда. И никто мне больше не нужен. А мне с ним хорошо, Светка! Часто о нём думаю. Только вот рассказать ему всего не могу. А врать не хочу.

Часто представляю, как идём мы втроём: он, я и Надюшка по нашему парку, я держу его под руку, Надюшка впереди бежит — смеётся! Мы — семья. Хорошо бы! Ничего больше и не надо в жизни! Из Саши неплохой отец получится. Конечно, он — не Денис. Денис — красавец. Дениса я любила и, наверное, не всё ещё совсем прошло. И всё-таки, он — отец Надюшки. Если бы не его вторая семья, может быть, и простила бы я его тогда, и пошла бы замуж. Но это всё в прошлом.

Теперь пишу по порядку. Зовут моего летуна Сашей, он — командир звена вертолётов. Ему тридцать два года. Правда, был женат, сыну полтора годика. Уже больше года, как в разводе. Говорит, что жена ушла, потому что был виноват. Честно признался, что изменял. Сожалеет. Несмотря ни на что, хорошо мне рядом с ним, спокойно. Никто больше и не нужен. Так бы до конца своих дней и прожила с ним, как за каменной стеной. И, наверное, когда-нибудь полюбила бы за его надёжность, за его порядочность, за его открытость. Что ещё надо женщине? Только позовёт ли он меня замуж? Это — вопрос. Знаю, что нравлюсь я ему. А что дальше? Вся наша с тобой арифметика про мужиков тут разломалась. Не могу и не хочу я ему голову морочить и мучить его не хочу. Нравится он мне. Сама жду каждой встречи. Хочу снова в глаза ему посмотреть, голос его услышать, руки его сильные почувствовать. Ты не можешь себе представить, Света, как здесь хочется быть просто женщиной. И пусть будет всё как будет! Может быть, и сам замуж позовёт? Думала об этом. Замуж за него хочу. Я ему самой лучшей и верной женой стала бы.

Встретимся, я много ещё о Саше расскажу. Может, приедем вместе, и ты его увидишь, — сама всё поймёшь. Вообще, мне столько тебе ещё надо рассказать! В письме всё и не поместится.

А вообще, Света, мне, наверное, надо чувствовать себя очень счастливой? Я ведь знаю, что нравлюсь ему. И он мне. Но я сомневаюсь: любит ли? И не пройдёт ли быстро это наше увлечение? Это меня очень беспокоит. Хочу надеяться, что он ко мне относится серьёзно. Только теперь я поняла, что настоящее предназначение женщины — ждать своего единственного мужчину. Для Саши я научусь этому. Я очень хочу научиться ждать, быть женщиной, супругой, заботиться о своём единственном мужчине, думать о нём, просыпаться и засыпать, мечтая быть вместе с ним. Это так прекрасно! Наверное, только после встречи с Сашей я поняла, как неправильно живу! Даже страшно стало. И я обязательно полюблю его, он даже не узнает, что я его не любила. Света, а вдруг всё это завтра кончится? Нет, не кончится. Так не может случиться! Я надеюсь и верю, что он меня любит! И когда он мне скажет об этом, тогда мы будем жить только друг для друга. Я никогда не позволю ему меня бросить.

А ещё он мне читал свои стихи и пел свои песни. Они у него красивые и умные.

А ещё он очень смелый и дерётся, как настоящий мастер. Он заступился за мою подругу Ирину (я тебе о ней писала). Теперь она в Саше души не чает. И вообще, мне не нравится, что на него другие заглядываются. Есть у меня ещё одна подруга — Тамара. Про неё ходят легенды как о непреступной крепости. А тут она говорит мне: «Смотри, не потеряй, а то подберу». Представляешь? Это про Сашу. Постараюсь не потерять. И я помню о твоей науке, постараюсь обеспечить ему нескучные условия существования: и ревновать заставлю, чтобы дорожил, и добиваться, чтобы ценил. Но любить заставлю. Ты меня знаешь!

Когда приедем, смотри, Светка, сама не влюбись в моего Александра. А то ведь я твою красоту подпорчу, не посмотрю, что родная (шучу).

До скорой встречи, сестрёнка. Поцелуй за меня Надюшку и маму. Может, удастся еще позвонить.

Наташа».

