- Есть что-нибудь поесть? - сказал он, не поворачиваясь.
Она не ответила. Он стоял в ожидании, не двигаясь, глядя в пол, но, потеряв терпение, снова нарушил молчание.
- Я голоден.
Ей пришлось пожать плечами у него за спиной, он бы на ее месте сделал бы то же самое.
- Твой вчерашний ужин на комоде, - сказала она голосом безо всякого выражения. - Если хочешь...
- Я не вижу.
Он прекрасно видел поднос, серебряные крышки на тарелках. Она не двигалась и молчала.
- Ну и?..
- На комоде, - сказала она.
Она не поднимется. Она больше не поднимется с места. Его ожидания были теперь неуместными, отошли в область забытого, закончившегося. Он подошел к комоду, подождал немного, а потом опустил глаза и посмотрел на поднос. Обои на стенах были розовые. Он ненавидел этот цвет. Здесь он был просто уродливым, неуместным в эту минуту.
- Розовый, - сказал он.
Он взял из корзинки булочку, разломил. Она была черствой. Он пальцами взял ломтик холодного мяса, сделал бутерброд и начал есть, облокотившись на комод. На улице, вероятно, было холодно. Но в комнатах хорошо топили. Хорошая гостиница. Его отец раньше останавливался только в ней.
- Жесткий, - сказал он, жуя хлеб.
Он сам не знал, что именно он имеет в виду. Симона читала или делала вид, что читает.
- Ты спала? - спросил он.
Она все так же неподвижно сидела в своем кресле, и даже не повела бровью. Ее волосы при дневном свете казались светлее, чем обычно. Он попытался найти любезный тон, чтобы начать разговор.
- Я не спал этой ночью, - сказал он, подходя к окну. - Старался, но не смог.
Он прислонился лбом к стеклу, попытался рассмотреть поверх балкона, что делается на бульварах. Но балкон был огромным, и видны были только крыши.
- Я был пьяный, - сказал он. - Все, что я делал, все, что говорил, абсолютно бессмысленно. Мы не можем вот так ссориться до следующего года.
Он повернул голову, увидел ее глаза. Она, наверное, удивилась, но была слишком умна, чтобы поверить. Он ел, слегка улыбаясь, и мясо казалось ему безвкусным.
- Давай мириться, - сказал он. - То, что я говорил вчера утром, я вовсе не думал. Я был пьяный, только и всего.
Она продолжала холодно смотреть на него, сжав губы, и он присел на корточки, чтобы видеть ее лицо.
- Ты меня больше не любишь? - сказал он. Она опустила глаза и вернулась к чтению. А он доел бутерброд, вытер руки о махровый халат. Он продолжал сидеть на корточках.
- Что тебе сказал врач? - прошептал он еле слышно.
Ты же знаешь.
- Это я виноват, ведь так? Он сказал тебе, что ребенок уже был мертвым? И ты сама об этом думала, но мне ничего не говорила. Правда?
Она секунду смотрела на него, только секунду, и продолжала читать. Да, не дольше секунды, но этого было достаточно. Он вновь увидел свою мать.
- Я тебе не верю, - сказал он. Поднимаясь, он задел ручку окна, потер спину.
- А кому ты веришь? - сказала Симона. - Ты веришь только себе одному?
Все-таки добилась своего.
А ты, - сказал он, - ты мне веришь?
- Я тебе верила.
- Моим красивым словам?
Она захлопнула книгу.
- Замолчи!
Она встала и быстро направилась в комнату, которую они собирались сделать детской. Наверное, она там спала прошлой ночью. Он не спускал с нее глаз, пока она шла к двери с книгой в руке, волосы у нее были зачесаны назад.
- Бедная невинная крошка, - сказал он, - какая наивность!
Она застыла - очень прямая - на пороге гостиной. Он видел лишь ее спину, но представлял себе, как она зажмурила глаза, а рот болезненно сжала, словно ее ударили.
- Красивые слова, - сказал он. - А ты, большая глупая дылда, в них верила.
