— Дальше?

– Как ни странно, по-моему, нет. Он весь вечер отказывался отвечать на мои вопросы и уже уходил, но увидел первую полосу “Орфеа кроникл”. Среагировал мгновенно: предложил открыть правду, если мы дадим ему сыграть его пресловутую пьесу.

— Риволани. Шофер-экспедитор. Говорил с его женой, а не с ним самим. По дороге в Марсель, километрах в двадцати от города, у него случилась поломка в грузовике, и он оставил его в гараже Берра. Вернуться назад пришлось поездом. У нее симпатичный голосок.

– Или это он убил мэра с семейством, свихнулся и решил явиться с повинной, – сказала Анна.

— Третий?

— Третья. Это женщина. Место и в самом деле было занято.

– Это мне даже в голову не пришло.

— Гароди?

– Скажи Харви, что мы согласны, – решила Анна. – Он получит то, чего хочет, я все устрою.

Решив наконец головоломку, Габер снова смешал фишки и начал все сначала. Его тщательно причесанные, как у молодого премьера в период оккупации, волосы были еще влажными на висках. Он не снял свою бежевую куртку с капюшоном, привезенную из Шотландии. Другие инспектора помногу раз на дню подшучивали над ним из-за его светлых волос, из-за необычного для такого учреждения пальто, из-за его жестикуляции, присущей мальчику из богатой семьи. Но ему было на это наплевать. Габер был мал ростом, худощав, на лице все время бродила улыбка человека, который ничего не принимает всерьез, особенно свое занятие. Он не очень любил эту профессию, но и нельзя сказать, что ненавидел ее. Просто она его не интересовала. Профессию ему выбрал отец.

— Мадам Гароди, верно. Одна из мадам Гароди. В семье их много. Наша замужем за инженером, которого перевели в Марсель полгода назад. Ему 26 лет, и он помешан на электронике. У меня есть приятель, который тоже этим занимается. По его мнению, в этой штуке заключено все величие греческой мифологии.

– Правда?

Сев за свой стол и взяв в руки красную записную книжку, Грацци с нетерпением почесал затылок.

– Правда. Привези его сюда. В худшем случае арестуем его, он будет в нашей юрисдикции. Заговорит, никуда не денется.

— Ну и что из того?

— Они женаты три года. Целая история о том, с каким трудом свекрови удалось устроить их в Марселе.

– Отлично, – одобрил я. – Сейчас только один вопрос ему задам.

— Дальше.

Я вернулся к Кирку, ждавшему меня у своего трейлера:

— Это важно для дальнейшего. Они еще не перевезли кучу вещей из Парижа. Поскольку же сам Гароди — работяга, не приходит домой по трое суток, спит с этой электроникой — ясно? — то интересующая тебя мадам Гароди решила сама осуществить перевозку кухонных принадлежностей и заодно поцеловать свекровь.

— Ну и что?

– У меня на связи помощник шефа полиции Орфеа. Она подтверждает, что все в порядке.

— Начальник, ты неблагодарное существо. Да-да. Кроме шуток. Я потратил два часа на то, чтобы все это узнать. В конце концов, я связался с невесткой. Она проживает в Нейи у других Гароди. Голос дрожал, когда я ей обо всем рассказал. Прелестная история, которую можно будет обсудить с подружками: «Это не меня задушили, но почти что», ясно? Ее зовут Эвелина. У нее тоже красивый голос. Чтобы развлечься, я попросил ее описать себя. Она, похоже, премиленькая. Приехала на несколько дней, до четверга, кажется. Я сказал, что не может быть и речи, что она должна находиться в распоряжении полиции.

– За лоха-то меня не держите! – завопил Харви. – С каких пор полиция составляет программу фестиваля? Я хочу собственноручное письмо от мэра Орфеа. Здесь условия диктую я.

Габер рассмеялся, не поднимая глаз и продолжая передвигать указательным пальцем фишки в головоломке.

Она поклялась, что это не она, что никого не душила. Я сказал, что это мы еще проверим. Если начальник согласен, я встречусь с ней в 11 часов на улице Лафонтена, дом 130, спросить Лину. «Ты согласен?»

* * *

Грацци сказал, что так будет лучше, чем держать ее здесь все утро. Машину он оставляет за собой, чтобы съездить домой пообедать.



Из-за разницы во времени на восточном побережье было уже 23.00. Но Анне ничего не оставалось, как отправиться к Брауну домой.

В 10 утра Кабур не явился, и Грацци подумал, что успеет выпить кофе у моста Сен-Мишель. Когда он выходил с Габером из комнаты, перекинув плащ через руку, полицейский сказал, что его хотят видеть мужчина и женщина. Это были сестра и зять жертвы. По фамилии Конт. Они явились прямо из морга.

Подойдя к его дому, она увидела, что на первом этаже горит свет. Кажется, ей повезло и мэр еще не лег спать.

