– Завтрак у Тиффани…
– Что?
– Обожаю твой обречённо-прекрасный взгляд.
Она улыбнулась, позвала:
– Ну-ка иди ко мне, романтическое чудовище, обниму… Чего ты там говорил про запасы в холодильнике?
И они решили напиться. Перешли на водку «Бельведер». И это было ошибкой. Спустя час они ржали как сумасшедшие. Спустя ещё один она плакала на плече Петрика. Тот тоже: Рудольфик – свинья, обманывает его, нашёл себе ещё кого-то… Последний раз подобная умора с Катей Беловой происходила в старших классах школы.
А ночью ей приснился кошмар. Хотя Петрик и уверял, что после «Бельведера» спать будут как убитые. Во сне она пришла в пентхаус на Фрунзенской, но оказалось, что внутри – это дом, в котором она росла. Внутри темно, лишь какие-то странные огоньки у стен, похожие на прикрытые ладонями свечи. И ещё почему-то там эти картинки с репродукцией Мунка, которую она подарила Сухову. «Крик». Но пока здесь тихо, лишь даже не слышимый, а, скорее, угадываемый, как это бывает во сне, трескуче-скрипящий звук. Заезженная пластинка. Она знает, что это за звук. Игорь Рутберг давно ждёт её. Он стоит голый в этой полутьме. И сильный. Бросает её на кровать Вангиного детства. Трах ведь ничего не решает. И он уже внутри неё. Ей хорошо и нежно… но оказывается, что это Сухов. Они занимаются любовью с Суховым, предавшим её. И здесь, в пентхаусе на Фрунзенской, или в забытой полутьме дома, где она росла, есть кто-то ещё. И звук, знакомый ей скрипящий звук всё громче…
– Верно, – говорит Сухов голосом Игоря Рутберга. – Верно, он здесь. Назови его!
Голос становится механическим:
– Ну, имя?! Назови!
Эта картина Мунка… Она вдруг различает, что теперь на ней перекошенное ужасом лицо Петрика. Он умоляет её молчать. Потому что, выговорив имя, она призовёт сюда смерть. Скрипящий звук становится не менее знакомой механической музыкой. Она всё это слышала не раз. Через телефонную трубку. Когда он звонил. Монстр здесь. Не Сухов, не Игорь Рутберг – она занимается любовью с монстром.
– Ну, имя? Трах ведь ничего не решает. Назови!
Она начинает задыхаться. Монстр всех переиграл. И ждал её в темноте, как она и хотела. Но она лучше задохнётся, чем признает это и выговорит имя.
– Назови! – звучит оглушительно.
Из тьмы, нависшей над ней проступает металлическое лицо ее теперешнего любовника. Она задыхается, она сейчас умрёт.
– Имя!
Монстр забрал всех, кто ей дорог. Даже Сухова. Игоря, Петрика… и даже маленькую Ксюшу, она – последняя. Монстр кладёт руки на своё живое отливающее металлом лицо и начинает раскрывать его, как две половинки, и сейчас, в этой тьме за ними проступит его подлинный облик. И это будет последнее, что она увидит. Она зажмуривается, больше не в состоянии сделать вздоха, – это конец. И тогда тусклые огоньки в стенах ярко вспыхивают, и механическая музыка, которая давно уже гремит, как свихнувшийся церковный орган, становится криком.
Она проснулась ровно за минуту до того, как её вырвало. Отравление и кошмар покидали её. Выпила воды. Вырвало ещё раз. Умылась. Легла спать и крепко заснула. И больше не видела никаких снов.
Утром проснулась совершенно свежая. Никаких набухших век, воспалённых глаз, никакого похмелья. Даже не верится. Но одна мысль была странной. Она чистила зубы и смотрела на себя в зеркало. И вдруг, даже не прополоскав до конца пасту «Локалют», выговорила:
– Форель… Пришла нам пора поговорить.
Из-под моста, разделяющего Нескучный сад и Фрунзенскую набережную, только что начал медленно выплывать ледокол-ресторан «Рэдиссон». Зимой они с Игорем ужинали в таком. Тот словно уловил, почувствовал в ней перемену, и они стали иногда бывать в общественных местах. Дорогие рестораны, но… Дорого для обычных людей. Никто из его окружения там никогда бы не оказался. Просто не по рангу. Никто бы их не застукал и уж точно не признал бы в Игоре известного человека; сняв свои консервативные (видимо, специально подобранные), стоящие целое состояние костюмы, нацепив шапочку и демократичную одежду, он стал похожим на какого-то хипстера. И даже помолодел.
Ванга не раз ловила себя на подобном восприятии: чинуши, которые не совсем ряхи, переодевшись в джинсы, становятся моложе и как бы «больше людьми». Однажды на одном мероприятии, где она была с Суховым, Ванга умудрилась не сразу признать столичного мэра. Иногда имиджевые картинки работают сильнее, чем представляется. Особенно когда несоответствия им не так велики. Полное несоответствие – игра в шпионов. Частичное – сбивает с толку. Так же и с Игорем. Даже если бы кто-то, пристально интересующийся его карьерой, и обнаружил их в модных московских заведениях, то, в лучшем случае, сказал бы: «О, чувак, немного похожий на Игоря Рутберга».
– Ты мой Гарун-аль-Рашид, – окинув его взглядом в тот первый раз сказала Ванга.
– Ага?! Ммм… Тогда ты – мой гарем.
Её даже забавляло, а может, и возбуждало, как они вынуждены «прятаться».
– Порочная его часть, – она чуть склонилась к нему. Вокруг было много незнакомых людей.
– Других не держим, – он опять заговорил тихо. Ванга подумала, что, может, им и не обязательно бывать в общественных местах.
– Как там маленький Гарунчик? – она провела по его бедру, на миг сместив и задержав ладонь внутри. Жест вышел почти непристойным, но почти. – Не соскучился по своей портовой шлюшке?
– Как ещё! – заверил Игорь. – Но ему на пользу.
Вероятно, с Петриком Ванга была не до конца искренней. Влюблённость, не влюблённость, но некоторое время она была очень сильно увлечена своим постельным романом. А на людях всё менялось. Не то, что им говорить было не о чем, но словно вне контекста происходящего в пентхаусе на Фрунзенской интересующих тем было всё меньше. И дольше года Вангу это вполне устраивало.
– Я вас любил. Любовь ещё… – вдруг услышала она. Звуки внешнего мира вернулись. Бог мой, это происходит на самом деле? Тестостероновый спортсмен решил прочитать ей Пушкина из школьной программы?
…Любовь ещё (возможно,
Что просто боль) сверлит мои мозги.
Всё разлетелось к чёрту на куски.