Он засунул руки в карманы халата, довольный тем, что она не может сделать ни шагу, даже не может обернуться.
- Ты это знаешь? - сказал он. - Ты все это знаешь или хочешь, чтобы я тебе объяснил?
- Ты на мне женился, - сказала она.
Но это напоминало допрос, и голос у нее дрожал. «Как будто она блеет, - подумал он, - теперь она еще и блеет».
- Да, я на тебе женился, это правда. Ради твоих прекрасных глаз.
Он засмеялся.
- Ты смотришь на себя в зеркало? - сказал он. - Ты смотрела на себя хоть раз?
По-прежнему замерев на пороге пустой комнаты, она приложила руку ко лбу.
- Ты на мне женился, - сказала она упрямо.
- На тебе или на другой, какая разница? Я хотел уйти, только и всего.
- Ты лжешь!
Она наконец обернулась, пылающие щеки на бледном лице, прямая спина, напряженная шея. Она держалась точно так же, как перед свадьбой, какой он знал ее тогда, она снова выглядела гротескно и скорбно.
- Ты лжешь! - повторила она, покачав головой. - Ты мог бы уйти от матери и не женившись на мне. Ты был искренним!
Он сделал несколько шагов вперед, встал возле нее, чтобы видеть, как дрожат у нее губы, смаковать боль и недоверие, читавшиеся на ее лице.
- А вот и нет, - сказал он, - я не мог, все было намного сложнее. Если бы я ушел один, неужели ты думаешь, что она умерла бы?
- Замолчи! - сказала она. - Замолчи, что ты такое говоришь!
- Почему же! Я должен был тебе все рассказать рано или поздно. Как я ее ненавидел, как она меня ненавидела и как она умерла.
Он подошел ближе, почти коснулся ее губ. Он прошептал:
- Ты имеешь право знать. В любом случае, ты помогла мне убить ее.
Она дала ему пощечину - отскочила назад, глаза наполнились слезами, ударила его с размаху, потом бросилась в комнату и закрыла дверь.
- Я так жаждал на тебе жениться! - выкрикивал он между приступами смеха. - Я так тебя любил!..
Он рухнул в кресло, вытянул ноги на ковре.
- Я так тебя любил, - повторил он тише.
Но он уже плохо понимал, что говорит. Через минуту, поскольку до него не доносилось никаких звуков, он осторожно постучал в дверь. Она не отвечала, и он решил съесть второй бутерброд. Он вернулся к комоду, взял булочку и холодное мясо. Когда он начал есть, то услышал звук разбитого стекла из комнаты Симоны, он перестал жевать и прислушался. Снова тишина.
- Это к несчастью! - громко воскликнул он с полным ртом, чтобы она могла услышать.
Наверное, она разбила стакан.
Этой ночью он снова ушел. По возвращении его ждал сюрприз. Гостиная была погружена в полутьму, ее освещал только свет лампы, горевшей в одной из спален. Этот полумрак придавал комнате странный, даже слегка угрожающий вид, и мгновенье он не видел ничего другого, только этот свет, блестевший вдалеке и почти растаявший у его ног. Потом он услышал грохот и увидел Симону, стоявшую на коленях на ковре с взлохмаченными волосами, халат распахнулся до талии.
У него перехватило дыхание: удар за ударом, она ломала его модели кораблей, скручивала мачты, вырывала проволоку, разбивала корпуса, и все это абсолютно спокойно, без ярости, не смутившись его появлением, с размеренностью метронома поднимая и опуская вертикальный разделитель для книг, который служил ей молотком.
Захлопнув дверь ногой, он кинулся на нее, схватил за плечи и резко потянул назад. Но она не выпустила из рук своего инструмента. На секунду ему показалось, что она сейчас ударит его. Но она сделала только одно движение, снова встала на колени, чтобы продолжить свое занятие.
- Ты с ума сошла? - крикнул он.
Она снова повалил ее на ковер и, когда она поднялась, вырвал разделитель у нее из рук и закинул подальше. И поскольку он продолжал удерживать ее, она сказала со спокойным упрямством:
- Оставь меня. Слышишь?