Супруги Конты сидели около стола Грацци и по каждому поводу обменивались взглядами. Они пришли на Кэ впервые, по лицам чувствовалось, что волнуются. Женщина, такая же высокая брюнетка, как жертва, но не похожая на нее, успела поплакать. Мужчина смахивал на служащего, которого цифры сделали близоруким. За плотными стеклами очков его детские голубые глаза застенчиво и опасливо пытались все время перехватить взгляд Грацци, словно их владелец приблизился к отталкивающего вида животному, которое следовало приручить.

Он был не банковским служащим, а бухгалтером в одном из филиалов фирмы «Рено» и предоставил говорить жене, время от времени подтверждая ее слова кивком головы и поглядывая на Грацци — да, именно так.

Алан Браун в самом деле не спал. Он ходил взад-вперед по комнате, служившей ему кабинетом, и перечитывал речь, в которой объявит сотрудникам мэрии о своей отставке. Он так и не нашел, чем заменить спектакль на открытии фестиваля. Все прочие труппы были любительские, весьма посредственные, они не могли собрать полный зал Большого театра Орфеа. Мысль о том, что зал будет на три четверти пуст, была невыносима ему лично и грозила финансовыми неприятностями. Решено: завтра утром, в четверг, он соберет служащих мэрии и объявит об уходе с поста. В пятницу, как и предусмотрено, выступит перед журналистами, и новость станет официальной.

Они ходили опознавать Жоржетту Тома и рассчитывали, что им выдадут тело вечером. Все было готово для похорон. Они ведь единственные в Париже родственники убитой. Родители обеих сестер еще жили во Флераке, что в департаменте Дордонь. У них там ферма и патент на бакалейно-питейное заведение у самой дороги на Перигё.

Жоржетта была, как бы это сказать, блудной дочерью.

Восемнадцати лет уехала в Париж, В Перигё же, где она закончила школу вскоре после освобождения, народные балы, оживление, которое вносили в жизнь солдаты, совсем вскружили ей голову. Сначала училась на курсах машинописи. Потом стало известно, что более усердно посещает пивные в центре города. Дома ей устроили сцену. Она проплакала несколько дней, говорила, что уедет. И, в конце концов, действительно уехала.

Ее сестра Жанна, двумя годами моложе, повернувшая сейчас к Грацци измученное бледное лицо, проводила ее на вокзал, посадила в поезд, полагая, что уже никогда ее больше не увидит.

— Но вы все-таки увиделись?

Он задыхался. Ему не хватало воздуха. Речь свою он репетировал вслух и потому не хотел открывать окно, чтобы не услышала Шарлотта: ее спальня находилась как раз у него над головой. Не выдержав, он распахнул створки большого окна, выходившего в сад; комната наполнилась теплым ночным воздухом. Запах роз успокоил его. Он стал читать снова, на сей раз шепотом:

— Спустя несколько месяцев, когда я выходила замуж. Мы познакомились с мужем за год до этого, он проводил летний отпуск во Флераке.

Тот подтвердил это кивком головы. Именно так.

— С тех пор вы живете в Париже?

– Дамы и господа, я собрал вас сегодня с тяжелым сердцем. Сообщаю вам, что фестиваль в Орфеа не состоится. Вы знаете, как важно для меня это мероприятие, как в личном, так и политическом плане. Я не сумел превратить фестиваль в ключевое событие, способное оживить позолоту на гербе нашего города. Я потерпел неудачу в главном проекте нынешнего срока своих полномочий. Поэтому вынужден с глубоким волнением вам сообщить, что ухожу с поста мэра города Орфеа. Я хотел, чтобы вы узнали об этом первыми. Полагаюсь на вашу сдержанность: новость не должна распространиться до пресс-конференции в пятницу.

— Да, неподалеку от нее, около площади Клиши. Но виделись мы редко.

— Почему?

Он чувствовал едва ли не облегчение. Он слишком уповал на себя, на Орфеа, на этот фестиваль. Этот проект он запускал, еще когда был заместителем мэра. Представлял себе, как сделает его одним из главных культурных событий штата, а затем и всей страны. Театральным “Сандэнсом”[4]. Но все это обернулось великолепным провалом.

— Не знаю. Мы жили по-разному. Она вышла замуж через год после меня за начальника отдела сбыта парфюмерной фабрики «Жерли», представительницей которой она и работала. Жак был хорошим человеком. В то время они наведывались к нам чаще, по воскресеньям на обед, иногда в середине недели, чтобы сходить вместе в кино. Потом развелись. А у нас родились дети. Двое: мальчик и девочка. Она стала реже захаживать. Думала, наверное, что мы недовольны ее поведением из-за человека, с которым жила, не знаю, все может быть. В общем, стала реже приходить.

