— Конфеты забыла, — поддразнил ее Юра, беря карамель из вазочки. — «Раковые шейки», «Гном» и… что тут у нас? И шоколадные есть, «Джаз» и «Ниагара»…

– Послушай, Лайл, почему бы нам не начать разговор сначала? – обратилась я к нему как можно более неофициально.

За стеной снова начали переругиваться визгливые женские голоса.

— «Комаровца» на них нет, — сказал Казачинский сквозь зубы. — Угомонятся они когда-нибудь или нет?

В ответ он фыркнул и, достав из пачки сигарету, сунул ее в угол рта. Потом закурил, зажав спичку заскорузлыми пальцами, и резко выдохнул мощную струю дыма.

— Юр, да они так каждый день, но теперь хотя бы меньше дерутся. Я уже и внимания не обращаю…

Внезапно один из голосов умолк, и послышался какой-то шум, словно опрокинулась чашка или с небольшой высоты упала тарелка.

Глаза у него сузились, а один вообще зажмурился, потому что дым попал в лицо. Своим видом он напомнил мне сейчас раннего Джеймса Дира – тот же недоверчивый прищуренный взгляд, кривая ухмылка и вздернутый подбородок. Мне подумалось, уж не является ли он тайным поклонником знаменитой картины \"К востоку от Эдема\", которую иногда крутят по вечерам мелкие телевизионные каналы где-нибудь в Бейкерсфилде.

— Что там у них еще? — Юра нахмурился.

— Да какая разница? Возьми еще конфету.

– Давай попробуем. Почему бы нам немного не поболтать? – настаивала я на своем.

За стеной какое-то время было тихо, потом кто-то несмело поскребся в дверь к Казачинским. Когда Юра открыл, на пороге обнаружилась веснушчатая девочка лет тринадцати. Смешные торчащие косички и тощие коленки, как у подростка, но плечи и особенно грудь развиты не по годам.

— Кажется, маме плохо… — сказала гостья дрожащим голосом. — Вы не посмотрите, что с ней?

– Мне нечего тебе сказать. Да и к чему ворошить старое?

— А что случилось? — спросила Лиза из глубины комнаты.

— Мы… мы говорили, и она вдруг упала…

– Неужели тебя не интересует, кто убил Либби?

— Сиди здесь, — бросил Юра сестре и вышел. Лиза, оцепенев, слышала его шаги за стеной, глухое бу-бу-бу — это, наверное, он задавал Ольке какие-то вопросы. Снова шаги, но теперь в коридоре. Не удержавшись, Лиза высунулась в дверь. Юра сделал два звонка по телефону и вернулся в комнату.

— Юра…

Он, похоже, решил не утруждать себя ответом. Взяв из штабеля кирпич, плюхнул на стену – примерно на уровне груди, где вел кладку, – толстый слой раствора, напоминавшего серый крупитчатый сыр, и разровнял его мастерком. Потом уложил на него кирпич, несколько раз пристукнул сверху, чтобы тот немного осел, и потянулся за следующим.

— Да мертва она, — сказал он, нахмурившись.

— Зинка?

Согнув ладонь лодочкой, я приложила ее к правому уху и произнесла:

— А кто ж еще!

— Но… почему?

– Алло? – будто не расслышала.

— Сердце, похоже.

Он криво ухмыльнулся, так что сигарета чуть не выпала изо рта, и произнес сквозь зубы:

— Какой кошмар… — сдавленно произнесла Лиза. — А почему ты в МУР позвонил?

— Что?

– Ты что, считаешь себя такой уж неотразимой?

— Ну, ты «Скорую» вызвал и их… Ты что-то подозреваешь?

Я улыбнулась:

Казачинский молчал.

— Ты думаешь, Олька…

— Я ничего не думаю, — резче, чем следовало, ответил Юра. — Она чашку вымыла, из которой мать пила.

– Слушай, Лайл, какой смысл упираться? Вот ты все отказываешься поговорить со мной, а знаешь, что я могла бы запросто сделать? Потратить всего часа полтора на телефонные звонки в пять-шесть мест и выяснить о тебе абсолютно все, что мне нужно. Причем позвонить, не выходя из своего номера в западном Лос-Анджелесе, и мне это не стоило бы ни цента, все будет оплачено. Да, немало забавного я бы узнала о тебе, как думаешь? Включая твой послужной список и кредитный формуляр. Мне бы сообщили, был ли ты когда-нибудь под арестом, где и как трудился, какие книги брал в библиотеке...

— Это как? — изумилась Лиза, не понимая.

— Ну, мать упала и лежит без движения, а дочка моет чашку и только после этого стучится к нам. Я спросил, почему чашка чистая — ни чаинок, ни чая, ничего. Девчонка начала нести чушь и путаться в показаниях. То мать не пила, то выпила и сама успела чашку вымыть. И по глазам сразу видно: врет.

– Вот и выясняй. Мне скрывать нечего.

У Лизы разом пропал аппетит. Вот, значит, как сбываются желания — так, чтобы ты вообще пожалел, что посмел чего-то клянчить у судьбы. Настроение испортилось еще больше, когда через некоторое время на пороге возник ухмыляющийся Манухин. Она знала, какого Опалин о нем мнения, и считала, что Ваня совершенно прав.

— Кажется, сегодня мне повезло со свидетелями, — объявил Манухин.

– Ну зачем нам все это затевать? – продолжала я. – Мне не составило бы труда просветить твою жизнь насквозь, но если уж после этого я опять вернусь сюда, чтобы побеседовать с тобой, это понравится тебе еще меньше, чем сейчас. Ведь у меня тоже может испортиться настроение. Так что расслабься и не выпендривайся, договорились?

Казачинский рассказал, что случилось. Оказалось, он запомнил время, когда Олька постучалась к ним. А Лиза даже не догадалась поглядеть на часы. О чашке Юра тоже упомянул и объяснил, почему это привлекло его внимание.

– О, я уже вполне расслабился, – сказал он.

— Там на столе есть чашка, из которой пила Зинаида Егорова, — заметил Манухин равнодушно. — И в ней остатки чая, я сам видел.