Иванов перечитал письмо несколько раз. Вглядываясь в любимый почерк, он держал в пальцах драгоценный листок бумаги как тоненькую нить из прошлого, из счастливого недавнего прошлого, ещё тёплого, ещё осязаемого, нить, которая вот-вот оборвётся, если только он выпустит листок из рук. Не любила! Но ведь хотела любить! А чувства к Денису? Не всё в жизни просто объяснить. С этим уж как-нибудь бы разобрались. Если б только Наташа жила!

Света молча стояла у окна и не мигая смотрела в темноту. Потом Наташиным голосом тихо произнесла:

— Вот вы и приехали. Вместе…

— Знаешь, — признался ей Иванов, — а я тогда в последний наш вечер решил, что сделаю Наташе предложение, скажу, что люблю… при следующей встрече. Но только следующая встреча… — Иванов не закончил. Он снова упал лицом в подушку. Он снова хотел ощутить запах Наташиных волос.

— Выпьем? — предложила Светлана, повернувшись от окна и посмотрев на Иванова.

— Выпьем. — Иванов сделал попытку подняться.

— Посиди. Сейчас принесу. — Светлана, стуча каблучками, быстро вышла из комнаты.

Она скоро вернулась, в руках у нее была начатая бутылка водки и два стакана. Иванов разлил. Пили стоя.

— Светлая память тебе, сестрёнка! — Светлана поднесла к губам стакан.

Иванов выпил молча.

— Я побуду с мамой. Если что, зови. — Света положила руку на плечо Иванова. — Держись, Саша.

— И ты держись.

Света не забрала конверт. Перечитывая раз за разом Наташино письмо, остатки водки Иванов допил один. Поднимая стакан за стаканом, он каждый раз не стеснялся слёз. Он плакал от бессилья что-то изменить, от жестокой несправедливости этого мира. Затем он провалился в тяжёлый сон.

Иванову снились кошмары: страх, грохот, обжигающий огонь вокруг и тупая боль. Потом пустота. «Это смерть», — понял Иванов.

— Наташа! — закричал он.

— Наташа! — отозвалось эхо в неожиданно наступившей глухой тишине.

Иванов стал проваливаться в чёрную бездонную пропасть.

— Наташа! Наташа! — в окружающей жуткой пустоте отражался со всех сторон чужой металлический голос.

— Наташа! — снова закричал Иванов и вскочил с кровати, сбрасывая остатки кошмара. Сердце бешено колотилось в груди. Во рту пересохло. Хотелось пить. Стерев со лба холодный пот, Иванов пошёл по направлению к кухне.

Поглаживающими движениями он нащупал на стене выключатель. При свете тусклой лампочки Иванов увидел, как, упав лицом на руки, над столом тихо рыдает Светлана.

— Света, — позвал Иванов.

Рыданья стали слышны громче.

— Света, — Иванов подошёл и положил ей руку на плечо.

— Уйди! — не поднимая головы, дёрнула плечом девушка.

— Света. — Иванов не уходил и руку не убрал. — Не стесняйся. Поплачь. Будет не так больно.

Она подняла голову. Слёзы, припухшие глаза и губы, растрёпанные волосы совсем не портили её. Перед Ивановым сидела другая, сбросившая маску надменной красавицы женщина. Иванов подумал, что всё равно женское горе не должно быть таким красивым.

Иванов принёс Светлане стакан воды.

— Не смотри на меня, Саша, — попросила она. — И выключи свет, пожалуйста.

— Не буду, — пообещал Иванов и погасил лампочку.

— Иди, поспи, — после долгого молчания тихо проронила Света.

— Не могу. Кошмары снятся. — Иванов стоял у окна и смотрел в темноту. Тяжёлая голова чувствовала излишнюю дозу выпитого алкоголя, но мысли и слова выстраивались чётко и ясно.

— И я не могу заснуть. Всё думаю о Наташе. Вспоминаю, как её принесли из роддома. Она, малюсенькая такая, лежит в коляске, в пеленках, а я из школы тогда пришла. Смотрю, какая замечательная куколка у нас появилась… — Светлана почти успокоилась, лишь изредка продолжала тяжело всхлипывать. Иванову, вдруг, захотелось пожалеть её. Он подошёл к сидящей девушке сзади и обнял за плечи. Она выпрямилась и доверчиво прижалась затылком к его груди. Её рука отыскала его руку, и Иванов почувствовал, как теплые пальцы девушки так знакомо переплетаются с его пальцами. И таким близким и знакомым показался запах её волос. Он закрыл глаза, и ему почудилось, что перед ним сидит Наташа.

— Скажи что-нибудь, — попросил Иванов, боясь спугнуть это ощущение.