Я застрелиться пробовал, но сложно
С оружием. И далее виски:
В который вдарить? Портила не дрожь, но Задумчивость. Чёрт! Всё не по-людски!..
Ах, вот оно что – Бродский. Ещё хуже! Хоть бы монотонно, хотя бы какая-то шутка, ан нет, с выражением… Ну уж нет – это явный перебор. С уморой.
Ванга бросила взгляд на окна пентхауса. И на миг вспомнила, как Сухов тоже однажды пытался читать ей Бродского. Они пили пиво вдвоём и играли на бильярде. Предавались абсолютно мальчуковому развлечению. И болтали не только о работе. Дружки. Неплохо пообщались. И хотя всё закончилось дракой с располневшими мотоциклистами (а может, именно поэтому), от того вечера осталось какое-то очень светлое впечатление. Весёлая вышла тогда вечеринка: Сухов и хрупкая Ванга успели отметелить двоих докопавшихся до них мужиков и сбежать прежде, чем остальная компания очухалась. В дверях Сухов отключил ещё одного, пытавшегося преградить им путь: вероятно, кто-то уже вызвал наряд полиции, а встреча с коллегами и разбор полётов за потасовку им точно были не нужны. Но байкеры появились позже. А тут Сухов, явно переоценив хвалёную сопротивляемость своего организма к «ершу», видимо, решил произвести на Вангу впечатление. И прямо за бильярдным столом, дирижируя сам себе кием (и кстати, попадая в ритм стиху) начал читать ей Бродского. Она посмотрела на него с удивлением. Однако у Сухова хватило иронии тут же перейти на «дю-дю-дю»… Так же попадая в размер стиха. А монотонно, пародируя манеру автора, он читал с самого начала:
– Дю-дю-дю, дю-дю-дю, дю-дю
Дю-дю-дю, дю-дю-дю, дю-дю-дю
Дю-дю-дю-дю, дю-дю-дю-дю…
Ванга качнула головой, знала это стихотворение. И добавила своё «дю-дю-дю». В ритм и в размер.
Дю-дю-дю, дю-дю-дю, дю-дю
И они заржали.
Ванга нахмурилась. «Мы могли бы поехать ко мне, – только что предложил её спортивный кавалер. – Я живу один. У меня, правда, бардак».
– Помочь убрать тебе бардак? – Ванга улыбнулась. И чуть отстранилась от него.
– Ну… Я не это имел в виду…
«Нет, парень, сегодня явно не твой день», – она снова улыбнулась. И сказала:
– В следующий раз.
Сказала мягко – парень ведь и вправду ни при чём.
– Жаль, – произнёс он удручённо. И затараторил, словно навёрстывая упущенное. – Тебе не говорили, ты такая сексуальная…
– Спасибо, – поблагодарила Ванга, вздохнула. – Спасибо за прекрасный вечер, мне пора.
– Но…
Она быстро приблизилась к нему, поцеловала в щёку, повернулась и пошла по мосту.
– Я позвоню, окей? – бросил он вслед. Голос расстроенный. – Или спишемся? Как?
– Конечно, – отозвалась Ванга. Ускорить сейчас шаг – совсем стало бы похоже на бегство. Она шла в сторону Фрунзенской набережной. В сталинский дом, где уже в новые времена, в эпоху всеобщего увлечения лофтом, на крыше обустроили роскошные, баснословно дорогие пентхаусы.
Этот роман в постели, конечно, пора заканчивать. Но сейчас она шла туда. Ей стало спокойно и даже немножко весело.
«Какая же я порочная», – подумала она.
Поднимаясь в лифте, она вспомнила про сообщения в Ватсап. В числе прочих два новых было от Сухова. Ванга открыла их.
«Нам надо срочно поговорить. Не по телефону. Ответь, как только сможешь», – гласило первое.
«Я еду к своему мужику, а ему, видите ли, срочно», – но мысль была абсолютно беззлобной.
Лифт остановился. Ванга не торопилась выходить. Было ещё одно сообщение, не хватало только при Игоре переписываться. Сейчас Ванга выйдет и направится в пентхаус. Но было ещё одно сообщение, и на него стоило ответить.
«Глупость, прости меня, если сможешь. Конечно, я был не прав. А ещё я был ослом, бараном и этим, не помню как, таким домашним животным с бородой… ☺»
Ванга отвела взгляд от телефона. «Глупость» – он никогда такого прежде не писал. Звал – да, но… Ванга прекрасно понимала, что если Сухов нашёл в себе силы для извинений, то даже если он искренне раскаивается, что-то случилось. Но это написанное слово «Глупость»… В зеркале лифта увидела своё лицо и увидела, что улыбается.
Нажала пальцем на письмо Сухова про домашнее животное с бородой, чтобы ответить. Набрала «Козлом» и отправила сообщение.
9. Вечер и ночь
…Они меня никогда не найдут – места, куда я ухожу, в их Вселенной не существует, а ты научила меня прятаться. Мы с самого начала были созданы друг для друга: ты моё всё – мой ангел, мой учитель и моя первая женщина. Хотя ты – моя родная сестра. Нас ничто не может разлучить, пока мы вместе – мы всемогущи.
И ты рассказала мне о супергероях. И научила, как быть супергероем.
Сон накануне, к счастью, не оказался вещим. Её любовником (опять самым лучшим) был не монстр с металлическим лицом, и даже не Сухов, а Игорь Рутберг. Который встречал её в постели, тренькая на невключённой электрической гитаре. И если она и задыхалась, её это вполне устраивало.
Ксения Сухова в этот момент жарила на кухне котлеты с черносливом и протёртыми орехами внутри. И думала о встрече на завтрашней лекции с любимым писателем, подарившим миру «Телефониста». Её волнения и, уж тем более, страха ничто не выдавало, лишь кончики пальцев были слегка холодными.
А Сухов положил в морозильник бутылку водки «Белуга». В одиночестве он пил только качественную водку, чтобы не отравлять мозг всяким вздором. Через пару часов, когда они отужинают с дочерью на этой самой кухне (очень весело, потому что она – его маленькое золотце), он напьётся, заглянет в детскую, чтобы убедиться, что дочь спит и всё в порядке, вернётся на кухню и закурит. Ксения давно просила его бросить – типа не модно. Он высказался в том духе, что старого пса не обучить новым фокусам. И потом Сухов выпьет ещё. В одно лицо. И глядя, как шумно ночной город справляется с тьмой, будет думать о Ванге. И о том, что утаил от неё одну очень важную деталь. Из своей биографии.
10. Две свечи
Мунк, «Крик», пришпиленный к пробковой панели… Испарина на лбу уже давно высохла. К видео, полученному Суховым, была сделана приписка: «Ты опять не успел». И смайлик – грустный. «А ведь мог бы, а?» И смайлик – улыбочка.