Он встал между ней и моделями и, видя, что она возвращается к прерванному делу, дал ей пощечину тыльной стороной ладони. Она покачнулась, но сохраняла спокойствие.
- Ты подонок, просто подонок!
Она бросилась к нему, стала царапаться, сумела вырваться и раздавить ногой корпус корабля.
- Черт возьми, ты уймешься? - крикнул он и снова влепил ей пощечину.
Но она наносила удар за ударом, заставив его отступить. Он увидел при свете ее лицо, безумное лицо с сумасшедшими глазами. Пока она, как фурия, билась в его руках, он вдруг почувствовал, что его грудная клетка разрывается на части, а ноги подкашиваются.
- Вот так, - кричала она, - кашляй, кашляй сильнее, чтобы мне было слышно. Ты думаешь, я все буду терпеть, ни слова не говоря? Ты думаешь, так будет продолжаться?
- Хватит, - прошептал он, продолжая отступать, пока не почувствовал спиной твердую стену.
Она колотила его кулаками, царапала ему лицо. Он сполз по стене и рухнул на ковер, не прекращая кашлять, закрыл глаза, а она наконец отстранилась. Когда несколько мгновений спустя он попытался подняться, не прекращая кашлять - грудь горела, рот был полон крови, - он увидел, что она снова занялась моделями, вооружившись разделителем для книг.
- Симона, - заикаясь, произнес он, - перестань...
Теперь она смеялась, разбивая корабли, разлетавшиеся обломками во все темные углы комнаты. И он бессильно вынужден был присутствовать при этом разрушении. Его тело сотрясалось от кашля, он безмолвно наблюдал, как она била и била, грохоча разделителем, и свет из соседней комнаты вспышками озарял ее лицо, в котором не осталось ничего человеческого.
Когда она остановилась, вокруг валялись лишь бесформенные обломки дерева и металла. Она подошла к нему, запыхавшаяся, но довольная. Ему пришлось поднять глаза, чтобы взглянуть на нее.
- Тебе лучше? - сказала она.
Он ударился головой о стену, не мог сдержать слез, струившихся из-под век, но, видя слабость побежденного, она еще острее наслаждалась победой, и он закрыл лицо руками.
Ей хватило жестокости принести ему полотенце, чтобы вытереть кровь с рубашки и одежды, помочь встать на ноги, дойти до кровати. Он чувствовал, что грудь его горит, дыхание ослабевает, он больше не чувствовал своего тела.
- Хочешь пить? - сказала она, когда он лег. - Или ты достаточно выпил со своими шлюхами?
Он покачал головой.
- Уйди, прошу тебя.
- Я буду возле тебя, - сказала она. - Ты прекрасно знаешь, я всегда буду возле тебя.
Он приподнялся на локте. Боль в груди медленно утихала, он дышал ровнее.
- Оставь меня, - сказал он. - Ты похожа на стервятника.
Чуть позже он услышал, как она в гостиной звонит по телефону.
- Доктор скоро придет, - сказала она, снова усаживаясь у его изголовья.
- Мне не нужен доктор.
- Если бы ты на себя посмотрел, то не говорил бы так.
Он кусал губы, обеспокоенно оглядел комнату. Сегодня утром он не умрет. Вообще не умрет ни сегодня, ни завтра. К нему скоро вернутся силы, и он выгонит ее из своей жизни.
- Не впускай его, - сказал он, - я не хочу его видеть.
- Послушай же. Это неразумно, дорогой мой. Она коснулась рукой его лба.
- У тебя температура, - сказала она.
Мне не нужен доктор.
- Ну ладно. Может быть, действительно, тебе нужен не врач.
Он покачал головой. Увидел на ее месте мать. Узлы по очереди распутываются, но захлопываются новые ловушки.
- Мне никто не нужен. Она наклонилась над ним.
- Послушай, - сказала она, - я не могу бросить тебя в таком виде, ты прекрасно это знаешь.