В эту секунду раздался звонок в дверь. Кого это принесло в подобный час? Он направился к входу. Шум разбудил Шарлотту, она уже спускалась по лестнице, на ходу натягивая халат. Он посмотрел в глазок и увидел Анну в форме.

— Как давно вы ее видели?

— С месяц назад. Она пригласила нас выпить у нее дома кофе. В то воскресенье мы пробыли у нее час или два, она собиралась куда-то уйти. Но ничего нам уже не рассказывала.

– Алан, очень прошу прощения, что беспокою вас в такое время, – сказала она. – Я бы никогда не пришла, если бы это не было так важно.

Сидя на соседнем столе, Габер по-прежнему был занят своей игрушкой. Передвигаемые им фишки сухо и нервирующе щелкали. Он задал вопрос:

— Развод был по ее инициативе?

Через несколько минут они сидели на кухне у Браунов, и Шарлотта, заваривавшая чай, остолбенела, услышав имя.

Жанна Конт с минуту не решалась ответить. Поглядела на Габера, на Грацци, потом на мужа, явно не зная, надо ли отвечать, и имеет ли право молодой, не похожий на полицейского блондин, задавать вопросы.

– Кирк Харви? – переспросила она.

— Нет, Жака. У «Жерли» она встретила другого человека, коммерческого директора. Через некоторое время Жак это обнаружил. Они расстались. Она перешла на другое место — в фирму «Барлен».

— И продолжала жить со своим любовником?

– Чего он хочет, полоумный? – спросил Алан, не скрывая раздражения.

Снова нерешительность. Ей явно не хотелось говорить об этом при муже, который с нахмуренным видом опустил глаза.

– Он поставил спектакль и хочет сыграть его на фестивале в Орфеа. Взамен он…

— Не совсем так. Она поселилась на улице Дюперре. Полагаю, что тот приходил к ней, но не жил у нее.

Анна не успела закончить фразу. Алан вскочил со стула, его бледное лицо вдруг порозовело.

— Вы были с ним знакомы?

— Мы видели его однажды.

– Спектакль? Ну конечно! Как ты думаешь, он сможет собирать зал Большого театра несколько вечеров подряд?

— Она привела его к вам?

— Нет. Мы встретились случайно. Года три назад Он тоже ушел от «Жерли». Занимался машинами. Спустя несколько месяцев появился Боб.

– Вроде бы это пьеса века, – ответила Анна и показала фото афиши, прилепленной на двери репетиционного зала.

— Кто такой Боб?

— Робер Ватски. Он рисует, пишет музыку, не знаю толком.

– Пьеса века! – повторил Браун. Он был готов на все, чтобы спасти свою шкуру.

Грацци посмотрел на часы, сказал Габеру, что тому пора сходить на улицу Лафонтена. Габер кивнул и пошел, волоча ногу, с головоломкой в одной руке и шарфом — в другой. Всякий раз, когда Грацци видел его уходящим ленивой и расслабленной походкой человека, которому на все наплевать, он невольно вспоминал, что зовут его удивительно — Жан-Луп. И некоторое время чувствовал себя непонятно отчего счастливым, как в дни, когда его сын произносил, слегка переиначивая, новое слово. Смешно.

– За возможность сыграть пьесу Харви поделится с нами ценной информацией об убийствах 1994 года и, возможно, об убийстве Стефани Мейлер.

— Догадываетесь ли вы о том, кто мог бы это сделать? Я хочу сказать, были ли у вашей сестры враги?

Конты бессильно покачали головами. Женщина сказала, что они ничего не знают и ничего не понимают.

– Дорогой, – ласково произнесла Шарлотта Браун, – а ты не думаешь, что…

Грацци вытащил из ящика опись Отдела опознаний, назвал сумму ее счета в банке, показал оплаченные счета, рассказал о найденных в сумочке деньгах. Все показалось им нормальным.

— Были ли у нее другие источники доходов, кроме зарплаты? Сэкономленные средства? Акции?

– Я думаю, что это дар небес! – ликовал Алан.

Они не допускали этого.

— Это было не в ее обыкновении, — объяснила женщина, нервно скатывая в валик свой носовой платок. — Как бы вам пояснить? До шестнадцати лет я жила вместе с ней, мы спали в одной постели, я носила ее вещи, я хорошо ее знала.

– Он выдвигает свои требования, – предупредила Анна, разворачивая листок со своими заметками. – Хочет, чтобы ему выделили номер в лучшей гостинице города, возместили все расходы и немедленно предоставили в его распоряжение Большой театр, для репетиций. Хочет собственноручно написанный и подписанный вами договор. Поэтому я и позволила себе прийти в такое время.

Она снова начала тихо плакать, не переставая смотреть в лицо Грацци.

– А гонорара не просит? – удивился мэр.