«Как он всё это делает? – вялая мысль посреди всеобщего шума и готовности выехать на место преступления. – Даже организационно… Как?» Вялая мысль, и какая-то ватная усталая пустота в районе желудка.
Гильотина, самая настоящая, а не пластмасса для резки сигар, стояла над деревянным столом. К нему была прикована девушка, тоже самая настоящая, живая (пока на видео дела обстояли так), а не кукла из секс-шопа. Хотя поза, разведённые по сторонам руки и ноги, копировали, повторяли инсталляцию, показанную им в квартире алкаша-бухарика, задержанного накануне. Кстати, его допрос, как и опрос соседей, работа со следами, просмотр камер наблюдения, как и все другие принятые в таких случаях процедуры, не принесли результатов. В этой пятиэтажке своих камер наблюдения не было, и установленная в магазине напротив порадовала их, фрагментарно, зрелищем другого подъезда. Ещё они обогатились знанием, что алкаш-бухарик сдавал по дешёвке, порой за водку, свою зловонную берлогу страждущим парочкам на районе. По часовому принципу. Но даже эта, сногсшибательная по важности, информация ничего не дала: в тот день, когда им представили обезглавленную резиновую женщину, никакие парочки в этот импровизированный бордель не просились. А хозяин отсутствовал, потому что «у Колька была днюха». Сам Колёк, когда протрезвел, ничего толком вспомнить не мог.
«Лёха, какая-то херня! – Кирилл взялся ладонями за лоб и потряс головой. – У него должна быть стопроцентная уверенность, что в квартире никого не будет, когда он делал это. Значит, кто-то видел его. Должен был видеть. Не может быть, чтоб безо всяких следов провернуть такое. Тупо пронести все эти предметы… Или этот Колёк со своей днюхой: может, кто-то купил им ещё водки, чтоб уж упились наверняка и точно отсутствовали».
Никто не видел. Всё по-прежнему. Имитация безупречная. Как и выбор места. Должен был видеть, но…
С этой резиновой женщиной из секс-шопа (или секс-шопов, что вернее), по которой отправили запросы, чтобы проследить происхождение. Только… бирок на ней не было и упаковок со штрих-кодами тоже. Количество таких магазинов в одной лишь Москве переваливает за сотню. «Взрослый мир», «Ты + я», «Мадам Ирэн», «Интим-хауз», «Казанова»… Сети. Сногсшибательные названия – Сухов поморщился… А есть ещё не Москва. И интернет-торговля, где заказ можно сделать с любого телефона и расплатиться наличными. Люди не стремятся афишировать такие свои покупки, продавцы относятся к этому более чем с пониманием. Ассортимент товаров обескуражил Сухова: двадцать три тысячи наименований – да они просто закопаются в этом! Конечно, рано или поздно они отследят происхождение резиновой бабы, хотя, скорее всего, она куплена фрагментами в разных местах и в разное время. Он так делал всегда. Но время – это, как раз-таки, то, что у них в дефиците и что является его преимуществом.
– Капитан Немо, – бросила как-то по этому поводу Ванга.
– Ты о чём? – не понял Сухов.
– Он так строил свой «Наутилус». Заказывал детали в разных местах, и никто не мог отследить и понять, для чего.
– Ясно, – Сухов пожал плечами. Только дальше Ванга сказала что-то намного более важное:
– Я думаю, что у него всё уже давно есть. Понимаешь? Он очень долго готовится к своему появлению и тщательно всё продумывает. Не действует по инерции или с кандачка. Где-то есть этот… Паноптикум.
– Говори проще, пожалуйста, – попросил Сухов.
– Должен быть. Тёмное место, где он хранит все эти предметы. Паноптикум. Понимаешь?
Невозможно технически провернуть такое и нигде не наследить. Только в его случае – возможно. Невероятно сложно, но… Он просто думает по-другому. Долго и тщательно. У него другое течение времени. А потом наносит свой молниеносный удар и исчезает. Он просто знает как. Know how. Ведь не Бэтмен же он, действительно, а живой человек. Вот и поиск грёбаного секс-шопа, откуда прибыла к нам резиновая баба, скорее всего, укажет на это же.
(Паноптикум. Тёмное место)
Но… всё равно, следы должны быть. Только другие. Даже элементарные частицы, которые живут-то доли мгновений, оставляют следы, по которым узнают об их существовании. Надо просто знать, где искать. Know where. Другие… Не отпечатки пальцев, не следы фрагментов ДНК и даже не кровавые отпечатки лап в рыхлом снегу. Они есть. Только они другой природы, сотворены из иного эфирного вещества, как это иное течение времени. Об этом говорила Ванга.
(Ванга – Ванга – Ванга… Сколько уже можно?)
И не согласиться с ней всё сложнее. Хотя даже Егорыч, мудрый и проницательный хитрый лис, при всём своём опыте (а может быть, именно благодаря ему) тогда посмеялся над ней. Обозвав всё это бабьей поэзией и фантазиями: двойка по профпригодности, дисквалификация!
Двойка. И Сухов, неблагодарный, тихонько потешался в сторонке вместе со всеми. И вот теперь компании супермужиков, бывалых сыщиков, предложено уписаться от смеха. Потому что время имитации кончилось. Монстр вышел из тьмы. Он отдыхал в ней, таился и набирался сил. И теперь прислал видео. Как обычно, воспользовался телефоном своей жертвы. С той лишь разницей, что впервые показал им себя. В костюме супергероя.
– Сука, – процедил Сухов, отирая испарину со лба. И тут же выключил эмоциональную реакцию. Хоть и добавил на её излёте: – Больная тварь…
Это прозвучало жёстко и с ненавистью. Сухов почему-то подумал, что именно этого Телефонист и хотел добиться. Он показал им, как вбирает в себя смерть свой жертвы.
– …Такого он ещё не делал, – ровно произнёс Сухов, включая ролик на повторное воспроизведение. – Там как бы это… драматургия, что ли…
На теле девушки, обездвиженной, жестко прикованной к столу, нет следов насилия. Она пришла сюда сама и на всё согласилась добровольно. Видимо, смертельные девайсы или появились позже, или были оговорены как часть игры. Страх как эмоциональная часть садизма, обещающая добавить остроты. Об этом свидетельствует отблеск надежды в глазах девушки в самом начале видео, потом нарастающий нечеловеческий страх, животный ужас, который вот-вот обрушится в безумие. Этот короткий фильм даже имел название, довольно банальное и безобидное – «Две свечи».