Ее притворно сладкий голос раздавался где-то рядом с его ухом, пронзал мозг.
- Почему же? - сказал он. - Со мной все в порядке.
- А если ты умрешь, дорогой мой? Он сумел улыбнуться.
- Не печалься обо мне, - сказал он.
Доктор оказался толстяком с медленной походкой и медленными жестами. Наверное, в его лысой голове был скрыт медленный ум, но лысина придает ученый вид. Ему потребовалось больше часа, чтобы понять, что ни за что на свете Поль не ляжет в больницу.
Когда врач вышел из спальни, Симона последовала за ним в гостиную. Она оставила дверь приоткрытой, Поль слышал, как они сели в соседней комнате, потом до него донесся голос жены, звучавший не тише обычного:
- Это серьезно? Я сильная, доктор, я хочу знать всю правду.
Последовала пауза.
- Нет, нет, - продолжала Симона, - он нас не слышит.
Поль непроизвольно напряг слух, но не мог унять колотившееся сердце. Она знала, что делает, когда не закрыла дверь спальни.
- Я не могу сказать, - раздался неуверенный голос толстяка. - Нужно сделать рентген, анализы...
- Он не хочет, - сказала Симона. - Но вы-то сами понимаете?
Новая пауза. Поль отбросил одеяло, бесшумно поднялся. Он подошел к двери, задерживая дыхание, осторожно ступая по ковру.
- Я хочу знать, - говорила Симона настойчивее, - есть хоть какая-то надежда?
Поль прислонился к стене, уже не дыша.
- Не думаю, - с сожалением сказал врач. - Он никогда толком не лечился. И теперь не лечится... Сейчас он дошел до точки...
Заскрипели пружины кресла. Поль услышал шаги жены, ходившей взад и вперед по гостиной.
- Мне очень жаль, - сказала врач.
- Нужно смотреть правде в лицо, - сказала Симона.
- Нужно большое мужество, чтобы быть рядом с ним.
- Это мой муж, - сказала она. Шаги затихли. Полю стало холодно.
- И это... правда... конец? - сказала Симона чуть дрожащим голосом.
- Кто может знать точно?
- Вы должны знать, вы же его осмотрели.
- Несколько месяцев, может быть, год, - сказал врач. - Или чуть дольше. Но, прошу вас, не волнуйтесь.
- Я не волнуюсь, - сказала Симона. - Год, вы говорите?
Она специально заставляла его повторять. А вдруг, неподвижно стоя за дверью, уже мертвый, он не расслышит? Поль тихонько дышал. Больно не было, все оказалось очень просто. Он даже чувствовал облегчение. Год - это не сегодня и не завтра.
- Да, год, боюсь, что так, - сказал толстяк. - Но посоветуйтесь с моими коллегами, возможно, если он захочет лечиться...
- Разве это излечимо? - сказала Симона. Ответа не последовало. Возможно, он просто пожал плечами. Возможно, состроил недоуменную гримасу, означавшую: «Нет, но, может быть, в будущем?»
Шаги Симоны удалялись к входной двери. Врач грузно следовал за ней. Поль снова лег в кровать.
- Благодарю вас, доктор. Навестите его в ближайшее время.
Дверь открылась, наверное, они пожали друг другу руки.
- Вы мужественная женщина, - сказал доктор, помолчав. - Да, мужественная, но вы должны пройти осмотр. А главное, не быть поблизости. Подумайте о себе.
- Я никогда не смогу оставить его, - сказала Симона. - Никогда не смогу.
В голосе у нее слышались рыданья. Она очень эмоционально играла эту сцену.
- Так нужно, - сказал врач, - уверяю вас, вы не должны оставаться поблизости. Иначе...
Пауза.
- Иначе? - сказала Симона.
- Вы вскоре последуете за ним, - медленно произнес доктор.
И он вернулся в Араш один.