— Жоржетта была очень честолюбива. В общем, как бы это сказать, могла много работать и многим жертвовать ради того, чтобы получить то, что хотела. Но деньги сами по себе ее не волновали. Не знаю, как объяснить, она интересовалась лишь тем, что имела и что купила на свои деньги. И часто говорила «это мое», «мое пальто», в таком духе. Понимаете? Грацци сказал нет.

— Например, она, когда мы еще были маленькие, слыла жадиной. Над ней подтрунивали в семье, потому что она не хотела одолжить мне деньги из своей копилки. Не знаю только, можно ли это назвать жадностью. Она ведь не прятала деньги. Она их тратила. На себя. Ей и в голову не приходило тратиться на других. И делала подарки только моему сыну, которого очень любила. К дочери же относилась иначе, и это порождало в доме идиотские ссоры. Однажды мы ей об этом сказали.

– Вроде нет.

— Сколько вашему сыну?

— Пять лет. А что?

– Аминь! Ничего не имею против. Давай мне свой листок, я подпишу. И скорей предупреди Харви, что он будет первым именем на афише фестиваля! Пусть завтра же самым ранним рейсом вылетает в Нью-Йорк, можешь отправить ему сообщение? Он во что бы то ни стало должен стоять рядом со мной в пятницу утром на пресс-конференции.

Грацци вынул из бумажника найденные в вещах жертвы детские фотографии.

— Это Поль. Снимок сделан два года назад.

— Насколько я понимаю, вы говорите, мадам, что ваша сестра не была бережливой, но отличалась… как бы сказать, эгоистическим характером. Так?

– Хорошо, – кивнула Анна, – я ему передам.

— И да, и нет. Я бы не назвала ее эгоисткой. Скорее даже щедрой. Но и легковерной во всем. Все глупости делала по наивности. Да, она была слишком наивна. Ее все упрекали за это. Не знаю, как вам сказать, но теперь, когда ее нет…

Слезы потекли снова. Грацци подумал, что лучше перейти к другому сюжету — Бобу, например, а затем прервать разговор и вернуться назад. Помимо воли он опять коснулся больного места.

Браун схватил ручку, дописал внизу листка несколько слов, подтверждая свое согласие, и расписался.

— Вы ее попрекали? Вы ссорились?

Ему пришлось обождать, пока она вытрет глаза своим скомканным платком. Женщина подтвердила кивком головы, тихими всхлипываниями.

– Вот, Анна. Теперь твой ход.

— С год назад, на Рождество, из-за пустяка.

— Какого пустяка?

Анна ушла, но, когда Алан закрыл за ней дверь, не сразу спустилась с крыльца. И слышала разговор мэра с женой.

— Машины. Она купила машину марки «Дофин». До этого много раз приходила к моему мужу, просила его оформить кредит и сделать покупку, в общем, все такое. Ей давно хотелось иметь автомобиль. За несколько недель до покупки она уже говорила «моя машина». Получив ее накануне Рождества, Жоржетта заставила нарисовать на передних дверцах свои маленькие инициалы. Мы ждали ее к обеду, но она опоздала, объяснив почему: была счастлива, просто невероятно счастлива…

– Ты с ума сошел, полагаться на Харви! – сказала Шарлотта.

Грацци уже порядком осточертели слезы, которые непрерывно текли по ее бледному лицу.

— Мы пошутили из-за инициалов. А затем, знаете как это бывает, одно за другое, кончилось тем, что начали говорить ей вещи, которые, в конце концов, касались только ее… Вот. Потом мы стали видеть ее реже, вероятно, пять или шесть раз за два года.

– Дорогая, но это же неслыханная удача!

Грацци сказал, что понимает. Он представил себе Жоржетту Тома за столом накануне Рождества, гордую своей купленной в кредит машиной «Дофин», с инициалами, и внезапно обрушившиеся на нее упреки и саркастические замечания. Подумал о неизбежном молчании, в котором был съеден десерт, о холодных поцелуях на прощание.

– Он вернется сюда, в Орфеа! Ты понимаешь, что это значит?

— Мы думаем, что убийство не связано с ограблением. Не можете ли вы назвать человека из ее окружения, который бы ее ненавидел?

— Кого? Таких нет.

– Это значит, что он спасет мою карьеру, – ответил Браун.

— Вы говорили об этом Бобе. Женщина пожала плечами.

— Боб на такое не способен, это невероятный шалопай, но просто невозможно представить, что он способен кого-то убить. В особенности Жоржетту.

* * *

— Ее муж?

— Жак? Зачем? Нет, он женился, у него ребенок. Он никогда не таил зла на нее.

Наконец у меня зазвонил телефон.

Теперь муж одобрял каждую ее фразу. Внезапно открыв рот, он произнес громким фальцетом, что преступление совершил садист.

Человек в наручниках в глубине комнаты, не поднимая глаз, вдруг рассмеялся, выпрямившись на стуле, и поглядел на свои наручники. Возможно, он среагировал на эти слова или просто был безумен.