— Значит, девчонка нас слышала и поняла, как прокололась. — Юра нахмурился. — По-твоему, я буду выдумывать? И я, и моя сестра слышали такой звук, как если бы что-то опрокинулось — или, например, упало на стол, но не разбилось. А когда я вошел в комнату, вся посуда стояла на своих местах, и чашка матери была вымыта.

– Так почему изменились твои планы относительно юридического колледжа?

— Сколько тонкостей, — вздохнул Манухин. — Скажи-ка мне, из-за чего они постоянно цапались-то?

— У матери были ухажеры, а дочь хотела, чтобы отец вернулся, — ответила Лиза за брата.

– Просто бросил учебу, вот и все, – буркнул он.

— А где отец, кстати? Ольга Егорова ведь несовершеннолетняя. Она не может жить одна.

— Зинка говорила, у ее бывшего мужа давно другая семья. Он вроде тоже в Москве живет, но где — не знаю.

– А может, потому, что тебя поймали за курением \"травки\"? – осторожно выдвинула я предположение.

— А по профессии он кто?

— Кажется, в аптеке работает.

– А не пойти ли тебе на... – огрызнулся он. – Ты что, прокурор? Мне неохота с тобой говорить, поняла? Тоже мне, нашла преступника.

— А, ну-ну, — протянул Манухин. — Ладно, сейчас я протокольчик оформлю, а вы подпишете. А товарища Егорова о кончине бывшей супруги придется известить…

– Я тебя сейчас ни в чем не обвиняю, а лишь хочу выяснить обстоятельства смерти Либби.

Однако товарищ Егоров объявился сам — в тот же вечер прибыл на подводе Мосгужтреста вместе с вещами, второй супругой — увядшей молодой женщиной с поджатыми губами — и тремя маленькими детьми.

— Папа, папа! Папа вернулся! — Олька кинулась ему на шею. Егоров, морщась, отстранился.

Стряхнув пепел с сигареты, он тут же бросил ее и остервенело вдавил носком ботинка в грязь. Я присела на штабель кирпичей, прикрытых листом рубероида. Лайл глядел на меня из-под полуопущенных век.

— Оля, ну так нельзя… костюм новый… помнешь… — Он повернулся к сопровождавшим его грузчикам. — Товарищи, заносите вещи! Наташа, — обратился Егоров к жене, — малой-то, кажется, описался… надо бы пеленки поменять…

– А как ты догадалась, что я курю марихуану? – спросил он отрывисто.

…Поздно вечером Лиза лежала на своей королевской кровати и таращилась во тьму. За стеной басом ревел один ребенок, вскоре к нему присоединился и второй. «Из огня да… да, в полымя… Быстро же он сориентировался… Приятный, лицо интеллигентное… трое детей, не считая Ольки… Помнешь костюм, говорит… Юра напросился в ночную смену, лишь бы тут не оставаться… — Теперь за стеной орали разом трое маленьких Егоровых. — Наше счастье в наших руках… надо просто поменять комнату. Поменять и переехать… Пусть даже на окраину Москвы…»

Пошевелив сморщенным носом, я дала понять, что догадалась по запаху.

Но менять комнату Казачинским не пришлось, потому что на следующий вечер в коммуналку с адской ухмылкой явился Митяй Манухин. Кроме ухмылки, он имел при себе три ордера на арест, по всей форме заверенные прокурором.

— А вы уже сюда, значит, переехали! — глумливым тоном объявил он Егоровым, которые сидели за столом, раньше принадлежавшим Зинке. — Ну надо же, как интересно… Только переезд у вас будет в совсем другое место. Собирайтесь, товарищи, — уже серьезно закончил он, — вы все арестованы…

– Кроме того, вижу, что тебе не больно-то нравится укладывать кирпичи, – заметила я. – Думаю, ты совсем не дурак и не прочь заняться чем-нибудь поинтереснее.

— Как арестованы? — пролепетала Наталья Егорова, — у меня дети маленькие…

Он опять посмотрел на меня и уже выглядел не столь настороженным, как вначале.

— Понимаем, понимаем, не звери же, — ответил Манухин. — Для детей, оставшихся без родителей, в нашей стране предусмотрены детдома…

— Я не отдам детей! — истошно завопила Егорова и зарыдала.

– С чего ты решила, что я не дурак? – спросил он.

— А свидетели утверждают, будто вы падчерицу в такой детдом сдать хотели и даже справки наводили, как от нее избавиться, — вкрадчиво ввернул Манухин. — Что ж вам не нравится-то?

– Ведь ты почти десять лет был близок с Либби Гласс, – ответила я, пожав плечами.

— Как в детдом? — пролепетала Олька, бледнея. — Но ты говорил… папа… ты говорил, когда мама умрет, мы будем жить все вместе!

— Молчи, дура! — заорал Егоров, стукнув кулаком по столу. — Ты нас всех погубишь… Послушайте, я не знаю, что ей в голову взбрело! — Он льстиво улыбнулся Манухину. — Если она отравила Зину, я тут ни при чем…

– Все равно мне ничего не известно, – довольно грубо бросил он.

— Доктор сказал, яд был составлен очень профессионально, — спокойно ответил Манухин. — Это вас и подвело. Ваша дочь никак не могла сделать такое… средство… которое практически не оставляет следов…

— Я ничего не знала! Это он задумал! — закричала Наталья Егорова. — Я ничего не знала…

– И тем не менее ты знаешь намного больше, чем я на данный момент.

— А свидетели показали, что вы все время жаловались на то, какая у вас маленькая жилплощадь, и как вам плохо, и как его бывшей жене повезло… Ладно, подробности потом. Берите их, ребята, а сейчас мне нужны понятые для обыска…

Старших Егоровых и Ольку увели, детей забрала специально приехавшая за ними сотрудница, а Манухин, окончив обыск, ничего особенного, впрочем, не давший, опечатал комнату, в которой произошло убийство.

— Некоторые умники, — заметил он отчаянно трусившему управдому, по традиции приглашенному в понятые, — считают, что могут самовольно захватывать комнаты и срывать печати НКВД. Так вот, если такое случится, я тебе мошонку оторву. Понял?

Судя по всему, он уже заколебался, хотя плечи были еще заметно напряжены. Мотнув головой, Лайл вернулся к своей работе. Он опять поддел мастерком влажную цементную массу, шлепнул ее на стенку и разгладил, словно подтаявший торт-мороженое.