— Что сказать? — тихо произнёс Наташин голос.

— Наташа! — Не осознавая, что делает, Иванов упал на колени и стал целовать солёные от слёз лицо и губы.

— Наташа! — повторял он, целуя влажные глаза. Девушка не сопротивлялась:

— Я не Наташа, я Света, — тихо сказала она.

— Как похожи ваши голоса, — замерев, Иванов отпустил её.

— Нам всегда это говорили.

— Прости…

Она не ответила. Он поднялся с колен, сел напротив, через стол, отыскал руки девушки и переплёл её, ставшими безвольными, пальцы со своими.

— Иди, Саша, — попросила Светлана, после того как они, оставаясь рядом, несколько минут сидели, не глядя друг на друга, и думали каждый о своём.

— Ты тоже здесь одна не оставайся, — разжимая руки, попросил Иванов.

— Я сейчас пойду к маме в комнату, — пообещала Светлана. — Сердце её мучает. Может, «Скорую» придётся вызывать.

— Помочь?

— Нет. Всё нормально.

— Спасибо тебе, Света.

Она не ответила.

Возвратившись в комнату, Иванов так и не смог заснуть до утра.

Утром до аэродрома Иванов добирался на такси. Проводить его вышли Любовь Михайловна и Света. Воспалённые глаза выдавали, что все они провели бессонную ночь. В дверях квартиры Иванов пообещал:

— Я обязательно приеду.

— Будем ждать, — хотела в это верить Любовь Михайловна.

— Пиши, Саша. И приезжай, — Света протянула ему написанный на кусочке тетрадного листа адрес.

Весь полёт до Моздока Иванов думал о том, что нашёл родных людей: и Светлана, и Любовь Михайловна, и маленькая Надя теперь стали для него частичкой жизни. Очень нужной и необходимой. А вместе с ними всегда будет жить и память о его Наташе. Она не ушла. Она там. С ними. Иванов вспоминал, как прощался с Наташиной комнатой, как смотрел на фотографии, на её вещи, стараясь сохранить в памяти всё то, что связывало её с жизнью. Он попросил у Светы одну Наташину фотографию, хоть какую-нибудь. И Света дала Иванову ту, на которой Наташа была в красивом вечернем платье. Теперь Иванов хранил ее у сердца.

Сразу после прилёта в часть Иванов попросил командира эскадрильи поставить его экипаж в плановую таблицу полётов. Задания решил выбирать самые сложные. Чувствовал себя Иванов неважно. Но он знал, что как только его руки ощутят знакомую шероховатость ручек управления, организм придёт в норму. Так и случилось. Начав летать, Иванов стал постепенно возвращаться к обычному восприятию жизни. По вечерам он старался не пить, за исключением тех редких случаев, когда нельзя было отказаться.

На девятый день гибели экипажа Крапивина Иванов напился. Он не мог не напиться. Друзья, щадившие его несколько дней, теперь попросили рассказать о похоронах Наташи. Рассказывая, Иванову пришлось пережить всё заново.

IV. Боевые будни

На следующий день утром, после общей постановки задачи экипажам на полёты, командир полка оставил в классе предполётных указаний один экипаж Иванова:

— Для вас — задание особо. Ставлю задачу на полёты по отдельному плану. Экипаж поступает в распоряжение спецназа ГРУ. Будете работать в районе границы с Ингушетией. Ошибаться нельзя. Может, придётся и пострелять. Карту давайте.

Ващенка передал Иванову штурманскую карту, и тот развернул её на столе перед командиром. Командир полка подозвал полкового штурмана:

— Район покажи.

— Район полётов обозначен, командир. Подробности разведчики не доводили, — доложил штурман полка, посмотрев на карту.

— Значит, задача следующая, — командир полка склонился над развёрнутой картой, — сегодня пойдёте до предгорья, — он указал направление на юг, — а завтра по западу. Районы неспокойные. Сегодня боекомплект обычный: пулемёт и два блока ракет. — Командир посмотрел на Иванова. — На завтра вооружись помощнее. Возьмёшь четыре блока ракет и дополнительный боезапас для пулемёта. И гляди в оба — не подставляй задницу. Чтоб сам вернулся живым и целыми всех привёз! Задача ясна?

— Так точно, — ответил Иванов.