– Джесси, мэр согласен, – сказала Анна. – Он подписал требования Харви. Хочет, чтобы вы были в Орфеа в пятницу утром на пресс-конференции.

Грацци встал, сказал Контам, что у него есть их адрес, что они еще увидятся до конца расследования. Когда те уже шли к двери, кивнув двум инспекторам, Грацци опять вспомнил квартирку на улице Дюперре и задал вопрос, который буквально пригвоздил их к месту.

Женщина ответила: нет, конечно же, нет. Жоржетта встречалась за последнее время только с одним мужчиной по имени Боб. Жоржетта совсем не такая женщина, как, похоже, думает о ней Грацци.

Я передал ее слова Харви, и тот немедленно возбудился:



– О черт, да! Да! – заорал он. – Пресс-конференция и все такое! Я могу взглянуть на подписанное письмо? Хочу убедиться, что вы не пудрите мне мозги.

Он утверждал, что Жоржетта — феномен, что ее, мол, надо понять. Во всяком случае, он лично никогда не думал, будто один в ее жизни. По натуре, слава богу, он не ревнив. Но уж коли инспектор намерен продолжать эту тему для разговора, ему лучше сразу осознать свое заблуждение, иначе разобьет себе башку о стенку.

Его и в самом деле звали Бобом. Так было написано и в удостоверении личности. Робер — это псевдоним. Он сказал, что у родителей были странные взгляды. Когда ему было два года, они утонули, катаясь на паруснике в Бретани. Два месяца назад ему исполнилось 27 лет.

– Все в порядке, – заверил я Харви. – Письмо у Анны.

Жоржетта умерла в тридцать лет. Что же до его переживаний, то инспектора они не касаются. При всем его уважении, фараоны ему противны и смешны. Ему, правда, не известно к какой из этих категорий принадлежит инспектор. Скорее всего — ко второй. Просто потеха думать, будто у Жоржетты водились деньги. Оборжаться можно, если считать, что ее муж способен кого-то прикончить в поезде, не наделав в штаны. Не меньше, чем сделать другой вывод, будто тут убийство по страсти. Ведь из-за этой мерзости сразу попадешь на гильотину. Куда печальнее, если угодно, предположение, будто бы он, Боб, мог совершить такое убийство, да еще в вагоне второго класса, не поставив себя в смешное положение. Инспектор — как его имя? Грацциано? Кажется, был боксер по фамилии Грацциано? Так вот инспектор, похоже, совсем свихнулся, коли так думает.

– Так пусть пошлет факс! – воскликнул он.

Пришел он только потому, что его тошнит при мысли, что фараоны рылись в вещах Жоржетты. Накануне вечером он был на улице Дюперре, и ему совсем не по душе, как был произведен обыск. Уж коли вы не способны класть вещи на место, лучше их вовсе не трогать.

Его могут посадить в камеру, но он будет говорить то, что ему угодно. И если даже инспектор такой умник, пусть лучше послушает. Фараонам лучше позабыть об обидчивости еще до поступления на работу в полицию. В возрасте инспектора вести себя как барышня — просто несерьезно.

– Факс? Харви, у кого еще сейчас остались факсы?

Во-первых, никто не обкрадывал Жоржетту, потому что нечего было красть. Даже полицейский способен допереть до этого.

– Сами разбирайтесь, я звезда!

Затем. Она была слишком приличной особой, чтобы водить знакомство с кем-то, кто хотел бы ее кокнуть. Он надеется, что инспектор (как же, черт побери, его имя?) Грацциано, «вот именно, спасибо!» — он надеется, что инспектор усек, что он имеет в виду.

Наконец, если верить паскудной фразе паскуды-журналиста, понадобилось три минуты, чтобы задушить Жоржетту. Пусть инспектор поднатужится и поймет — это и есть самое важное. Ему, Бобу, конечно, наплевать, но при мысли о трех минутах он готов взорвать весь Париж. Нет надобности ходить на курсы повышения квалификации в префектуре полиции, чтобы понять простую вещь: профессионал не может позволить себе роскошь потратить столько времени. Так что чей-то сынок, совершивший это, просто любитель. И в довершение всего не очень-то ловкий, то есть паскуда из всех паскуд на свете.

Терпение у меня было на пределе, но я старался держать себя в руках. Кирк мог обладать решающей информацией. В полиции Орфеа был факс, и Анна предложила послать письмо в кабинет сержанта Круза, там тоже должен был быть факс.

Если бы он, Боб, верил в бога, то стал бы просить его, чтобы убийство, вопреки очевидности, совершил профессионал. Тогда бы можно было поверить, что журналист лишь повторил чье-то паскудство и Жоржетта умерла без страданий.

Спустя полчаса Харви, стоя в кабинете отдела дорожной полиции Калифорнии, гордо читал и перечитывал факс.