— П-понял, — пролепетал управдом. Манухин скользнул взглядом по его лицу и усмехнулся.

– Она отшила меня, как только познакомилась с этим мужиком с севера. Этим адвокатишкой... – наконец буркнул он.

— Взятки берешь? Небось всю родню давно в Москву перетащил и всех прописал? Смотри у меня. И помни про мошонку-то!

– Лоренсом Файфом?

Управдом сделался бледен и тихо-тихо уполз по стеночке. Манухин ухмыльнулся, зачем-то козырнул Лизе, стоявшей в коридоре, и удалился, скрипя сапогами.

– Угу, кажется. Она никогда ничего: о нем не рассказывала. Началось у них все с обычных деловых отношений – что-то связанное со счетами. Его юридическая фирма в тот момент как раз расширяла свой бизнес, и он решил перевести всю отчетность на компьютер, понятно? В общем, чтобы установить оперативный контроль за расходами и доходами. Это довольно сложная штука, непрерывные согласования, уточнения, звонки туда-сюда... Он несколько раз здесь объявлялся, приглашал ее после работы выпить с ним, иногда на обед в ресторан. Ну, в общем, она в него втюрилась. Вот и все, что я знаю.

«Нет, он, конечно, не подарок… — думала сбитая с толку молодая женщина, перестилая скатерть на столе в комнате. Когда она была взвинчена, то либо переставляла мелкие предметы, либо что-то перестилала. — Но как он быстро разобрался… Конечно, ему Юра первый указал на чашку… но он ведь мог и проигнорировать этот факт…»

Он взял небольшую железную арматурину и вбил ее под прямым углом в деревянную стену, а сверху положил намазанный раствором кирпич.

Меж тем «не подарок» Манухин прибыл на Петровку, покурил, побалагурил кое с кем из коллег, поднялся в свой кабинет и велел доставить к нему Наталью Егорову.

Арестованная села и чинно сложила руки на коленях, как примерная школьница. По упрямому выражению ее лица Манухин сразу понял, что женщина настроена все отрицать до последнего.

— Итак, гражданка Егорова, давайте упростим дело, — заговорил он. — Вы — все трое — обвиняетесь в убийстве по предварительному сговору. Ваш муж приготовил яд и научил дочь, как его использовать. Вы были в курсе дела, потому что загодя наводили справки о том, как после убийства отделаться от падчерицы. Ну и вообще, живя со своим супругом на… — Манухин заглянул в бумаги, — шестнадцати с половиной квадратных метрах, вы просто обязаны были знать все, что он делает… или только собирается сделать.

Наталья разлепила тонкие губы.

— Я ничего не знаю, товарищ… Вы ошибаетесь. Я ни при чем… Ни о каком яде я понятия не имела. А что касается детдома для моей падчерицы, все это вранье… Люди нынче злые…

И она даже улыбнулась.

Манухин закатал рукава, встал из-за стола, подошел к Наталье и ударил ее — раз, другой, третий. Она упала со стула, тогда он ударил еще раз, кулаком — без особой злости, просто чтобы знала свое место.

— Значится, так, — спокойно заговорил Манухин, возвращаясь на место, — либо ты мне рассказываешь все, как было, сознаешься в убийстве и отправляешься на лесоповал искупать свою вину, и тогда — если ты там не сдохнешь — лет через десять у тебя появится шанс увидеть своих крысенышей. Или ты так будешь падать со стула — случайно — плеваться кровью, вот как сейчас, и тебе будет очень, очень больно.

Наталья с трудом вернулась на стул и согнулась пополам. Ее мутило, изо рта капала кровь, и вдобавок ко всему она поняла, что все кончено. Не надо было переезжать так стремительно, не стоило поручать отравление Ольке, да еще эта проклятая чашка, которая сразу же привлекла внимание… Главная соперница Натальи, первая жена ее мужа, даже мертвая торжествовала над ней.

— У нее была такая хорошая комната, — пробормотала Наталья. — Почему, ну почему все пошло наперекосяк?

Пока Манухин выколачивал признание из Натальи Егоровой, в другой части здания Иван Опалин, чей рабочий день был давно окончен, запер свой кабинет и спустился вниз.

Вчера и сегодня он съездил в пять больниц, где объявились пациенты с травмами, нанесенными отверткой, но либо локализация ран не совпадала, либо приметы, либо у подозреваемого обнаруживалось «железное» алиби. Чтобы не тратить время зря, Иван также побывал во Дворце труда на Солянке, где располагался ЦК профсоюза шоферов Москвы и Ленинграда. Там ему дали понять, что шоферов в профсоюзе — тысячи, личные данные хранятся в разных местах, и вообще задача, которую он им пытается навязать — найти водителя «полуторки», о котором ничего толком не известно, попросту нереальна.

— Вот если бы вы знали организацию, в которой он работает… Или номер грузовика… или хотя бы часть номера…

— Вы можете дать справку, сколько организаций отправляет грузы из Москвы в Ленинград?

— Э… разумеется, мы попытаемся… но учитывая количество таких организаций… сложно, очень сложно…

Одним словом, его визит кончился ничем.

Опалин вышел за проходную, поднял воротник и оглянулся, размышляя, идти ли в этот поздний час на остановку трамвая на углу Большой Дмитровки и Страстного бульвара или наплевать на все и отправиться домой пешком. Тотчас же рядом с ним затормозила черная машина, и из нее вышли двое. В свете фонаря блеснули звезды на фуражках, а синий их верх показался в сумерках почти черным.

— Товарищ Опалин? Майор Колтыпин, НКВД. Садитесь в машину, немедленно.

— Я могу хотя бы узнать, в чем дело?

— Не беспокойтесь. Вам объяснят.

Вот так просто, без всяких затей. Прощай, Петровка, любимая работа, кабинет, в котором он провел столько дней — и даже ночей.

О том, что ждало его впереди, Опалин предпочитал не думать. Он сел в машину.

– Зачем ты убил человека с Камчатки? – гневно спросила она.

Глава 22. На острие

– Кого? – Он бросил спортивный пистолет кудрявому.

На манжетах кривые буквы. А в сердце у меня иероглифы тяжкие. И лишь один из таинственных знаков я расшифровал. Он значит: горе мне! Кто растолкует мне остальные?! М. Булгаков, «Записки на манжетах»
– Ты не знаешь кого? – усмехнулась она. – Ведь ты нашел мужика с Камчатки и убил его. Кто тебе заплатил за это? Якин?