На видео, если принять деревянный стол за постель, в голове этой постели установлена гильотина. Поднятое в верхнюю точку лезвие сдерживает сложная система тросов, которая в итоге сводится к элементарному механизму. К очень чувствительным маятниковым весам и тонкому тросу над ними. Если перерезать или, к примеру, пережечь этот трос, то лезвие гильотины обрушится ровно на шею девушки. Даже не повредив поверхности стола, потому что голова её опрокинута и находится в воздухе. Точный расчёт. Разнородные предметы, прибывшие из Паноптикума, тёмного места, разобранные там, чтобы сложиться в малогабаритной московской квартире в смертельные девайсы.
На одной чаше весов установлена крупная красная свеча. На другой находится противовес. Сбалансированный очень точно. Рука Человека-паука, или кого-то такого, бросает на противовес лёгкую визитную карточку, чаша немедленно опускается вниз, а красная свеча движется вверх. К тросу, сдерживающему лезвие от падения. Камера показывает, как рука убирает груз – это визитка Сухова. Все молчат. «Надо выяснить, что на нём за костюм, – успевает подумать Сухов. – Точно не Человек-паук».
Весы снова выравниваются. Над чашей с противовесом под небольшим наклоном жёстко установлена ещё одна свеча – белая. Точнее, телесного цвета. Рука подносит зажигалку к красной свече, потом к телесной, фитильки обеих быстро занимаются. Некоторое время ничего не происходит. Лишь глаза девушки: в них страх смешивается с надеждой и с почти животной преданностью человеку, сотворившему с ней такое.
Камера отключается и снова включается. Видимо, прошло минут пять. Обе свечи вовсю горят. Пламя красной сильное и ровное. А телесная оплавляется так, что капающий воск падает на противовес. И чувствительности весов хватает на то, чтобы с каждой новой каплей противовес больше уходил вниз. А красная свеча поднималась. Медленно и неуклонно приближая язычок пламени к натянутому тросу.
Все, кто смотрит видео, понимают, что может произойти. Глаза девушки, в них стынет страх и мольба. Камера выключается.
Когда камера включилась снова, вероятней всего, прошло достаточно много времени. Девушка в комнате одна. Он оставил её, предложив самой осознать своё положение и даже подарив надежду отыскать спасительный выход. Камера, видимо, установлена на штативе и больше не движется. Взгляд девушки сквозит по ней, но мельком. Потом движется по комнате, но ни на чём не фокусируется. А потом она снова смотрит вверх, на лезвие гильотины и на этот чудовищный механизм из двух свечей…
– Он оставил её довольно надолго, – говорит Сухов. – Поставил её айфон на видеосъёмку и ушёл. В ролик же из этого фрагмента вошло секунд десять.
– Он сидел там и резал видеоролик? – щёки Кирилла были бледными.
– Да. Сидел там потом спокойно и делал видеоклип, – Сухов почувствовал, как эта ватная пустота в районе желудка словно качнулась. – Сидел и делал, когда всё уже было кончено. Думаю, он хочет, чтобы мы знали об этом.
Действительно, десять секунд. Камера выключается.
И включается снова: тот же ракурс, только в глазах девушки непереносимый, на грани безумия ужас. Пот на её лице. Сухов ловит себя на том, что почти физически ощущает исходящий от неё животный запах страха. Свеча телесного цвета капает, льёт свои слёзы на противовес, кап-кап-кап… С каждой следующей секундой поднимая красную свечу; скоро, совсем скоро язычок пламени коснётся троса и начнёт пережигать его…
– Как называется этот пластиковый шарик? – говорит Кирилл. – Кляп у неё во рту?
Сухов смотрит на него с холодным удивлением. Но Кирилл не отводит взгляд, в его голосе какое-то детское упорство, вызов и недоверие:
– Она ведь всё поняла, как это будет, бах, – сам того не осознавая, Кирилл проводит ладонью в воздухе: падающее лезвие гильотины, которое перерубает шею. – Он растянул всё во времени… экзекуцию… сидел и смотрел… Растянул казнь и наслаждался зрелищем. Сухов! А ты говорил, он не болен.
Ватная пустота в районе желудка. «Я говорил другое», – думает Сухов. Вслух замечает:
– Может быть, подглядывал. В комнате его не было. Видишь… она как бы прислушивается.
Камера выключается и включается снова…
Он, человек в костюме супергероя, начинает с ней половой акт. И в глазах девушки мгновенно вспыхивает надежда. Она простит ему всё, потому что больше всего сейчас хочет жить. Всё теперь неважно, в этом пространстве небольшой комнаты. Она цепляется за надежду, что всё это ещё часть сексуальных игр… И камера выключается.
«Смотрите», – думает Сухов. И слышит тяжёлую, пустую внутри (как и это ватное ощущение в районе его собственного желудка) тишину вокруг. Какой он искусный драматург, некто в костюме супергероя… Напугал всех, вызвав то, что никто тут от себя не ожидал: постыдную очарованность смертью. Пусть и на мгновение, он достиг этого результата.
Камера включается: финал. Трос уже горит. Не только в месте соприкосновения с пламенем свечи. Видимо, он пропитал чем-то небольшой участок. Горючая жидкость.
Девушка больше не пытается кричать сквозь кляп. Её живот и грудь покачиваются. И она лишь издаёт еле слышные хрипы или стоны, лишённые эмоциональной окраски. Когда-то на заре юности парни постарше, «взрослые ребята», занимались в гаражах любовью с дворовой сумасшедшей, предварительно напоив её до беспамятства. Так вот, та издавала подобные же звуки. Сухов не помнит, почему им, салагам, было дозволено смотреть, вероятно, они пришли в гаражи забирать свои велосипеды, и всё вышло случайно…
«Может, ей повезло, и она успела сойти с ума?» – думает Сухов. Он знает, как всё закончится. Оператор сейчас держит телефон в руке, и камера судорожно покачивается. Горючая жидкость делает своё дело. От пропитанного участка троса остатаётся лишь тонкая нить. Натянутая, как струна, которая вот-вот лопнет. Огонёк пожирает её, и она становится всё тоньше. Вот они, последние мгновения жизни девушки, о которой совсем скоро они будут всё знать, и единственная вина которой заключается в том, что ей вчера (или это случилось раньше?) не повезло со случайной встречей.
Всё, маленький и странно весёлый огонёк пожирает совсем крохотный участок нити. И она лопается. Исчезает из кадра, утянутая своим кошмарным грузом.
И камера выключается.
Тишина.
Длится несколько мгновений, которые кажутся неимоверно долгими. У этого фильма псевдооткрытый финал. Он прямо-таки раздариватель тщетных пустых надежд.
– Почему он выключил камеру? – это голос аналитика. Нормальный, толковый парень, но сегодня у Сухова будет другой, свой аналитик.
«Потому что его оргазмы нас не касаются», – думает Сухов. Но вслух говорит:
– Не знаю.
Потом, помолчав, всё же добавляет:
– Потому что его оргазмы нас не касаются. Он же сраный супергерой.