Стоял февраль. Было холодно. Деревья вокруг дома были покрыты снегом. Из окна кабинета он мог видеть деревню, подножье склона, а из гостиной - дорогу между горами. Это было единственное зрелище, которое он мог себе позволить, из дома он не выходил. Он часами наблюдал за дорогой. Иногда чувствовал какое-то волнение, когда машина или автобус шли в сторону деревни, но ему нравился звук мотора и шуршанье шин.
Как и в прошлом году, Бернадетта приходила в шале готовить, убирать и проверять, все ли в порядке. Она была не разговорчива, но каждый вечер Поль задерживал ее под разными предлогами. То дымоход в камине плохо тянет, то он потерял бежевый свитер, то ему нужна помощь, чтобы сложить книги.
Чтобы поговорить иногда с кем-то по вечерам, он вызывал к себе врача. Тот, который наблюдал за Симоной во время беременности, жил ближе всех. Но он тоже был неразговорчив. В конце концов Поль предпочел свое одиночество пустоте, остающейся от коротких визитов. А в остальном врач ему не был нужен. Состояние его ухудшалось, и он понимал это. Он сам не мог выносить свой кашель. После последней ссоры с Симоной ему приходилось ложиться, чтобы не задохнуться. Он слишком мерз, чтобы выходить на улицу, или просто слишком боялся упасть на дороге, поэтому оставался дома и весь день ждал ночи, но с трудом засыпал, когда оказывался в кровати.
Он напрасно ждал, что она напишет. Столько лет, столько лет, говорил он себе, небо, море и тишина. Встречаешься, цепляешься за чью-то руку и отчаянно надеешься, что это навсегда. Потом, однажды вечером, спустя годы, месяцы, дни, понимаешь, что ничего не осталось. И никогда ничего не было. Любовь, ненависть или безразличие - это одно и то же слово, вывернутое наизнанку, и однажды ночью, лежа с открытыми глазами в темноте, слушаешь, как безмолвные часы отбивают твои последние минуты, и оказываешься, как встарь, как в детстве, среди тишины, и уже не помнишь ни молитвы, ни тех слов, которые ты бормотал, чтобы не остаться одному.
В конце марта, когда растаял снег, он внезапно почувствовал усталость. Днем он не поднимался с кресла, стоящего перед окном, а по вечерам Бернадетта теперь укладывала его спать. Она вызвала врача, который послушал его легкие, покачал головой и исчез навсегда. Он почти ничего не сказал, но Поль знал все, что он может сказать, и считал, что он выиграл лишнее время.
Когда распустились первые почки, он начал немного выходить. Спускался к дороге. Там он садился на то же место, где сидел когда-то с Симоной, смотрел, как подъезжают и отъезжают машины, думал о ней, всегда о ней, такой далекой, живущей своей жизнью, постепенно забывающей то, что когда-то могло напоминать настоящую любовь. Чем она теперь занималась?
Он представлял ее на концерте, в полинявших платьях их первых встреч, в этой идиотской шляпке, которую она больше не носила. Ему не удавалось увидеть ее полностью. Иногда это был ее нос, иногда рот или взгляд, но какой-то детали все время недоставало, у него в голове осталось только ее размытое нелепое лицо, которое он отталкивал от себя, а потом тщетно пытался представить себе заново.
Она оставила его на перроне вокзала. Она ничего не сказала, не сделала ни единого жеста, когда поезд тронулся, она неподвижно глядела, как он уезжает. Он помимо своей воли подошел к окну и помахал рукой. И сам удивился этому движению. Она на него не отозвалась, он видел, как она постепенно уменьшается, очень прямая, в темном пальто, повернув к нему лицо, и, возможно, совсем тихо она шептала слова прощания.
Но это не могло быть прощанием. Он чувствовал, как на него долгими бесшумными волнами накатывает ненависть сродни той, которую он испытывал к матери, но он продолжал надеяться, что однажды вечером какая-то машина или автобус, проходящие по дороге, привезут ее сюда.