На заднем сиденье Опалин, справа — толстый майор, слева — молодой подхалим чином поменьше, впереди — шофер, и мотор гудит, гудит…

– У тебя что-то с головой, – улыбнулся он. – Я никого не искал. И тем более никого за последние два года не убивал по заказу Якина. Мы просто имеем с ним определенную договоренность. Он не…

Мысли в голове скакали и путались. Неожиданность, с которой его взяли, сыграла свою роль, но тем не менее Опалин попытался сосредоточиться и решить, что именно сейчас можно сделать.

Он знал, что ни в чем не виноват, но вопрос заключался не в том, какова его вина, а в том, что́ ему собирались приписать. Вполне логично, что первый, кто пришел ему на ум, был следователь Соколов.

– Запомни, Толик! – Она ткнула пальцем в его сторону. – Ты совершаешь непоправимую ошибку! Фигаро был, есть и будет! Якин вмешался в крупную игру больших людей, которые с твоей помощью или без тебя разделаются с ним. У тебя была возможность помочь им и рассчитывать на их благодарность. Ты сам себя лишил…

Недавно в фойе кинотеатра «Метрополь» Опалин не удержался и обменялся с ним несколькими резкими словами. О сказанном он не сожалел, точнее, не видел смысла сожалеть сейчас, когда все так обернулось. Ведь Саша Соколов, при всей своей кажущейся простоте, недаром слыл человеком злопамятным. Мог ли он накатать на Опалина донос «куда следует», не забыв упомянуть и о сомнительной истории с Машиным исчезновением? Вполне мог.

– Хорош! – рявкнул он. – Ты с кем базаришь, шлюха! Кто ты вообще есть, что вздумала пугать меня? «Большие люди», – передразнил он. – Ты забыла о том, что теперь здесь свое государство, со своими большими дядями. Что же касается Фигаро, – насмешливо сказал Зуб, – ему, видимо, очень здорово припекли одно место, если он решился на убийство Якина. Оперный певчишка, – захохотал Зуб. – Он выбился благодаря своему отцу, которого потом сам и сдал. Старик просто не успел сообщить об этом старшему сыну. Тот бы сразу вырвал язык, а заодно и сердце вашему Ляховичу!

А если Маша сбежала за границу, вполне вероятно, что Опалину, как ее близкому знакомому, светит 58-я статья — та самая, с множеством подпунктов, разъясняющих разные виды контрреволюционной деятельности.

«Соколов, конечно, сука… Но и я дурак, доверился ему и посвятил его в свои дела. Не зря Терентий Иванович говорил, что в наше время ни одному следователю нельзя верить… Надо было мне его послушать. Что ж… испытание, однако… Интересно, хоть кто-нибудь попробует за меня вступиться? Николай Леонтьевич, например…»

– Что? – потрясенно прошептала Ольга. – Ты говоришь, что Фигаро предал своего отца? Но откуда ты это можешь знать?

Впрочем, если за Опалина возьмется ретивый следователь, делающий карьеру на 58-й, на Твердовского надежды мало. Услужливое воображение тотчас подсунуло Ивану образ кого-то вроде Манухина, но с петлицами работника прокуратуры.

«Бить, конечно, будут…»

– От Якина! Он же в то время работал во Владивостоке, в управлении. Он и Палусов знают об этом. Потому что Палусов лично принял донос Фигаро. Все-таки пять тысяч баксов в те времена считались очень большими деньгами. А умер отец Фигаро не потому, что его убили там, как писали газеты. Он от инфаркта крякнул. И знаешь, сколько от баксов, которые были у него, осталось? Всего полторы тысячи. Ты думаешь, на что Якин себе такой дворец отгрохал? Или Палусов в Петропавловске скупил полгорода? На деньги, которые забрали у отца Ляховича. Потому они до сих пор и молчат о том, кто навел комитет на Ляховича-отца. Надеюсь, ты не забыла, что я тоже в свое время в органах служил? Я еще тогда эту историю слышал. Поэтому и вышел на Фигаро. А вот за то, что Якин с кем-то не поладил, спасибо. Иначе я вполне мог бы обжечься. А в наше время любой ожог смертелен. Как я понял, Якин перешел дорогу Палусову. Но если ему, то и хрен с ним. Хуже, если кое-кому другому. Он, наверное, уже беззубый, но любого проглотить может.

Одно утешало — конвоиры попались редкие болваны, даже не догадались обыскать. В кармане пальто — верный ТТ. Когда машина притормозит на перекрестке, всех троих можно застрелить, главное — чтобы это заняло как можно меньше времени. Майора и подхалима — в упор, шофера — в затылок… Только ведь, если Опалину шьют 58-ю, то по нынешним временам светит всего лишь лагерь, а убьет «энкаведешников» — это уже вышка, без вариантов.

…Эх, слишком долго он думал да прикидывал варианты. Никакого перекрестка уже не будет — машина въехала во двор.

– Кто это? – растерянно спросила Ольга.

— Выходите.

Так вот жизнь режется на «до» и «после» ночной поездкой на машине. А впрочем, какая разница? В лагере тоже можно жить. Машу он при любом раскладе уже никогда не увидит, так что…

— Сюда, товарищ Опалин. — И майор бросает дежурному: — Это с нами…

«…Нет, это не Лубянка. А впрочем, Лубянка или прокуратура — с такими сопровождающими особого значения не имеет. Или имеет?»

– Да есть один такой, – усмехнулся Зуб. – Старший лейтенант Верещага одно время у него в охране был. Я подумал и понял – не Палусов балом правит. Он в шестерках ходит, хотя и строит из себя крутого. Но боюсь ошибиться. Вдруг это просто свара между Палусовым и Якиным. Тогда мне лучше сторону Авдеича принять – хлопнуть тебя с твоим хахалем или отдать в руки Якина. Пусть он с вами сам разбирается. – Зуб пристально посмотрел на Ольгу.

Коридор. Мягкая дорожка приглушает шаги. Еще один коридор, и вот, наконец, пункт назначения — прокурорский кабинет с пунцовыми занавесками на окнах и огромным портретом Сталина — настоящим портретом, писанным маслом, не репродукцией.