– Это Джиспер Криспер?
– Что?
– Ну, костюм… Это из американского ужастика. Я, правда, не поклонник, не знаю.
«Она тоже не поклонник трэшовых ужастиков, – думает Сухов. – Но она бы уже знала. Гугл же, мать его, есть!»
И понимает, что надо сдерживать раздражение. Парень-то действительно ни при чём. Сухову докладывают:
– Всё, айфон найден. Местоположение и айди. Мы знаем, на кого зарегистрирован. Чёрт, это совсем рядом.
«Он даже не пытается его прятать. Хотя мог бы, если бы захотел. Запросто! Он – крутой хакер. Или влогер. Но теперь он приглашает нас. Всё по-старому. Кроме… этого костюма из комикса».
– Хорошо, – чуть устало произносит Сухов. – Выезжаем.
Сейчас всё закрутится. И, наверное, никого не ввёл в заблуждение открытый финал присланного им фильма. Они выезжают туда, куда их пригласили. На место преступления. Все знают, что там найдут. Но Кирилл всё же, – и Сухов не перестаёт этому удивляться, – спрашивает:
– А может, он сохранил ей жизнь? А?! Ведь в маске был. И видео остановлено… Мог ведь сохранить, а?
Сухов позволяет себе очень короткую и незаметную улыбку, всё ещё не переставая удивляться: «Он, наверное, самый добрый из нас?»
– Мог, – кивает. – Но не сохранил.
Глава четвёртая
11. День дурака. Дюба
Дюба лениво открыл глаза. Он спал на солнышке, постелив поверх старой ветоши и коробок чистую газету бесплатных объявлений. Засыпая, Дюба никогда не знал, приснится ли ему кошмар или, наоборот, что-то такое доброе, аж слёзы наворачивались. Этот сон был хороший: к нему пришёл слон с огромными ласковыми глазами. Слон опустил куда-то свой хобот и вылил ему прямо в лицо что-то очень вкусное и свежее. Во сне Дюба засмеялся. Слон был розовым и, казалось, мог в любую секунду улететь, как воздушный шарик.
«Эх, мне б сейчас портвешка «три топора», – мечтает Дюба. Но попросить не решается. Неправильно это – слишком уж чистый и радостный этот слон, как будто ты что-то забыл про то, что есть в мире, а он пришёл напомнить. Да и нет у него «трёх топоров», а вот мороженое есть, много холодного, и оно тоже наверное бы подошло.
«Конечно бы подошло!» – говорит слон своими кроткими глазами. Не голосом, а именно глазами, и Дюба не удивлён – так бывает во сне. Дюба уже очень многому давно не удивлён.
Хотя портвешок бы сейчас весьма не помешал. И там, за пределами сна, этот голод скоро станет очень острым. Но здесь пока всё хорошо, этого голода нет, нет вовсе, здесь розовый слон, который умеет летать. И он подносит на прощание свой хобот к Дюбиному лицу и ласково гладит его.
– Приходи ещё! – весело просит Дюба и вдруг обещает: – И тогда я вспомню…
Что?
А слон дружески кладёт хобот на его плечо и похлопывает: мол, сильно не беспокойся, но вспомнить не мешает. Хлопает ещё раз, и от этого толчка Дюба просыпается. Но не быстро. Удивительное дело, как некоторые вещи могут улучшить настроение. Хоть в горле и пересохло, а губы словно слиплись…
Перед ним стоял Колёк. Лыбился и протягивал початую бутылку вина:
– На. Держи.
Дюба недоверчиво поглядел на угощение.
– За днюху пришёл проставиться, – пояснил Колёк.
Дюба выхватил улыбку и жадно припал к горлу.
– Первый апрель – никому не верь! – заржал Колёк. – Чай…
– Ладно, это тоже сойдёт! – поблагодарил Дюба.
Колёк с завистью поглядел на него:
– Странный ты всё-таки…
Дюба пожал плечами и огляделся. Недалеко находилась детская площадка, но чтобы обнаружить его лежанку, надо было туда зайти, смотреть даже дальше, чем от каруселек, а менты обычно патрулировали, проезжая мимо по дороге. Да и не интересовал он их, давно не интересовал. Если только не спустят сверху распоряжение очистить Москву от бомжей к какому-нибудь грандиозному чемпионату мира.
– В чём странность?
– Не злой.
– А-а…
– Это шутка была, – тут же бодро объявил Колёк. – Вот за днюху.
Он ловко извлёк из-за пазухи бутылку портвейна, оплавил пробку зажигалкой, открыл вино. «777». Дюба вспомнил розового слона, и жадная искра в его глазах растаяла.
– По-бырому разгоним на двоих, а то мне на работу пора, – пояснил Колёк.
Выпили. Розовый слон улетел, а Дюба словно получил своё мороженое. Он улыбнулся.
– Ты уж не серчай, что с днюхой так вышло, – попросил Колёк. – Сам понимаешь… там эти, крутики собрались!..
– Да, – сказал Дюба.
– Даже дядя Курбан… Половину шашлычной для нас закрыл и сам с нами сидел.
Дядя Курбан был прилично моложе самого Колька, а «дядей» его прозвали малолетки на районе.
– А потом ещё его братва подтянулась, – словно оправдываясь, добавил Колёк. – Азеры… Они бы всё равно… сам понимаешь.
– Да, – Дюба кивнул. Курбан был добрый, подкармливал Дюбу иногда, просто перед людьми неудобно. Азеры, или кто они там на самом деле, давно смотрели на него, не скрывая отвращения. Хороший, работящий народ – твёрдо стоять на ногах для них превыше всего. Чурки… Хотя по-мусульмански-то им бухать не положено. Да под крышей Аллах не видит – так они говорят. Дюба на них не в обиде. Он ни на кого не в обиде. Хотя, когда впервые поймал на себе брезгливый взгляд окружающих, был, скорее, удивлён:
«Как, неужели я на самом деле так выгляжу?»
«Это же я… ну, подбухиваю, но не так же…»
«Как, однако, быстро всё случилось».
Колька зацепило. Он начал тарахтеть без умолку, видимо, забыв о своём намерении спешить на работу. Колька вот его запашок не напрягал – а сам Дюба, видимо, давно принюхался, – не то что этого жирного борова Кривошеева, сдающего свою хату этим самым малолеткам на районе. И чуркам дяди Курбана. Дюба, кстати, давно подозревал, что Боров спелся с Курбаном, что там не всё чисто, но в чужие дела не лез. До этой самой днюхи, на которую его не позвали.