— Хорошо, — удовлетворённо кивнул командир. — Старший группы сейчас подойдет, с ним подробнее обговорите задание. Да, ещё вот что: по запросу разведчиков на завтра вам выделяем сопровождение: два вертолета «Ми-24» для огневой поддержки и один «МИ-8» с десантом. «Двадцатьчерверки» — из звена Ягудина, а экипаж «Восьмерки» назначишь из своего звена, но командира — опытного.

— Возьму Фархеева, — решил Иванов.

— Одобряю, — согласился командир полка.

В этот момент в класс вошли трое в новеньком камуфляже. Один из них — среднего телосложения, а двое других — под два метра ростом. Оба богатыря были скроены как братья: широкие в плечах, в одинаковой форме, — они производили впечатление близнецов. Зеленый цвет камуфляжа у всех троих сильно отличался от общевойскового.

— Здравствуйте, — заговорил первым невысокий. На вид ему было чуть больше тридцати, но выглядел он старше двух братьев-громил. По всему было видно, что он главный в этой группе.

— Майор Быстров, — представился он Иванову и Ващенке, видимо, с командованием полка он был уже знаком.

Иванов представился сам и представил своего правого летчика. Быстров поздоровался с ними за руку.

— Задача вам ясна? — спросил он Иванова.

— В общих чертах. Работаем под вашей командой, — ответил тот.

— Покажите полетную карту, — распорядился Быстров.

Ващенка снова развернул убранную было штурманскую карту.

— Так, — быстро пробежал по карте глазами Быстров. — Вот наш район. — Он постучал двумя пальцами, показывая место. — У вас все пункты обозначены. Задача такая: сегодня там, — Быстров ткнул пальцем в карту, — забираем пленных и привозим их сюда. — Он указал на аэродром. — А завтра работаем по отдельному плану. Доведу его до вас перед вылетом. Думаю, что если все пойдет по намеченному, то больше трех дней мы вам надоедать не будем. Вопросы есть?

— Сколько на борту человек? — спросил Иванов.

— Нас всего четверо, — ответил Быстров, поглядев на своих ребят. — Четвертый — на улице с радиостанцией и оружием.

— Вопросов нет, — удовлетворённо сказал Иванов.

— Ну тогда, как говорится, с Богом! — и Быстров первым направился к выходу.

На улице, возле сложенной кучи оружия, спокойно курил четвертый спецназовец. Он был невысок, но крепко сбит. Даже без пятнистой формы Иванов сразу бы предположил в нем профессионального убийцу: квадратное, будто высеченное из камня, лицо со шрамами и сплющенным переломанным носом, острый взгляд маленьких, глубоко посаженных глаз под круто нависающим крепким лбом, тонкий волевой рот над выступающим квадратным подбородком. Быстров на его фоне производил впечатление интеллигента.

Группа разобрала оружие: у каждого оказалось по автомату «Калашникова», причем в руках двух громил они казались детскими игрушками. Один из великанов повесил на плечо пулемет, другой взял радиостанцию. Быстров поднял необычного вида снайперскую винтовку с оптическим прицелом и толстым, как полено, глушителем. Такая же винтовка была и у четвертого из их группы. У Быстрова, кроме автомата на боку висел большой пистолет «Стечкина» в удлиненной кобуре. Их бронежилеты тоже отличались от общевойсковых. Вся группа при себе имела не то каски, не то защитные шлемы незнакомой конструкции.

— Что это у вас, новые снайперские винтовки? — спросил Иванов Быстрова, когда они шли к вертолету.

— Это БСК «Винторез» конструкция Сердюкова, — ответил тот и, заметив, что это ни о чем не говорит вертолётчику, объяснил: — Это девятимиллиметровый бесшумный снайперский комплекс, созданный для спецназа. Я могу из него попасть человеку в глаз с расстояния четырехсот метров, а ты и не услышишь выстрела с десяти метров. В нем используются специальные патроны, — и Быстров показал Иванову сам патрон.

— Хорошая игрушка! — Иванов с уважением посмотрел на «Винторез».

— Меня Виктором зовут, — Быстров открыто посмотрел в глаза Иванову.

— Александр, — представился тот, и они ещё раз обменялись рукопожатиями. Иванов почувствовал, что рука у Быстрова очень сильная.

— Скажи, Александр, у вас все летчики пьют перед полётами? — прямо спросил Быстров.

Иванов ответил тоже прямо:

— Все.

— А завтра без этого нельзя обойтись?

— Можно, — ответил Иванов мягче. — Вчера ровно девять дней, как разбился один из наших экипажей. Пил весь полк. Но ты не сомневайся, «спецназ», мы не подведем.