«Нет, тут что-то не то… Почему они меня не обыскали? Почему…»

Изумленная женщина что-то шептала, качая головой.

— Вот, доставили, как вы распорядились, — доложил майор, улыбкой, глазами и даже по́том на физиономии выражая готовность услужить.

– Как ты в люди выбилась? – удивленно спросил Зуб. – Была подстилка портовая. А сейчас в таких…

Прокурор Яшин, сидевший за огромным бюро, поднял глаза от бумаг. Опалин немного знал прокурора: тот слыл человеком неглупым и, если можно так выразиться, не вполне сволочью. Яшин был немолод, плешив, пользовался на редкость вонючим одеколоном и имел нездоровый цвет лица, словно страдал язвой и геморроем одновременно.

— Присаживайтесь, товарищ, — сказал прокурор Опалину. — Иван Григорьевич, я правильно помню?

– Все очень просто, – ответила она. – Я всегда любила и умела хорошо стрелять. Помнишь, в тире постоянно мужиков обыгрывала. Когда меня сослали на Шикотан, пробыла я там всего три месяца. Потом эта заваруха – Союз распался. Я хотела на Украину вернуться, но встретила Славика. Он киллер, работал на Фигаро. Вот я и познакомилась с ним на стрельбище. Он увидел, как я стреляю, и все. К тому же у меня голова намного лучше, чем у него, работает. Так что…

«Ни черта ты не помнишь, у тебя бумажка под рукой лежит», — подумал Иван. Он поискал глазами, куда бы сесть, и — о чудо! — подхалим сам подвинул Ивану стул.

– А почему вы сами Якина не пришьете? – спросил Зуб.

— Зовите сюда этого болвана, — велел прокурор майору. — Пусть сам объясняется… и вообще… я не намерен прикрывать чужое разгильдяйство, — добавил с раздражением.

– Ты сам только что сказал, что здесь другое государство, – со смехом напомнила она. – Да и к тому же Фигаро хочет, чтобы это сделали не его люди. Ведь у Якина есть дочь. Она вполне может…

…Черт возьми, да что тут происходит? Против воли Опалин почувствовал любопытство. В воздухе витало что-то такое, чему он, даже при всем своем немалом опыте, не находил названия. Страх? Нет, не то. Или все же страх, но тщательно скрываемый?

— Вы курите, Иван Григорьевич? Можете курить… — сказал прокурор. — Кстати, как ваше дело? Об аналогичных убийствах?

– Дочь есть, – кивнул Зуб, – но она совсем недавно предлагала мне угрохать своего папулю. У них что-то сразу, как они приехали в Крым, не срослось. Какая-то несчастная любовь у Танюхи была, так что ее мести опасаться не стоит.

— Ищем, Павел Николаевич. Считаем, что подозреваемый, с большой вероятностью, шофер.

— Шофер? Плохо. — Яшин нахмурился. — Вы бы среди бывших белогвардейцев поискали. Не может быть, чтобы просто так он выходил на улицу и убивал, кого попало. Тут явный умысел, чтоб людей взбаламутить…

– Дочь Якина просила тебя убить его? – недоверчиво посмотрела на него Ольга.

«Да ты совсем дурак, товарищ прокурор». Чтобы не отвечать, Опалин сделал вид, будто ищет папиросы.

– А зачем я тебе брехать буду? – в свою очередь, спросил он. – Вот ты и потолкуй с ней. Может, и придете к общему знаменателю.

— Возьмите мои, — неожиданно предложил собеседник, протягивая ему портсигар.

– А как мне найти ее? – спросила Ольга.

Добротный, хороший портсигар, но не золотой и даже не серебряный. И верно: скромность в некоторых сферах — залог здоровья.

— Извините, Павел Николаевич… я свои папиросы на работе забыл…



— Я тоже покурю, — объявил прокурор, протянул Опалину спички, а свою папиросу запалил от зажигалки. — Идите, Чекалкин, вы мне больше не нужны.

– Мне сказали, что ты хотел говорить со мной. – Татьяна подошла к окровавленному Роману.

Под внимательным взглядом товарища Сталина подхалим прошел к выходу, но в дверях столкнулся с вернувшимся майором и неизвестным Опалину бледным человеком в штатском костюме, сидящем на нем так плохо, что сомнений не оставалось — раньше человек носил исключительно форму.

— Здравствуйте, товарищ Брагин, — со зловещей многозначительностью промолвил прокурор. Дымок от его папиросы образовал в воздухе затейливую петлю. — Вот, это товарищ Опалин, можете знакомиться. Он жаждет услышать вашу историю, — добавил Яшин, хотя Опалин ничего не мог жаждать по той простой причине, что видел бледного типа первый раз в жизни.

– Я скажу, где оставил мальцов, – сглотнув кровь, хрипло проговорил Роман. – Но при условии.

— Я ни в чем не виноват, — пробормотал Брагин, пряча глаза. В отличие от Опалина, сесть ему не предложили, и майор маячил за его спиной — словно на случай, если Брагин вздумает выкинуть какой-нибудь фокус.

— Не виноваты? — взвился Яшин. Лицо у него стало как у одержимого злого волшебника. — Это вы на суде будете рассказывать. А теперь вот товарищ Опалин очень ждет ваших объяснений. Он, между прочим, ловил преступника, сил своих не жалел…

– Каком? – подождав и не услышав продолжения, спросила она.

— Простите, — вмешался Опалин, — а о ком вообще речь?

— Имя Клима Храповицкого вам что-нибудь говорит? — вопросом на вопрос ответил прокурор, и по его интонации Иван понял, что Яшину не понравилось его вмешательство.

— Еще как говорит. Я брал его банду.

– Дай я этому козлу, – Роман кивнул в сторону курившего у окна кудрявого парня, – пузо вскрою, а ты мальцов заберешь.

— Вот-вот. Недавно состоялся суд, и Храповицкий, учитывая тяжесть его преступлений, был приговорен к высшей мере социальной защиты — расстрелу. Только вот его не расстреляли, — добавил прокурор с раздражением, сминая окурок в пепельнице с такой яростью, словно тот был личным его врагом.

Брагин упорно молчал и глядел в пол.