Прошло-то всего несколько дней. Дюба мог бы вспомнить точно, сколько, но пока не хотелось. Башку не отпустило до конца. И потом вот Колёк. Он-то точно знает, когда у него днюха…
Было тепло. Днём. Хоть весна и ранняя, снег ещё не везде сошёл. Но солнышко припекло, и Дюба грелся, расположившись в своём «укрытии». Вряд ли он был адептом пословицы «мастерство не пропить», пробухать можно всё, и прежде всего эту грёбаную жизнь, всю, без остатка, и чаще всего в прямом смысле, но… некоторые навыки явно утрачиваются последними. Например, навык слышать «неправильную» тишину в горной зелёнке, в лесу, ещё только что полном безмятежного присутствия жизни. Или навык выхватывать из толпы людей с «неправильным» поведением, не соответствующих общему ритму и течению повседневных дел. В толпе ты защищён как нигде. Например, при наружке. Проще простого. Ты сидишь на лавочке, вот прямо как сейчас, и видишь, что бегун опустился завязать шнурок, а тот всё не завязывается. Долго, ну никак не завязывается, вот досадная безрукость-то. Или вон та хорошо одетая дамочка говорит по телефону, остановилась вполоборота и вроде вовсе не смотрит на тебя, увлечённая болтовнёй. Только её губы, занятые той самой болтовнёй, и глаза говорят о разном: взгляд не стал отсутствующим, пустым, как будто его обладатель отправилась по телефонной линии к тому, с кем болтает. О нет, хорошо одетая дамочка вся здесь. Здесь и сейчас. Да и мужик, с полчаса читающий газету на одном развороте, явно не поглощён утренними новостями: интересные статьи так не читают, без конца отвлекаясь, озираясь поверх газеты, а неинтересные – перелистывают. Правда, мужику стоит отдать должное: мог бы ведь держать газету и вверх ногами.
Но сейчас всех этих теней Дюбиного прошлого здесь не было. К палатке подъехали чурки дяди Курбана, выгружают какие-то коробки. Вряд ли что-то особо противозаконное, на крайняк, безакцизная водка. Дурью, всякой синтетической отравой, химией и дешёвой дрянью с примесями занимались совсем другие чурки. Чистый природный продукт в Москве есть, только не в таких районах. Малолеток жалко… Однако наркотрафик под контролем совсем других чурок, и Дюба не знал, сколько их на его счету. Никогда не знал – всё это происходило с человеком, которого давно больше нет. А если его ещё и можно встретить, то лишь там, по ту сторону, куда без спросу наведывается не розовый слон, а приходят чудовища. Но с этим Дюба ничего поделать не мог. Мог лишь не помнить днём, а ночь – сложная штука.
Разносчик пиццы шёл по тропинке, огибающей дом борова. Фирменная куртка с эмблемой компании, непреложная красная бейсболка и огромная сумка-коробка с весёлой рожицей и утверждением, что внутри, пожалуй, самая вкусная пицца в мире. Сверился со смартфоном. Шёл быстро, но не суетливо, как и положено тому, чей доход напрямую зависит от количества доставок. Человек, к которому по ночам не являлись без спроса розовые слоны и чудовища, просто пробежал бы по нему глазами, даже не заметив, не вычленив его из потока повседневной действительности. Всё обычно, привычная картинка городского пейзажа. Дюба чуть склонил голову. Он не знал, зачем ему это надо. Да и не надо вовсе! Просто некоторые не отмершие до конца навыки порой являлись без стука в дверь. Как розовые слоны или чудовища.
Дюба медленно повернул голову. А почему он пешком? У дома полно парковочного места, и доставщики пиццы носятся, как ошпаренные, на этих похожих на игрушечные авто, типа «Оки», явно на грани аварийных ситуаций: количество доставок… За руль такой консервной банки Дюба не рискнул бы сесть даже в лучшие времена.
– Безлошадный, выходит, – проговорил Дюба. – Ездит на общественном транспорте.
И поморщился. Что-то в этом утверждении было… не совсем правильное. Да, не важно. Он извлёк свою жестяную коробку с окурками, где был заныкан огромный бычок «Явы», и с наслаждением закурил.
В новом доме, что за детской площадкой, еду заказывали часто. И остатки никогда не выбрасывали в мусоропровод, складывали коробки у помоечного контейнера на улице. Это даже не объедки – мечта! Чего Дюба только не попробовал, кухня всего мира, а уж пицца – часто бывали целые куски. Даже не надкусанные. Новый дом, в нём живут новые люди, улыбчивые, чистенькие, и они делились с остальными так, как могли.
В новом доме, а не в хрущобе Борова. Там еду не заказывают. Тем более в его подъезде, где жили (доживали!) старички на жалкую пенсию и бухарики, которым бы и в голову не пришло так транжирить свои кровные.
– Две бутылки водки можно взять, если у Курбана, – сосчитал Дюба. – Или пять флаконов портвешка.
Немного похоже на незавязывающийся шнурок, не совсем, конечно, а чуть-чуть.
Дюба выпустил дым и отвернулся. По всем приметам, весна будет ранняя и тёплая. А времена меняются… да и вообще: интересоваться парнем в красной бейсболке и с ящиком пиццы мог бы только полный бездельник или параноик.
Параноиком Дюба не был, давно принимая мир таким, как он есть, со всеми его вывихами, может, лишь чуть сожалея, что ему не удалось родиться «новым человеком из нового дома», да и то не особо. Но навыки… Дюбино укрытие, лежанка за трансформаторной будкой, чуть наискось, чтобы не закрывать обзор, была организована, как разведточка, хотя скажи ему кто об этом, он бы удивился. Выбор места преследовал лишь одну цель: чтоб никто никому не мешал. Он мог видеть всё (конечно же, ментов прежде всего), сам оставаясь не особо приметным с привычных маршрутов человеческого трафика. Это вышло спонтанно. Дюба ни от кого не прятался, и при желании его мог обнаружить каждый. Если сделать несколько лишних шагов. Вопрос в этих самых шагах – делать-то их никто не хотел, не было надобности. А Дюбе, чтобы значительно увеличить обзор, достаточно было немного отклониться вбок.
– Если это… «лучшая пицца в мире» выйдет, пока я докурю сигарету, то и думать не о чем, – пробубнил Дюба.
Единственный относительно состоятельный человек в подъезде Борова был сам Боров. Но жмот редкостный, и потом они сейчас все у Курбана, на днюхе Колька, куда Дюбу не позвали. Если Боров сдал свою берлогу малолеткам, он обычно занавешивал окно спальни, если же хата была свободной – окно оставалось открытым. Этот сигнал был известен на районе. Сейчас в окне не красовались гардины Борова. И Дюбе показалось, что он уловил там какое-то движение теней. Наверняка утверждать сложно, глаз уже не тот. А «лучшая в мире пицца» всё не выходил.
Дюба докурил и улыбнулся солнышку, которое только что показалось из-за облачка и обдало щёки ласковым весенним теплом.