— Не сомневаюсь. Ведь я просил у вашего командира самый опытный экипаж, — просто ответил Быстров.

«Уже десять дней, как нет Наташи, — подумал Иванов. — А вокруг ничего не меняется».

Когда группа подошла к вертолёту, Мельничук, завидев чужих в незнакомой форме, вытянулся по струнке и официально доложил о готовности к вылету. Потом тихо спросил:

— Командир, а это кто?

— Разведчики.

Тут Ващенка решил зло пошутить:

— Этот спецназ, Ваня, смертники. Группа «Гюрза», слышал? Мы должны сегодня отвезти их в тыл чеченцам, аж домой к самому Басаеву, в Ведено. Помнишь, в том районе нас уже обстреляли? Так это ещё дальше.

Мельничук изменился в лице. А Ващенка, будто не замечая, продолжал:

— А завтра мы их оттуда заберем, после того, как они захватят Басаева и его брата. Тебе приказано добавить ещё два блока ракет и взять к пулемету ещё один боекомплект. Сегодня мы идем одни, потому что чеченцы нас не ждут, а завтра нас будет сопровождать звено «Двадцатьчетвёрок» и «Восьмёрка» с десантом на случай, если придется принять бой на земле. Поэтому проверь бронежилет и автомат. Гранатами запасись.

Ващенка говорил без улыбки, а Мельничук чуть не терял сознание, на него нельзя было смотреть без слез: лицо Вани посерело и вытянулось, казалось, он сделался ниже ростом. Иван затравленно посмотрел на своего командира звена и с надеждой спросил:

— Командир, он не врёт?

— Боекомплект возьмёшь завтра с утра, а дополнительные блоки, — Иванов старался говорить медленно, чтобы продлить эффект от нехорошей шутки «правака», — повесишь сегодня после полётов. Сопровождающих «Двадцатьчетвёрок» будет всего две. Работать со спецназом будем три дня, но далеко в тыл к «духам» не пойдём. Это Андрей пошутил.

Мельничук сразу воспрял духом.

— На следующей неделе, — обратился он к Ващенке, — становимся на регламентные работы. Будешь у меня вертолёт драить.

— Давно пора навести чистоту, — ответил, скалясь в улыбке, Ващенка, — а то запустил ты, Ваня, машину.

— В кабину! — скомандовал всем Иванов, осмотрев вертолёт.

После взлёта, с разрешения Иванова, Виктор Быстров сел на место бортового техника. Мельничук устроился в грузовой кабине вместе со спецназовцами и лишь иногда появлялся в проёме двери, чтобы проконтролировать по приборам работу винто-моторной группы.

Из Моздока вертолёт взял курс на юго-восток.

— Неплохая «машинка», — Быстров похлопал по коробке носового пулемета. — Доводилось работать на такой. Дашь стрельнуть?

— Стрельни, — согласился Иванов и включил пулемет.

Быстров умело дослал патрон в патронник и стал высматривать цель. Под вертолетом проплывала дорога с движущимися по ней редкими машинами. Немного в стороне виднелось небольшое селение, с нефтяными вышками в полях, а прямо по курсу, километрах в двух и чуть левее — зеленый островок леса.

— Вот она — причина этой войны! — Быстров указал на качающие из земли нефть насосы. — Давай-ка к лесу.

Иванов понял желание Быстрова и довернул вертолёт так, чтобы лес оказался прямо по курсу. Быстров, почти не целясь, дал первую очередь. Видимые фонтаны земли поднялись перед деревьями. Довольный Быстров весело взглянул на Иванова и дал ещё две короткие очереди, которые легли точно по крайним деревьям. Спецназовец убрал руки с пулемета и показал большой палец. Иванов выключил оружие.

— Командир, что это было? — в дверях появилась физиономия Мельничука.

— Пулемёт проверяли, — успокоил его Иванов.

— Саня, — спросил Быстров, — а из него только техник может стрелять? Или ты тоже можешь.