– Давай чуть иначе, – засмеялась она. – Ты мне отдашь мальчишек. Когда они будут у меня, я отдам тебе его.

— Подождите, Павел Николаевич, — попросил Опалин. — Так Храповицкий бежал из тюрьмы?

— Из-под расстрела он бежал, — с еще большим раздражением ответил Яшин. — Да, представьте себе! Это вот, — он ткнул острым сухим пальцем в сторону Брагина, — начальник расстрельной команды. А у него приговоренные бегают! Как кролики!

– Обманешь, сучка, – попробовал улыбнуться Роман. Простонав от резкой боли в потрескавшихся губах, замолчал.

— Сбежал только один Храповицкий. — Брагин неожиданно обиделся. — Я ему вслед стрелял и почти уверен, что попал…

— Почти уверены! Расстрелять его надо было, а не вслед палить! Сбежал он, мерзавец, — прокурор злобно скривил рот, — а мы теперь все… и по головке не погладят! — сбивчиво выкрикнул он. — Позорище… Меня уже наверх таскали для объяснений, как такое могло случиться, хотя я ни сном ни духом… — Яшин повернулся к Опалину. — Я только вас прошу, Иван Григорьич… я понимаю, такое в тайне остаться не может, но — хорошо бы, чтобы о случившемся знало как можно меньше народу. Вас по зрелом размышлении я решил посвятить в дело…

– А где у меня гарантия, что ты скажешь правду? То, что ты будешь здесь, ни о чем не говорит. Ты у меня уже двое суток, а что толку? Тебя постоянно избивают, а ты молчишь. Я и не думала, что ты так будешь защищать чужих мальчишек. Может, объяснишь мне, почему ты все терпишь и молчишь?

— Вы хотите, чтобы я снова его поймал? — спросил Опалин.

– Не знаю, – он покачал головой, – поймешь ли ты. Я с ними несколько дней провел. У Лильки, – зло добавил он. – Привык к ним. А самое главное – я вам кайф ломаю. Вы привыкли все брать запросто, раз и в дамки. А со мной вам это хрен пролезло. К боли я привыкший, – все-таки сумел усмехнуться Роман. – Мне в дурдоме санитары знаешь как пинали. Да и характер такой. Не сказал сразу, хрен вообще скажу.

— Ну, ловить-то его все равно придется, но дело не только в этом. У него на вас зуб — постоянно грозился прикончить убийцу брата, то есть вас. И на все ради этого был готов пойти. Пока был в тюрьме, болтовня эта никакого значения не имела, но сейчас он на свободе, то ли раненый, то ли нет… — прокурор свирепо покосился на Брагина, — и я решил, вы должны знать, он ведь может за вами явиться. Оружие у вас есть?

— Да, — кивнул Опалин, не уточняя, что несколько минут назад он собирался применить его против своих спутников.

– А если я тебе отдам его, – кивнув в сторону явно заволновавшегося кудрявого, спросила Татьяна, – как тогда? Ты же молчал и вдруг…

— Ну, в общем, будьте осторожны. Вы — ценный кадр, не хотелось бы вас лишиться. Кадры, как говорится, решают всё… гхм… — Прокурор поглядел на часы. — Однако время летит… Пора расходиться, пожалуй. Да, Иван Григорьевич: если вам понадобятся дополнительные люди, чтобы поймать Храповицкого, а Николай Леонтьевич помочь не сможет, звоните мне. Я помогу.

– Крученая сучка, – плюнул кровью в ее сторону Роман. – Тебя на месте не уе…

Это было завуалированным предложением предательства непосредственного начальства — но Опалин и виду не подал, что раскусил маневр собеседника.

— Да, Павел Николаевич, — проговорил он. — Конечно, я буду иметь в виду.

Татьяна пнула его ногой в лицо.

Он попрощался с прокурором, кивнул на прощание толстому майору и совершенно раздавленному Брагину и вышел, стараясь идти не слишком поспешно. Однако стоило сделать десяток шагов по коридору, как он лицом к лицу столкнулся с Александром Соколовым.

– Где мальчишки?! – заорала она. – Все, что было, ягодки, цветочки впереди. Где мальчишки?

— Как съездил? — спросил следователь спокойно. — Небось поджилки задрожали, когда машину увидел? Задрожали, а?



Корсар, опираясь на трость и сильно хромая, шел по перрону. Остановился, посмотрел на часы, глухо выругался и заковылял дальше.

И засмеялся недобрым смехом.

— А чего мне волноваться? Есть кому передачи носить, — ответил Опалин, грамматически не слишком правильно, но по смыслу — более чем прозрачно.

– Юрка, – услышал он крик подбегавшего Тигра, – какого дьявола ты на вокзал поперся?! Я приезжаю, а там записка. В чем дело?

Смеяться бывший приятель тут же перестал, и Иван, благодаря душевному напряжению, в котором находился в тот момент, понял: Соколов примеряет его слова к себе, и ему-то, видимо, никто передачи носить не станет…

— Ты, Ваня, сам виноват, — почти добродушно сказал следователь. — Не лез бы на рожон, я бы тебя предупредил насчет Храповицкого по-дружески и без поездок в черной машине. А так…

– Погоди, – с явным облегчением вздохнул Корсар. – Где вы были? Я уж думал, вас…

— При чем тут рожон — ты Фриновского под расстрел подвел, — выпалил Опалин. — И я же знаю, за что: он к жене твоей подкатывал…

Жена у Соколова была не то чтобы красавица, но мало кого из мужчин оставляла равнодушным.

– С нами порядок, – разозлился Федор. – Какого дьявола ты здесь?

— Да к моей жене куча народу подкатывала, — хмыкнул Соколов. — Кроме тебя, конечно. А Фриновскому расстрел вышел за превышение полномочий. Тебе-то хорошо, ты бандитов ловишь, а мне приходилось людей к себе вызывать, которых он засадил, и о торжестве справедливости говорить, мол, дело пересмотрено и они могут жить дальше на свободе. Но это только те, кто в живых остался, а ведь таких, кого давно закопали, гораздо больше. Скажешь, я сволочь? Или, может быть, надо было за перегибы по головке его погладить и отпустить?

Опять это «погладить по головке». Черт возьми, да что же за язык у них такой…

– Внимание, – раздался приятный голос диктора. – На первый путь первой платформы прибыл скорый поезд Симферополь – Москва.