– Малолеток там нет, Борова тоже, – вслух прикинул Дюба. – И если ты не решил сожрать всю коробку пиццы сам, пора бы тебе выйти.
А… с чего он, собственно, взял, что доставщик направился именно в ту квартиру? Мог. Но мог и не туда. Гости приехали и заказали. Дюба нахмурился: не очень хорошие гости, похоже на издевательство, зачем старичкам пицца, они её и есть-то не станут, им бы колбаски…
Шнурок по-прежнему не хотел завязываться, хотя с гостями могли быть дети, и это всё объясняет.
Наконец «лучшая пицца» появился. Вышел из подъезда и тем же путём по тропинке, огибающей хрущевку, направился обратно. К метро. В его поведении не было ничего подозрительного, и Дюба успокоился. Всё же решил проводить его глазами до входа в станцию. Для этого пришлось не просто отклониться назад, а переместиться от лежанки немного в сторону. И увидеть вербу, почки которой начали вовсю набухать.
Дюба увидел ещё кое-что. Красная бейсболка и весёлая рожица на коробке двинулись по пешеходному переходу на другую сторону шоссе к метро. А потом отделились от общего потока, направляющегося на вход в станцию. И…
– А вот это забавно, – бросил Дюба.
Парень в красной бейсболке той же деловитой походкой зашёл на платную стоянку. Он не оглядывался, ни от кого не прятался, открыл заднюю дверцу припаркованного там автомобиля, бросил на сиденье свою сумку, а сам уселся за руль. Вовсе не консервной банки. Хорошая машина, хоть и не особо эффектная. И на ней
(количество доставок)
Дюба не обнаружил вообще никакой рекламы.
– Во как, – он с любопытством прищурился, свернув ладонь лодочкой и прикрывая ею глаза от яркого света.
Конечно, фантазии не удалось особо разгуляться – это был не роскошный лимузин с затемнёнными стёклами, чтобы скрыть бандюганов, и даже не «Кайен» из нового дома. В салоне авто парня никто не ждал, но…
(шнурок)
Дюба, как представитель низшего сословия, прекрасно разбирался в крутости тачек.
– А ты модный, – похвалил он красную бейсболку. – Даже не «кореец»…
Этот лишённый всяких атрибутов крутости автомобиль вряд ли привлекал криминал. Или представителей высшего класса. Да и цвет… Тачка не то что редкая, но как-то стоит особняком от всего.
– Интересно, – Дюба почесал подбородок.
Не «кореец», обычный «японец» – «Субару». Не самый крутой и свежий. Дюба качнул головой. «Аутбэк», но достаточно дорогой. Для доставки пиццы. Для дома Борова, весёлой рожицы на коробке и вообще…
– Подзаработать решил? – усмехнулся Дюба и немного удивился, услышав в собственном голосе давно забытые холодные интонации.
Парень нацепил солнечные очки, как-то очень вежливо, что ли, вырулил с парковки, съехал на трассу и двинулся в сторону центра. Совсем скоро стальной поток поглотил его, оставив Дюбу прикидывать насчёт незавязывающихся шнурков.
Он поморщился. Весна… Плевать! Не пригласили на днюху, Дюба им ничего и не скажет. Да и на детективную историю не тянет: тачка явно не бандитская, так – молодой бизнесмен средней руки или менеджер среднего звена. Однако…
Дюба снова поморщился. Дом, подъезд Борова, «количество доставок», «Субару», платная парковка, а главное – слишком уж долгое пребывание кепки внутри и возможные тени в окне Борова… Любой из этих элементов сам по себе, взятый в отдельности, ничего не значил. Все вместе, сумма несовпадений, говорили о том, что…
– А ты ведь…
…что поведение доставщика пиццы «неправильно» для выбранной им профессии.
Похоже, шнурок не завязывался. Неправильности больше не шептались по углам, они стали вопить.
Ровно через одиннадцать минут (быстрее Дюба не мог перемещаться просто физически) он находился на пятом этаже прямо у двери в квартиру Борова. И уже всё видел. Входная дверь была не заперта на замок. Почему? Боров бы никогда так не поступил. Малолетки тем более. Дюба толкнул дверь и оказался внутри, в квартире Кривошеева Андрея Семёновича. Тёмный длинный коридор, велосипед без переднего колеса, кухня, комната…
Она лежала там. На кровати. Голая, с раздвинутыми ногами, с раззявленной вагиной, со стеклянным взглядом и таким же раззявленным ртом.
– Ё… твою мать! – выругался Дюба. Что-то холодное дохнуло ему в затылок.
Присмотрелся. Кукла, резиновая женщина. Жирный боров-то совсем двинутый, вот чего ему оставил разносчик пиццы.
– И что? В заказ входило, чтобы он её вот так разложил на кровати? – Дюба присмотрелся внимательней. Голова. Она была отделена от тела. И следы краски вдоль среза, похожие на кровь. Как будто голову отрубили.
Дюба попятился. К стене пришпилена какая-то записка, содержания которой он не понял. Но понял другое: никакой доставкой тут не пахнет, произошло что-то другое, плохое и опасное. Возможно, Борову сделали предупреждение, и вполне возможно, именно за малолеток…
Десять секунд спустя Дюба молча, более того, прислушиваясь, двигался по тёмному коридору обратно. Он прекрасно знал, что парня в красной бейсболке здесь давно нет. Но удивительно, как плохие намерения всё же оставляют свои следы. Или… кто-то всё-таки есть? Бесшумно замер в ванной? Всё, квартира Борова осталась позади.
На лестничной клетке никого не оказалось. Дюба вызвал лифт, ожидание показалось ему очень долгим. Захотелось побыстрее выбраться наружу, на солнышко, к весне, подальше отсюда…
Спустя ещё одиннадцать минут Дюба был уже у своей лежанки. Он наконец вдохнул полной грудью и с благодарностью смотрел на распускающуюся вербу. Весна, жизнь возвращалась. И Дюба не станет никому ничего говорить. Да и о чём? Он ведь ничего не знает…
Спустя час Боров почему-то вернулся с днюхи, куда Дюбу не позвали, а вслед за ним нагрянули менты. И началось. Но к Дюбе никто не обратился. Никто ему не сказал, что хоть Кривошеев Андрей Семёнович и не являлся сверхчистоплотным жильцом, этот плохой непереносимый запах болезни оставил в квартире Борова всё-таки он, Дюба.
Прошло несколько дней, и вот в природе наступил апрель. Открылись некоторые подробности. Дюба оставался нем, как рыба. Пусть менты разбираются, что там творится у Борова. И вот сейчас Дюба пил шмурдяк с захмелевшим Кольком, который погнал за вторым флаконом, улыбался воспоминаниям о розовом слоне и тёплому солнышку, благодаря которому вся верба оделась распустившимися серёжками.