— Если отключить ракеты, могу. — Иванов решил продемонстрировать это наглядно. Он снова включил пулемёт и переставил переключатель стрельбы «Летчик-Борттехник» в положение «Летчик». Теперь нужна была только цель. Лес остался позади, а впереди не просматривалось ничего, заслуживающего внимания. Вдруг Ващенка стал жестами показывать вправо. Иванов довернул вертолёт и километрах в четырёх увидел развалины небольшой то ли фермы, то ли кошары, а рядом бегущую к ней стаю собак. Иванов выбрал собак, хотя понимал, что в движущуюся мишень попасть сложнее. Опустив сетку на командирском прицеле, он подвёл вертолёт ближе и перевёл его в пологое планирование по направлению к ферме. Собаки не обращали внимания на вертолёт и не меняли направления движения. Иванов навёл сетку прицела на центр стаи и нажал на кнопку стрельбы. Через прицел он видел, как длинная дорожка очереди стала ложиться метрах в пятидесяти и чуть левее цели. Он легко придавил правую педаль, нос вертолёта плавно переместился вправо — и плотная очередь прошла по бегущей стае. Уцелевшие собаки кинулись врассыпную, но половина осталась на месте. Пролетая над ними, Иванов посмотрел вниз: несколько собак лежали без движения, одна билась в конвульсиях, другая пыталась подняться, а вокруг них валялись окровавленные куски и ошмётки.

— Не хило! — с восхищением оценил работу пулемёта Быстров. — Страшное оружие.

Потом добавил:

— Но в людей стрелять легче: всегда есть за что.

Иванов ничего не ответил. Бесцельная собачья смерть напомнила ему картину, виденную в морге: искорёженные изувеченные человеческие тела, куски тел. Смерть — она одинакова для всех: и для людей, и для собак. В тот момент Иванов не испытывал никаких эмоций. Это уже позже он дал себе слово: никогда не больше убивать животных. Они лучше людей.

Первым пунктом посадки была база дислокации одной из мотострелковых частей. Спецназовцы, оставив своего четвёртого и лишнее оружие на вертолёте, пошли в штаб части. Знаков различия на камуфляже они не носили, поэтому оставалось только догадываться, какие звания имели подчинённые Быстрова.

Экипаж сидел в тени вертолёта, когда к ним подошёл спецназовец, про которого Иванов при первой встрече подумал, что он — профессиональный убийца. Спецназовец миролюбиво предложил:

— Закурим, что ли?

Весь экипаж состоял из некурящих, но разговор надо было поддержать, поэтому Иванов сказал:

— Мы не курим, но ты присаживайся и закуривай. Только вертолёт не спали.

— Ясненько, — спецназовец сел на траву возле Иванова. Закурил, потом спросил:

— Кого вы там «чесали» пулемётом?

— Собак гоняли, — безразлично ответил Иванов.

— Собак? — переспросил спецназовец. — А они за кого: за Дудаева или за Ельцина?

Иванов смолчал. Ему стало жаль невинных животных.

— А ты за кого? — вместо командира вступил в разговор Ващенка.

Спецназовец нехорошо посмотрел на него и ответил:

— Я не собака. А в этой «драчке» я сам за себя.

— Такого не бывает! — не уступал Ващенка.

Чтобы сменить тему разговора, Иванов предложил:

— Может, познакомимся? Тебя как зовут?

— Сергей, — ответил спецназовец.

Весь экипаж тоже представился по именам.

— Этой штукой управлять сложно? — Сергей показал на вертолёт.

— Нет ничего сложного, — ответил Иванов. — Хочешь попробовать?

— А можно? — не поверил спецназовец.

— Как взлетим, сядешь в правое кресло и порулишь немного, — пообещал Иванов.

На некрасивом мужественном лице спецназовца появилась добрая улыбка.

— Я ведь любым танком могу управлять, любой машиной, даже катером, а вот вертолётом никогда не пробовал. Не сумею, наверно.

— Сумеешь. Да и я буду рядом, — обнадёжил Иванов.

Немного помолчали. Потом Ващенка поинтересовался:

— Ты у них снайпер?

— В нашей группе все снайперы, — неопределённо ответил Сергей.

— Ну а какая специальность у тебя?

Спецназовец посмотрел на Ващенку долгим взглядом, помолчал, потом ответил:

— Я «Фока — на все руки дока». Хочешь, могу чего взорвать, разминировать, «языка» взять, часового снять… А хотите, фокус покажу?

Спецназовец поднялся, достал висевший на поясе большой нож, похожий на средневековый пиратский тесак, подбросил его несколько раз то в правой, то в левой руке, и вдруг лезвие замелькало, как клинок меча в фильмах про ниндзя. Это был настоящий цирк: Сергей мягко передвигался в боевой стойке, непрерывно работая ножом, делая молниеносные выпады. Нож незаметно переходил из руки в руку, не останавливаясь ни на мгновение. Сергей наносил по невидимому противнику удары руками и ногами, поворачиваясь то на сто восемьдесят, то на триста шестьдесят градусов. Экипаж смотрел, раскрыв рты, на завораживающий танец смерти. Когда Сергей сел на землю, все смотрели на него с большим уважением.