И еще одна вещь: он только что видел выходящими отсюда Мерзость и Ублюдство, сестру и зятя Жоржетты. При всем своем неуважении к инспектору, он хочет сказать, что фараонам лучше не обращать внимания на их лепет, который может дорого обойтись налогоплательщикам. Это страшные люди. Хуже того — абсолютно благонадежные. Болтуны. В их словах столько же правды, как в Апокалипсисе. Они не понимали Жоржетту. Нельзя понять человека, которого не любишь. В общем, что бы они ни говорили, — все вранье. Вот так. Он надеется, что инспектор, чье имя ему надоело повторять, усек и это. В остальном же он искренне огорчен и приносит извинения — ему никак не удается запомнить имена людей.

Грацци смотрел на него пустыми глазами, опьянев от этой речи, слегка удивленный тем, что до сих пор не вызвал из коридора полицейского и не приказал отвести этого подонка подлечить свои нервы в камере предварительного заключения.

– Чудесно! – воскликнул он. – “Черная ночь” наконец увидит свет рампы!

Боб был высоченного роста, выше Грацци на голову, с огромной, страшной, поразительно бледной мордой и с чем-то удивительно привлекательным в живых голубых глазах.

– Харви, – произнес я, – вы получили гарантии того, что вашу пьесу сыграют в Орфеа. Теперь вы наконец можете сказать, что вам известно об убийстве четырех человек в 1994 году?

Грацци представлял себе любовника Жоржетты иным. Теперь уж и не знал, каким. И вот этот тип сидел перед ним. Он был получше того, который перепродавал машины. Но раздражал Грацци невероятно, и от него болела голова.

Накануне, в момент убийства, Боб, по его словам, был у друзей в пятидесяти километрах от Парижа, в одной из деревень Сены-и-Уазы, где все шестьсот жителей могли это подтвердить: ему не удается остаться незамеченным.

– Вы все узнаете в вечер премьеры, Леонберг!

Габер позвонил в четверть первого. Он только что вышел от Гароди и звонил из табачной лавки на улице Лафонтена. Он видел невестку, ну и штучка, надо заметить, здорово хороша.

– Премьера двадцать шестого июля, мы не можем столько ждать. От вас зависит ход полицейского расследования.

— Она ничего не знает, ничего не заметила, ничего не может сказать.

– До двадцать шестого числа не скажу ни слова.

— Ее описание совпадает с кабуровским?

Внутри у меня все кипело.

— Она ничего не описывает. Говорит, что легла, как только попала в поезд, и тотчас уснула. Жертву помнит смутно. Сошла с поезда, лишь только тот остановился. На вокзале ее ждала свекровь.

– Харви, я требую, что вы сказали все, и немедленно. Или я выкину вашу пьесу из программы.

— Должна же она была заметить других пассажиров… И потом, все это как-то не стыкуется… Кабур говорил, что верхняя полка оставалась свободной до половины двенадцатого или полуночи.

Он презрительно воззрился на меня:

— Может быть, он ошибся?

– Закрой рот, Леонхрен! Ты осмеливаешься мне угрожать? Я великий режиссер! Если захочу, ты у меня ботинки будешь лизать!

— Я жду его. Как она выглядит?

Это было уже слишком. Я вспылил, схватил Харви за шиворот и припер к стене.

— Красивая, брюнетка, длинные волосы, большие голубые глаза, маленький курносый носик, все, что надо, худощава, рост 1 метр 60, что еще? Ей было неуютно, это точно. Она говорит, словно пятясь, понятно выражаюсь? Единственное, чего ей хочется, это чтобы ее оставили в покое. Завтра утром придет давать показания.

– Говорите! – заорал я. – Говорите, или я вам все зубы вышибу! Я хочу знать, что вам известно! Кто убил семью Гордонов?

— Она не заметила ничего особенного во время поездки?

Харви звал на помощь, прибежал сержант Круз и растащил нас.

— Ничего. Говорит, что никак не может быть нам полезна. Села в поезд, легла, спала, сошла с поезда, и ее ждала свекровь. Все. Никого не знает, ничего не заметила.

– Я подам в суд на этого человека! – заявил Харви.

— Может, она дурочка?

– Из-за вас погибли невинные люди, Харви! Пока вы не заговорите, я вас не выпущу.

— Не похоже. Ей неприятны вопросы, вот что. Чувствуется, не хочет быть замешанной в такого рода истории.

— Ладно, поговорим об этом днем.

Сержант Круз вывел меня из комнаты, чтобы я угомонился, и я в бешенстве бросился на улицу. Поймал такси, добрался до деревни трейлеров, где жил Кирк Харви. Спросил, где его прицеп, высадил дверь ногой и стал обшаривать все внутри. Если ответ содержится в пьесе Кирка, нужно просто ее найти. Мне все время попадались какие-то бесполезные бумаги, но потом я обнаружил в глубине ящика картонную папку с логотипом полиции Орфеа. Внутри лежали полицейские фотографии тел семейства Гордонов и Меган Пейделин. То самое досье расследования 1994 года, которое исчезло из архива.