Дюба никому ничего не скажет. В том числе и добродушному Кольку. Ему в особенности: зачем обременять хорошего человека лишним (и, вероятно, опасным) знанием. А сам он сдюжит, привык. Хоть и ругал себя за излишнее любопытство. Потому что даже цветущие вербы отбрасывают тень. От этого факта сложно спрятаться. А там, в тени, если она достаточно глубока, свои законы. И оттуда, без спроса, в солнечный мир приходят вовсе не розовые слоны, а чудовища из его снов.
12. День дурака. 163
«Он сказал: чудовища?» – подумал Сухов, пряча телефон. Опять набрал номер, подождал, но ответа вновь не последовало, и пришлось убрать телефон в карман.
– …что Минотавр был не монстром, а поэтом, – голос Лёвы доносился из комнаты, где тот работал с телом, и звучал он с обескураживающей беспечностью. – Такая вот была версия. А подлинные чудовища те, кто убил его.
Тараторит. Лева Свиркин являлся судмедэкспертом, лучшим, по мнению Сухова, «его экспертом», и Лёвины реакции Сухов знал наизусть. Попадая на место преступления, тот становился собранным, одновременно расслабленным и предельно циничным. Болтал как ни в чём не бывало. Но было одно мгновение, первое, когда в лице Лёвы проступали даже не сопереживание и сопричастность, а какая-то первобытная эмпатия, ужас от того, что мир в состоянии вынести столько боли. Всего одно мгновение, о котором мало кто знал. Сухов не мог позволить себе даже подобной реакции. Оказавшись на месте преступления, он в самом начале на это самое мгновение закрывал глаза. Ну, чуть дольше – успевал мысленно просчитать: «раз-два-три». И открывал: первый свежий взгляд очень важен, потом такого не будет. И если что-то должно отпечататься в сознании
(тёмный прямоугольник на полу, неуловимые отличия в том, как лежит тело),
то это произойдёт именно сейчас. А потом глаз замылится. Их профессии имели кое-какие психологические издержки, и каждый справлялся с этим, как умел. Сухов сразу начинал работать, тут уж не нюни разводить. «Раз-два-три» считал Сухов и научил этому Вангу. А Лёва Свиркин вон шутил и травил байки. Он им всем годился в отцы, но они звали его Лёвой.
– А ты знаешь, что старые локомотивы, на пару, хранятся законсервированными на случай войны? – теперь он поучал Кирилла.
– Паровозы? – тот перевёл спокойный взгляд с тела, разложенного на деревянном столе, на Лёву.
– Именно, молодой человек! – чуть ли не радостно воскликнул Лёва. – Хорошо, что хоть кто-то помнит, как они назывались. Паровозы… И так по всему миру. Если всё рухнет к чёртовой матери, мир перейдёт к старым добрым доцифровым технологиям. Чуть отойди в сторону, пожалуйста…
Лёва просунул руки в латексных перчатках жертве под шею: то место, где голова когда-то соединялась с телом, было отмечено чем-то похожим на аккуратный шрам, тёмная запёкшаяся кровь, но теперь оно чуть расширилось. Кирилл еле заметно дёрнул щекой.
– Угу, – пробубнил Лёва себе под нос. – Поц подождал, пока всё вышло…
Лёва единственный из них, кто называл Телефониста «поц», хотя одно время и Ванга пыталась так говорить о нём. Лёва убрал руки и осторожно привёл голову в первоначальное положение. Глаза девушки остались открытыми, и даже сосуды в них не лопнули, оставив следы на роговицах.
– Наверное, ей не было больно, – сказал Кирилл. – Хотелось бы так думать.
– Мда-а… лезвие он наточил отменно. Поц. Забавно-забавно.
– О чём ты? – спросил Кирилл, но Лёва уже отвлёкся от него.
– Сухов, – позвал он. – В общем, ты прав. Ну да, всё верно: смерть наступила больше четырнадцати часов назад, вчера, где-то между пятью и десятью вечера. Позже смогу сказать точнее. И да, ты прав и в этом: её голова была не на столе, висела в воздухе, как на видео. Поэтому стол не пострадал, когда… гильотина сработала. – Он указал на то место, где над полом больше четырнадцати часов назад находилась голова живой ещё девушки. – Он подставил большой белый таз, тот, что мы обнаружили в ванной. Чистюля всё убрал.
– Ясно, – сказал Сухов. Посмотрел, как криминалисты старым способом при помощи кисточек обрабатывают поверхности.
– Может быть, удастся в этот раз что-нибудь найти, – предположил Лёва. – Крови было очень много. И разных сюрпризиков. А потом он всё вымыл. Начисто. И разложил тело на столе так, как мы его видим.
– Ясно, – повторил Сухов.
– Но вот что интересно, – Лёва щёлкнул пальцами. – Видишь это небольшое пятно на полу?
– Неправильный прямоугольник.
– Конечно, видишь. Похоже, не всё попало в таз и на поверхность стола?
– Ковровое покрытие, – кивнул Сухов. – Ворсинки. Рано или поздно кровь должна была проступить.
– Именно. – Подтвердил Лёва. – Если не вымыть кровь прямо сразу, непременно проступит. Забавно-забавно… Он что, не заметил?
– Это ведь исключено? – невесело усмехнулся Сухов.
– К чему такая небрежность? Обычно он не оставлял следов.
– Может, был в аффекте? – Кирилл пожал плечами. – Потом очухался и прибрал за собой. Вот и вышло не сразу.
– Или хочет, чтобы мы так думали, – сказал Сухов.
Лёва Свиркин посмотрел на него своим проницательным и абсолютно циничным взглядом.
– Играет, издёвка… Но это ещё не всё, Сухов. Зона бикини, лобковая область у девушки чисто выбриты, как видишь. И во влагалище, и здесь, – он указал, не касаясь, на тело, – никаких следов. Я понимаю, что при половом акте, а точнее, актах он пользовался презервативом, но, как понимаешь, так ещё защита от следов, например, ДНК. Поц… словно всё стерилизовал. Всё чисто. Только у неё на половых органах я обнаружил два волоска. Из тех, что растут на лобковых зонах. И это, как понимаешь, не её волоски. Сюрпризик?
Лицо Сухова застыло.
– Я уже всё отправил на экспертизу, – отмахнулся Лёва. – Но что это, Сухов, ещё одна небрежность?
– Нет, конечно, – согласился Сухов.
– Две свечи, два волоска… Херня какая-то. Если он не оставил их специально, то я даже боюсь предположить, что там произошло. То ли водит за нос и всё путает, то ли…
– Первое, – угрюмо бросил Сухов.