— Вот это класс! — восхищённо произнес Ващенка.

— Я такого и в кино не видел, — поддержал Мельничук. — А кидать ножи умеешь?

— А у вас есть какой-нибудь другой нож? — вместо ответа спросил Сергей.

Ващенка с готовностью достал из кармана складной лётный нож. Спецназовец раскрыл его, взвесил на пальцах, определяя центр тяжести, и пригласил всех пройти к деревянному столбу проволочного заграждения. Остановившись метрах в семи от столба, Сергей медленно замахнулся, прицеливаясь, и резко метнул нож от плеча. Лезвие глубоко вошло в середину столба на уровне груди.

— Это самое несложное, — просто сказал Сергей.

— Тебе только в цирке выступать! — прокомментировал Иванов. — Где ты так наловчился?

— Хорошая школа и годы тренировок, — ответил Сергей. — Нож — оружие универсальное, но требующее постоянного поддержания навыков. Но, если научиться с ним работать, выйдешь победителем из любой драки с превосходящим противником.

— И часто он тебя выручал?

— Было дело, — Сергей не захотел отвечать на этот вопрос.

Время шло, но Быстров все ещё не возвращался. Иванов решил попросить Сергея показать экипажу пару-тройку приёмов — азы работы с холодным оружием. Чтобы как-то убить время, тот согласился.

— Самое главное в этой технике — это правильно держать нож, — Сергей показал нужное положение ножа. — Сначала отрабатываются приёмы обороны. Саня, — обратился он к Иванову, — иди, нападай на меня.

Тот подошёл к Сергею и остановился возле него на расстоянии метра.

— Для наглядности медленно наноси удар рукой или ногой, куда хочешь, — сказал спецназовец.

Иванов стал обозначать удары ногами и руками, но всегда встречал острое лезвие ножа, подставленное умелой рукой. Если бы они работали в полную силу, то при первом таком ударе Иванов был бы покалечен.

— Имея при себе нож с длиной лезвия не менее двадцати сантиметров, — комментировал наглядный урок Сергей, — вы легко нейтрализуете противника, не убивая его. Немного потренировавшись, вы сможете работать и против нескольких противников, потому что ничего сложного здесь нет: правильный захват ножа и хорошая реакция.

Сергей повесил свой нож на пояс и поднял с земли короткую палку.

— Теперь, — обратился он снова к Иванову, — ты нападаешь по-настоящему. Представьте, что у меня в руках нож. Не волнуйся, Саня, я буду только защищаться. Но бей — не сачкуй.

Иванов никогда не считал себя слабаком в драке, в свое время занимался и боксом, и рукопашным боем, поэтому атаковал Сергея уверенно и умело. Спецназовец только защищался, а Иванов пытался достать его, как он и просил, по-настоящему. Любой удар Сергей мастерски блокировал, и Иванов своими костями ощущал твердость палки. Со стороны это, может быть, и выглядело красиво, но после минуты такого «боя» у Александра уже болели и руки, и ноги. Атаки Иванова стали ослабевать. В этот момент Сергей объявил:

— Теперь показываю оборону с контратакой.

После следующего проведённого удара палка — «нож» прошлась Иванову по горлу. Драться он больше не хотел и решил силовым приемом сбить Сергея с ног. Ему удалось перехватить руку с ножом, и он пошел на прием, но Сергей неуловимым движением резко развернул кисть, и палка снова уперлась Иванову в живот.

— Убит, — объявил Сергей.

— Спасибо, — Иванов тяжело дышал.

Но спецназовец и не думал прекращать урок.

— Запомнили блокирование ударов? — Сергей посмотрел вокруг. — Взяли каждый по палке, — экипаж повиновался, — повторяем за мной: раз…

Сергей два раза показал комплекс защиты. Экипаж, как три куклы, синхронно повторял за ним все движения.

— Теперь запомнили? — спросил «сэнсэй» в зелёном камуфляже. — Если хотите иметь результат — не ленитесь повторять это упражнение хотя бы раз в день.

Иванов сел в тень вертолёта. Но это было ещё не всё.

— Следующее упражнение, — продолжал спецназовец, как будто перед ним стояли курсанты диверсионной школы, — называется «Блок-Контратака». Мне нужен партнер, — и Сергей посмотрел на Иванова.