— Что мне делать? Я могу пообедать с подружкой?

— Валяй. Затем отправляйся в Клиши и повидай шофера Риволани. Я еще немного обожду Кабура. Днем наведаемся к актрисе.

И тут я услышал крик. Это был Кирк Харви.

В три часа Таркэн сидел за столом в своем кабинете. В пальто. С довольным видом.

Уставившись на галстук Грацци, он спросил: «Как здоровье, господин Холмс?»

– Ты что тут делаешь, Леонберг? – орал он. – Вон отсюда немедленно!

Свои донесения Таркэн сразу печатал на машинке. Он здорово составлял их. Уметь подать, ясно я выражаюсь?

Грацци молча стоял перед столом и ждал, когда тот кончит печатать фразу. Таркэн работал, как настоящая машинистка, то есть барабанил всеми пальцами. Грацци же, садясь перед пишущей машинкой, начинал испытывать такой страх, что сначала составлял черновики от руки.

Я накинулся на него, мы сцепились в клубах пыли. Я несколько раз ударил его в живот и по лицу.

Патрон отметил, что дело двигается. Он откинулся в кресле и вытащил из кармана пальто смятую сигарету. Затем размял ее и сказал: «Огня, пожалуйста, у меня все время крадут спички». Проглотив дым, с удовольствием заворчал, заявив, что через три дня передаст дело следователю прокуратуры, а в среду утром увидит большого начальника, после чего, малыш, придется их заставить покрутиться.

Ну, а как дела у него, Грацци? Он, видите ли, сидя утром в ванне, поразмышлял насчет этой задушенной. И сделает сейчас Грацци подарочек. Пусть тот развесит уши.

– Погибли люди, Харви! Понимаете? Я потерял в этом деле самое дорогое, что у меня было! А вы двадцать лет держали язык за зубами? Так говорите сейчас!

Таркэн, по своему обыкновению, мелодраматически встал и сказал, что не стоит и голову ломать. Первое — красотка была задушена за что-то, случившееся до поездки в Марсель. Второе — за что-то, случившееся во время пребывания там. Третье — за что-то, имевшее место в поезде. Главное мотивировка преступления. Сейчас поймешь, куда я веду.

Грацци неясно пробормотал нечто о примитивизме и упрощенности, но патрон заметил: «Хм, хм, хм, если у тебя есть связное объяснение немотивированного действия, валяй, излагай, я не столь образован».

Последним ударом я сбил его с ног и стал лупить ботинком под ребра.

Он сказал, что Грацци достаточно умен и уже наверняка понял, что две версии из трех и яйца выеденного не стоят. Первая и вторая. Если какой-то ублюдок, содеявший это, и познакомился с жертвой до того, как сел в поезд, то у него был лишь один шанс из десяти тысяч, выбрал бы, скажем, зал Мютюалите на пять тысяч мест или площадь Согласия — «ясно я выражаюсь?» Там, по крайней мере, меньше прохожих.

– Кто стоит за этим делом?

Засунув руки в карманы пальто и расхаживая по комнате, Таркэн выставил пожелтевший от никотина палец, остановился, направил его на галстук Грацци и пристально поглядел на него.

— Нет, все произошло в поезде, господин Холмс! Надо порыться в событиях ночи. Пятница вечером 10.30, суббота утром 7.50, из этого отрезка времени никуда не выпрыгнешь.

– Не знаю! – простонал Харви. – Я ничего не знаю! Я сам себе уже двадцать лет задаю этот вопрос.

Он трижды прижал указательный палец к груди Грацци, скандируя:

— Единство времени, места и еще чего угодно, это классика. Уж коли ее придушили в поезде, значит, больше негде было это сделать, торопились, или решение созрело внезапно.

Обитатели трейлеров вызвали полицию, примчалось несколько патрулей с воющими сиренами. Полицейские бросились ко мне, прижали к капоту машины и без церемоний надели наручники.

Я смотрел на Харви, дрожащего, скорчившегося на земле. Что на меня нашло? Зачем я его избил? Я не узнавал сам себя. Нервы на пределе. Это расследование меня доконало. Демоны прошлого снова подняли голову.

Он потер пальцем собственное лицо и сосредоточенно потрогал лоб.

— Можешь мне поверить. Единственное, что я умею делать, — это размышлять. Итак, что нового?

Грацци сказал:

Дерек Cкотт

— Ничего, не бог весть что. Допросил людей, которые находились слишком далеко в час убийства, чтобы на них пало подозрение. Надо еще проверить бывшего мужа, Жака Ланжа, и молодого жильца на улице Дюперре, студента, с которым была знакома жертва.

Ждали первое сообщение из Марселя.