Симона слишком ненавидела его, слишком мучила его последние дни, она не сумеет подавить в себе свою злобу, перечеркнуть одним движением свою жизнь, пуститься в новые приключения без его участия. Она тоже будет задавать себе сотни вопросов, на которые нет ответа, задохнется в этом отчуждении, истомится, чувствуя, что он недосягаем. Она не оставит его одного биться в агонии, не сможет забыть эту дурманящую радость, она вернется, чтобы день за днем смаковать его боль.
Господи, что она делает? Выходит ли по вечерам причесанная, накрашенная и безмятежная? Общается ли с людьми, подругой, любовником? Занял ли кто-то то место, которое он освободил, возле этой гадины? Нет. Каждое чужое слово, каждый чужой жест слишком остро напоминали бы ей то, что она могла бы забыть или, по крайней мере, пытаться забыть.
Когда он думал о ней, сидя на краю дороги, у него на глаза наворачивались слезы ярости. В тот вечер, когда она склонила над ним свое лицо, дурацкое лицо, разъедаемое желанием любой ценой причинить ему боль, когда она осмелилась произнести: «А если ты умрешь?», - неужели она и вправду считала, что сможет жить дальше? Он еще слышал ее шаги, ее близкое дыхание, к нему возвращались по очереди слова, которые она произносила, эти жалкие слова, свинцовые от тоски и от обид, знакомых миру, знакомых его матери, знакомых и ему, и ей. Но возможно, Симона не чувствовала в них этой гнетущей тяжести, этой разрушительной силы? Может быть, она пожимает плечами, вспоминая их ссоры?
«Мы не бросим наш дом»,-сказал он, когда они уезжали из Араша.
Она больше не вернется, бросит его подыхать. Но его жажда жизни будет сильнее ненависти. Не нужно больше надеяться, напрасно ждать.
Это тоже равносильно смерти. Лучше вернуться в шале, забраться в свой кокон, заткнуть уши и отдаться на волю течения.
Он не хотел писать первым. Для чего? Он знал, какой силой обладает молчание, и ему нечего было сказать ей, кроме того, что она уже знала. Мог ли он сказать ей, что любит и ненавидит ее одновременно? Мог ли он сказать ей, что долгими, давящими ночами он разговаривает вслух в тишине, бесконечно перебирая воспоминания, так, что они становятся неузнаваемыми?
Мог ли он сказать ей, что влачит свою жизнь, ежечасно, ежеминутно думая о ней, в надежде, что она последует за ним в могилу? Ей должна быть известна та же тоска, то же мучительное безумство, она должна видеть те же сны и каждый вечер умирать той же смертью.
Он не писал, но постепенно смог убедить себя, что написала она, что письмо не дошло, что она вернется.
Он представлял себе, разговаривая сам с собой, как Симона поднимается по тропинке. Он ждал ее у двери дома, высокий, сильный, невозмутимый, и когда она наконец приходила, у нее было такое же лицо, как тогда, тем вечером, в пустом ресторанчике в Шамони, и он улыбался ей, распахивая объятия.
Он изводил себя, и знал это, невозможной нежностью, но не мог заставить себя не возвращаться бесконечно к этой сцене, представляя ее в малейших подробностях, повторяя каждое произнесенное тогда слово.
В другие минуты он вспоминал, искажая воспоминания. У нее не было перед ним преимуществ и никогда не будет. Она ничего не сможет ему сделать, он не сдастся, она будет валяться у него в ногах. Господи, какая же она жалкая!
Он похудел и с трудом мог стоять, медленно ходил из комнаты в комнату, продолжая вести диалог с тенью. Сингапур, острова, коралловые рифы - как давно он мог думать обо всем этом без горечи, даже верить в это, почему бы и нет? Ребенком, лишенным отца, он вновь попадал в опустевший дом, чувствовал на себе тяжелый взгляд, прикосновение руки.
А что если, несмотря ни на что, один-единственный раз то, о чем он мечтал, правда, что, если она вернется?
Она вернулась ясным весенним днем в своем тесном темном пальто, когда цвели все деревья.
Утром он получил телеграмму.
«Я больше не могу, - писала она. - Приеду вечером».