— Я вижу, Саша, тебя повысили, — сказал Опалин, глядя на петлицы бывшего приятеля. — Далеко пойдешь… наверное. Но поздравлять тебя не буду, и говорить, что рад, — тоже.

Он круто повернулся и, не прощаясь, зашагал прочь.

– Дуй к пятому вагону, – усевшись прямо на бетон платформы, промычал Корсар. – Там мальчишки. Надя телеграмму прислала. Быстрее! – увидев, что поезд останавливается, поторопил он командира.

Тигр рванулся вперед. Корсар облегченно вздохнул. Расталкивая немногочисленных встречающих, Тигр пробился к открытой двери пятого вагона. Забросил обратно в вагон ступившего на перрон тучного мужчину, втиснулся в толпу пассажиров, начал пробиваться в вагон. Со всех сторон раздавались возмущенные голоса. Молодая черноволосая проводница, кинувшаяся следом за возмутителем спокойствия, тут же оказалась на перроне. Пассажиры просто вытолкали ее. Отбросив от купе проводников дородную женщину с двумя чемоданами, Тигр рывком раздвинул дверь.

Глава 23. Облава

– Тигр! – радостно закричал бросившийся к нему Алешка.

Подхватив его на руки, Федор крепко прижал мальчика к себе. Алешка обнял его за шею и прижался щекой к его подбородку. Проводник успокаивал возмущенных наглостью ворвавшегося в вагон мужчины, потом вернулся и закрыл дверь. Он что-то хотел сказал, но, увидев на глазах сильного рослого мужчины слезы, растерянно, словно спрашивая совета у спящего на полке маленького Димки, оглянулся.

1 марта 1939 года после ремонта открывается Дом творчества в Ялте. Писатели, желающие получить путевки в указанный Дом творчества, должны подать заявление в Литфонд. Ввиду того, что в указанном Доме творчества имеются несколько двойных комнат, писатели при желании могут поехать в Дом творчества с женами. Стоимость месячной путевки для писателя 500 руб., для жен писателей 600 руб. Объявление в газете


Днем 1 декабря Аполлон Семиустов вернулся домой в полном расстройстве.

Его идейно выдержанную, боевую, напичканную всеми образцовыми штампами статью о только что начавшейся войне с Финляндией отвергли, причем сразу в трех местах. Намекали, что тема зарезервирована строго для своих, а в перспективе за описание поражений врага (который уж точно продержится не больше недели) маячат всякие вкусные награды и за здорово живешь Семиустову примазаться не дадут.

– Даже не извинились! – возмущенно говорил Абрек. – Сунули в зубы паспорт и вытолкали, менты позорные. – Потом засмеялся и глубоко вздохнул. – Как здесь хорошо, – зажмурившись, подставил лицо лучам солнца, но тут же с тревогой спросил: – А где Тигр?

Семиустов негодовал. Его раздражение усугублялось и неудачной попыткой приткнуться через Литфонд в Ялтинский дом творчества. Причем Семиустов запасся сразу двумя предлогами: расстроенным состоянием здоровья и необходимостью написать книгу о Чехове, который тоже, как известно, жил в Ялте. Но, очевидно, ни здоровье Семиустова, ни его книги никого не интересовали, потому что на его заявление последовал отказ.

Клокоча, как кипящий чайник, Аполлон открыл дверь комнаты своим ключом. Если жена дома, то он привычным жестом швырнет под стол портфель, извергнет водопад слов, изливая свою горечь, а в конце спросит, готов ли обед. Если жены нет, то он дождется ее возвращения, а дальше все пойдет по плану А.

– Уехал к Корсару, – ответил Юрист. – И нет его. Я звонил, трубку никто не берет. Корсару-то еще лежать да лежать. – Павел снял очки и протер стекла – он всегда так делал, когда волновался. – Куда они делись?



Дарья Аркадьевна была дома, но, очевидно, даже не слышала, как открылась дверь. Она читала какое-то письмо и беззвучно плакала. Слезы жены произвели на Семиустова сильнейшее впечатление — он даже забыл о своих неприятностях. В этой непрочной, странной жизни, куда его со всего маху швырнула судьба, жена оставалась едва ли не единственной его опорой — если не считать сочинений Чехова, Толстого, Пушкина, Достоевского и Тургенева, за которые он все чаще хватался в последнее время.

— Даша, Даша, что ты? — забормотал Семиустов, меняясь в лице. — Господь с тобой… Тебя кто-то обидел? Почему…

Лудова налила в рюмку коньяк и залпом выпила. Достала сигарету, закурила.

Дарья Аркадьевна тыльной стороной руки вытерла слезы и улыбнулась.

– Подонки, – прошептала она. – Когда нужна была, чуть ли задницу не лизали. А теперь все отвернулись.

— Гришенька нашелся… Доротея Карловна помогла… Она написала, как бы от себя… И вот…

Истерично рассмеявшись, налила еще. Она выпила уже полбутылки. Но живший в ней двое суток страх не давал ей захмелеть, и выпитый коньяк лишь успокоил ее. Взяв телефонную трубку, Таиса, некоторое время раздумывая, сидела неподвижно. Потом бросила трубку, закрыла лицо руками и протяжно завыла. Она хорошо знала неписаные законы уголовников и была убеждена в том, что ее убьют. Молодая, сильная женщина, совсем недавно распоряжавшаяся судьбой других, вдруг оказалась у черты, за которой кончалась ее жизнь. Внезапно она вздрогнула и прошептала:

Писатель выронил портфель, добрел до стула и сел, не снимая верхней одежды. Много лет во всевозможных анкетах он писал, что его двое сыновей умерли от тифа во время Гражданской войны, хотя на самом деле они сражались в Добровольческой армии, оба были ранены и из России вывезены в санитарном вагоне.

— А Рома? — спросил хрипло.

– Господи, это ты меня покарал за Серову и ее детей.

— Рома умер. А Гриша живет в этом… в Бийанкуре под Парижем… женился на девушке из наших… дети у него… Вот, посмотри, он фото прислал…

Встрепенувшись, вскочила. Бросилась к письменному столу, достала лист бумаги и начала быстро писать. Потом снова закрыла лицо руками и заплакала.