— Я лучше понаблюдаю. Ивана возьми, — потирая болевшие руки, «сдал» на растерзание тот своего борттехника.

— Ваня, иди сюда, не бойся, — позвал Сергей, и Мельничук с опаской повиновался.

Сергей успел показать на Иване несколько приемов, когда, наконец, появился Бысторов и сопровождающие его лица. С Быстровым шел офицер, лет сорока, в общевойсковом камуфляже без знаков отличия, позади под охраной двух громил плелись двое мужчин со связанными за спиной руками, тоже одетые в камуфляж, но не российского производства. По их внешности можно было сразу определить, что это не чеченцы. Они больше походили на русских. Сергей, заметив командира, поднял автомат и поджидал группу у вертолёта.

— Полетели, — бросил Иванову Быстров, когда спецназовцы и их «гости» рассаживались в вертолёте.

— Кто это? — спросил Иванов, посмотрев на пленных.

— Наёмники, — коротко ответил Быстров.

— Откуда?

— Иорданцы, — нехотя уточнил спецназовец.

Пленным завязали глаза и посадили отдельно друг от друга.

Экипаж поднял машину в воздух, и Иванов попросил Ващенку освободить пилотское кресло для Сергея. Ващенко уступил своё место спецназовцу. Теперь удивляться пришла очередь Сергея.

— Сколько приборов! — воскликнул он. — Запутаешься тут.

Иванов показал ему взглядом на управление, и Сергей взялся руками за штурвал. Вертолёт шёл на автопилоте, поэтому Иванов спокойно отпустил ручку управления и знаками показал Сергею, что спецназовец управляет машиной сам. Выражение глаз Сергея было таким же, как у ребенка, севшего первый раз на карусель. Через какое-то время прямолинейного полета вертолёт стал заваливаться вправо и поднимать нос. Иванов показал спецназовцу знаками: «Управляй», и тот решительно заработал штурвалом. Испытывая перегрузку, Иванов не успел среагировать, как вертолёт, совершив какой-то истребительный манёвр, круто опустил нос и стал резко заваливаться в левый крен, теряя высоту. Ценой больших усилий Иванов вывел машину в горизонтальный полёт на малой высоте. Ощущение от манёвра было не из приятных. В пилотской кабине появился Быстров.

— Что за цирк «Буратин» вы нам устроили? — сквозь гул двигателей недовольно прокричал он. — Дрова, что ли, везёте?!

— Твои «орлы» летать учатся! — пошутил Иванов.

Виктор посмотрел на своего подчинённого, сидевшего с виноватым лицом в кресле второго пилота:

— Серега, это тебе не танк. Вылазь, на хрен, пока не поубивал нас всех.

Спецназовец, без слов, подчинился и стал выбираться из кабины пилотов. Но по выражению его глаз было понятно, что летать ему понравилось.

— Сядем здесь! — показал на карте новый пункт Быстров, и Ващенка, заняв своё законное место, выдал новый курс.

При заходе на посадку Иванов заметил впереди группу людей.

— Это нас встречают? — уточнил он у Быстрова. Тот кивнул головой, и Иванов примостил машину возле группы встречающих.

Их было много: те, что стояли — человек десять, были с оружием. Ещё шестеро сидели связанными на земле.

Быстров, оставив двух пленных в вертолете под охраной одного из своих богатырей, вышел к встречающим. О чем-то переговорив с одним из них, командир спецназа скрестил руки над головой и подал экипажу знак «выключайся».

Ещё не остановились винты, как в кабине пилотов появился Сергей.

— Мы здесь надолго, — сообщил он, посмотрев на сидящего на своём рабочем месте Иванова. — Можно в кабине посидеть?

— Садись, — предложил, передумав выходить, Александр.

Сергей снова занял освободившееся место правого лётчика. Оглядев внимательно приборы, он без всякой надежды произнёс:

— Из всего, что здесь «наворочено», я разбираюсь только в пулемёте.

— Это с первого взгляда всё кажется сложным, — стал объяснять ему Иванов, — но приборы распределены по группам: двигатели, трансмиссия, масляная система, топливная система, противопожарная система, гидравлическая система. И приборы для пилотирования: высотомер, указатель скорости, авиагоризонт и ряд вспомогательных приборов.

— А это что? — Сергей указал на блок со множеством табло над головой.

— Это противообледенительная система.

— А где включается оружие?