Прочитав, он долго, словно оглушенный, не был способен ни о чем думать. Он должен был сесть. Грудь горела, кровь оглушительно колотилась в ушах. Он говорил себе, что она возвращается, чтобы умереть вместе с ним. Он ждал весь день, сидя перед дверью шале, без единой мысли.
Когда наступила ночь, его охватил ужас: а что если она послала телеграмму только для того, чтобы заставить его ждать и сделать ему еще больнее? Нет, это невозможно. Он слишком долго надеялся, слишком долго страдал, а она слишком проста для таких уловок.
Он еще долго сидел на пороге дома, закрыв глаза, потом замерз. Пошел в комнату за курткой. Когда он надевал ее, услышал, как по дороге проехала машина и остановилась возле ворот. Он подбежал к двери, увидел свет фар в ночной мгле, постарался разглядеть Симону. Было слишком темно. Машина развернулась и уехала. Он прислушался. Раздались шаги по гравию, спокойные, приближающиеся шаги.
Она внезапно показалась на аллее с чемоданом в руке, и он сделал несколько шагов, чтобы оказаться в свете фонаря. Еще несколько шагов, и она перед ним: неподвижное лицо, заострившиеся черты. Она поставила чемодан, и долгое мгновенье они молча смотрели друг на друга. У нее был усталый вид, словно ее измотало длинное путешествие в поезде, она казалась постаревшей. Глаза больше не блестели. Он подождал, когда она заговорит, у него пересохло в горле. Но она молчала.
- Ты вернулась? - сказал он. Словно это было неясно.
- Почему?
Она устало пожала плечами и отвела взгляд.
- Не знаю, - сказала она. - В телеграмме все сказано.
- Да, - сказал он, - да.
Ему хотелось дотронуться до нее, взять ее за руку. Он не осмеливался, он никогда теперь, наверное, не осмелится.
- Можно войти? - сказала она, снова взглянув на него.
Он пропустил ее и вошел следом. Она положила чемодан на стол и повернулась к нему. С легкой улыбкой она качала головой, словно смеялась над собой или над ним, или над ними обоими.
- Ты удивился? — сказала она.
- Нет. Я только и делал, что ждал тебя. Она опустила голову.
- Тебе не лучше?
- Нет. Тебе, наверное, не следовало возвращаться.
Она посмотрела на него. И снова он увидел у нее ту же улыбку, в которой не было тепла.
- Почему? - сказала она.
- Ты слышала, что сказал этот мерзкий врач.
- Что это меняет?
- Не знаю, - сказал он. - Я ничего не знаю.
Она открыла чемодан, вынула белье. Аккуратно разложила его на столе. Когда в чемодане ничего не осталось, она закрыла его и поставила на пол. Он чувствовал, что она не подойдет теперь к нему, больше не подойдет.
- Мне все равно, - сказала она, - все равно так лучше, чем то, что я пережила за последние недели.
Она снова посмотрела на него. Она стояла перед ним очень прямо, на ее лице застыло выражение грустной иронии.
- Ты не боишься? - спросил он. - Кашляешь, кашляешь, а потом подыхаешь, так это происходит.
- Я знаю.
- Это случится и с тобой.
Она только легко повела плечом, но он знал, что она скажет, еще до того, как она открыла рот.
- Не бойся за меня, - сказала она.
Потом она сняла пальто, повесила его на спинку стула и взяла стопку белья. Он увидел, как она идет в комнату напротив их бывшей спальни. Она открыла дверь, сказала, не глядя:
- Я буду здесь, если не возражаешь.
Он долго слушал, как она ходит в закрытой комнате. На мгновенье - очень быстро - он представил себе, что она придет к нему и он обнимет ее, как раньше. Но это было раньше, и невозможно было начать сначала.
Он прижался лбом к окну и не обернулся, когда она вошла. Он не хотел, чтобы она видела его лицо. Он старался не отрывать взгляда от луча света, который двигался по дороге, задевая деревья, старался слушать шум мотора в ночи. Он старался забыть, что прошлое умерло, а весен больше не будет.
Но как это забыть?