Негнущейся рукой Семиустов взял карточку. На заднем плане — Нотр-Дам, на переднем — его сын, как две капли воды похожий на него самого лет двадцать назад, улыбающаяся молодая женщина в светлом плаще и двое детей.

— Даша… это же ужасно… — забормотал писатель. — Ты не понимаешь, почему графиню и Доротею оставили на свободе? За ними следят… с кем они общаются… И вся их переписка наверняка проверяется…

– Нет, – замотав головой, сквозь слезы проговорила она, – я жить хочу. Как же сказать? Ведь не брала я денег. И милицию не вызывала. Что же делать?

Но жена так посмотрела на него, что пропало всякое желание дальше развивать эту тему.



— Париж… Франция… — Семиустов начал приходить в себя. — Погоди, там же… там же война… Авианалеты… А армия? Я надеюсь, его не призовут?

— Пишет, что не должны… Он слишком серьезно был ранен в ту войну… — Дарья Аркадьевна слабо улыбнулась. — Ты знаешь, он сына Аполлоном назвал.

Бунин барабанил пальцами по лежавшей перед ним книге. Скоро настанет день, когда он должен будет отдать обещанные алмазы, за которыми уехала дочь. Позавчера он послал троих нанятых уголовников, чтобы они нашли Гальку и, забрав алмазы, убили ее. Потому что, если она вернется живой, то тридцать процентов будут принадлежать ей. И она не отдаст их ему ни за какие деньги. Когда у Лудовой начались неприятности, он обрадовался. Значит, доля Тайки достанется ему. Но срок истекал, а алмазов не было. Наверное, этот посланный Лудовой наемник прибрал их к рукам. Она, видите ли, его жену с детьми захватила! Бунин вздохнул, криво улыбнулся. В мире имеют ценность только деньги. А все остальное преходящее. Этот Серов небось даже рад, что его избавили от жены и детей. Он молодой, здоровый, а теперь еще и богатый мужик, найдет себе не одну бабу.

Семиустов расклеился окончательно. Столько лет спустя обрести сына, которого много раз хоронил — не только в анкетах, но и в разговорах с женой — узнать, что он далеко, но от него можно получать вести… «Пусть даже арестуют, — подумал писатель, ожесточенно сопя. — В конце концов пожил достаточно… внуки есть… а все остальное… да какое значение оно имеет сейчас!»

— Представляешь, а мне в Ялту путевку не дали, — сказал он, чтобы показать, что у него тоже есть новости. — И статью не взяли…

– А вот как быть мне? – пробормотал Бунин. Закрыв глаза, невольно вспомнил, как перевел большой денежный долг на Хоттабыча и Вальку. Криво улыбнулся. Теперь так не получится. Внезапно осененный какой-то мыслью, застыл. Открыв глаза, вскочил и заметался по кабинету. – Точно, – потрясенно прошептал он. – Это Валька. Он прислал мне первые камни и обещал поставку таких же, но более крупными партиями. Он знал, что я не устою и возьму деньги с оптовых покупателей вперед. Господи! – Он вскинул побагровевшее лицо. – Что же делать? Как быть?

— Да пропади они все пропадом, — ответила Дарья Аркадьевна каким-то особенным, неожиданно помолодевшим голосом. — Пусть подавятся…

— От кого ты набралась таких выражений? — притворно ужаснулся Семиустов и засмеялся. — Кстати, Акулина себя по-прежнему тихо ведет?

Бабка, уличенная в том, что злокозненно подтиралась изображениями товарища Сталина, неожиданно превратилась в образец кротости. Она стала даже вежливо здороваться с соседями, чего за ней отродясь не водилось.

Переливчатый звонок заставил его испуганно сжаться. Звонок не умолкал. Он на цыпочках подошел к двери, осторожно приоткрыл глазок, посмотрел. На площадке стояли двое. Облегченно вздохнув, Бунин открыл дверь. Первым вошел верзила с квадратным подбородком. Увидев у него в руке пистолет, Бунин испуганно ахнул и прижался спиной к стене.

— Не видно и не слышно, — равнодушно ответила Дарья Аркадьевна. — Погоди, ты, наверное, проголодался? Сейчас я на стол соберу…

— Даша, — попросил Семиустов после паузы, снимая верхнюю одежду и переобуваясь, — ты только, пожалуйста, никому о Грише не сболтни ненароком…

– Ты один? – подозрительно осмотревшись, хрипловато спросил Гроб.

— Кого ты учишь, — сказала Дарья Аркадьевна. — Вот что… включи радио, я хочу новости из Франции послушать…

Но все новости, которые удалось поймать Семиустову, были о войне с финнами.

– Конечно, – ответил Бунин.

— Сталину в декабре шестьдесят лет, — заметил писатель, — победу ему готовят как подарок… А ведь Финляндия была когда-то частью империи — помнишь, как мы с тобой ездили туда на какой-то водопад… И Гельсингфорс был наш город… а теперь советская армия отвоевывает местности, в которых у петербуржцев при царях были дачи. — Он понизил голос. — Нельзя допускать распада царств… идиоты большевики… Ослы! Все равно свое приходится потом отбирать обратно… с кровью…

Стоя в коридоре у двери Семиустовых, Женя Ломакин жадно ловил доносящиеся до него обрывки разговора, но тут кто-то начал открывать входную дверь, и мальчишка предпочел ретироваться.

– Где Тайка?

Ирина Сергеевна выглянула в коридор как раз тогда, когда Нина шла к своей комнате.

— Ой, Ниночка! А… а вы не знаете, его еще не поймали? Ваши знакомые ничего не говорили?

– Не знаю, – замотал головой Бунин. – Она мне вчера последний раз звонила. Ее друзья Воробья убить хотят.

После происшествия, едва не стоившего ей жизни, Ирина Сергеевна стала бояться ходить по улицам и почти не покидала свою комнату. Она красилась, меняя макияж по несколько раз в день, перебирала свои духи, одежду и листала журналы, муж делал ей модные прически, а обязанности по хозяйству исполняла приходящая домработница. Недавно Ирина Сергеевна решила, что ей нужно новое платье, но едва она вышла из дома, ее накрыл приступ паники, и она бросилась бежать обратно. Врач, с которым Пряничников тайком советовался по поводу состояния жены, заверил его, что «это пройдет», но когда именно, сказать не решился.