Последние дни августа 1994 года. С момента убийства прошел месяц. Петля на горле Теда Тенненбаума сжималась: к нашим с Джесси прежним подозрениям теперь добавилось предположение, что мэр шантажировал его остановкой работ в кафе “Афина”.

— А остальные пассажиры купе?

Кабур сегодня утром не явился. Но он, похоже, сказал по телефону все, что знал. Найдены трое других — актриса, шофер и супруга типа, занимающегося электроникой. Габер пошел их допросить.

Несмотря на то что списания средств со счета Тенненбаума и зачисления мэра Гордона совпадали и по суммам, и по датам, считать их доказательствами было нельзя. Мы хотели допросить Тенненбаума относительно этих денег, но так, чтобы не оступиться. Поэтому мы официально вызвали его повесткой в окружное отделение полиции штата. Как мы и ожидали, он явился со своим адвокатом Робином Старром.

— Кто остается?

— Соседнее с жертвой место — номер 223. Если Кабур не ошибается, это девушка, севшая в поезд в Авиньоне. Зовут Бомба. Но этого имени нет в телефонном справочнике.

– Считаете, мэр Гордон взял меня за яйца? – засмеялся Тенненбаум. – Большего бреда не могли придумать, сержант?

— А красотка?

– Мистер Тенненбаум, – возразил я, – за один и тот же период одна и та же сумма, плюс-минус несколько тысяч долларов, была списана с вашего счета и зачислена на счет мэра.

Грацци сказал — ничего в данный момент, но он, мол, начинает понимать ее лучше, чем прежде. Однако знал, что лжет, что многого не знает. Пока все шло по схеме: показания, лица людей, версии. И ничего впереди, кроме самоуверенности этого толстяка с бегающим взглядом и примитивно выраженным карьеризмом. Засунув руки в карманы пальто, тот снова сел за свой стол.

Был ли прав Таркэн?

– Видите ли, сержант, каждый день миллионы американцев, сами того не ведая, совершают аналогичные операции, – заметил Робин Старр.

На своем столе Грацци нашел записку маленького Габера. Пришло донесение из Марселя. Неутешительное. Один из тамошних инспекторов, корсиканец, которого Грацци знал лично, восстановил все действия жертвы в течение четырех дней, предшествовавших ее смерти. Первый телефонный отчет будет передан Грацци к четырем часам.

Он подождал, прислонившись лбом к стеклу окна, находившегося за его столом. По Сене проплывали лодки с гребцами, от которых шел пар.

– На что пошли эти деньги, мистер Тенненбаум? – спросил Джесси. – Это все-таки не пустяки, полмиллиона долларов. И нам известно, что работы в ресторане оплачивались не из них, это другой счет, и мы получили к нему доступ.

Габер сам принес отчет на шести машинописных страницах в трех экземплярах. Он только что вернулся из Клиши, где повидал Риволани, его жену, детей. Они ему понравились. Угостили кофе, стаканчиком арманьяка. И проговорили обо всем, даже об убийстве.

— Оставь меня в покое. Прочитай это тоже. Затем едем к актрисе. И к Кабуру, он не явился.

– Доступ вы получили только благодаря доброй воле моего клиента, – напомнил нам Старр. – На что мистер Тенненбаум тратит свои деньги, никого не касается.

Они стали читать. Габер жевал резинку.

Жоржетта Тома приехала в Марсель во вторник 1 октября в 8 часов 37 минут. В 9 часов прибыла в отель «Мессажери», на улице Феликс Пиа в районе Сен-Морон, в котором останавливалась и в предыдущие приезды. Это — народный квартал, населенный, главным образом, итальянцами или выходцами из Италии

– Почему бы вам просто не сказать, как вы потратили эту сумму, мистер Тенненбаум, раз вам нечего скрывать?

С этой минуты и до отъезда в пятницу вечером 4 октября была занята демонстрацией своей продукции в парикмахерской «Жаклин д\'Ар» в центре, на улице Рима в 19 часов покидала заведение и все вечера, в том числе и первый, проводила с неким Пьером Бекки, стюардом на теплоходе «Виль д\'Орлеан» Трансатлантической компании

Приметы Пьера Бекки: высокий элегантный брюнет, довольно полный, тридцати пяти лет. Имел две судимости за драки во время военной службы и отбыл наказание в морской тюрьме Тулона. Потом — ничего. Должен отплыть на «Виль д\'Орлеан» в начале ноября в двухнедельное плавание на Дальний Восток. Познакомился с Жоржеттой Тома несколькими месяцами раньше, в феврале, во время ее предыдущего приезда в Марсель. Жил тогда в отеле «Мессажери» вместе с ней. С тех пор они больше не виделись, он не имел о ней никаких известий.

– Люблю ходить по ресторанам, вкусно обедать, люблю жить на широкую ногу. И никому не собираюсь давать отчет, – заявил Тенненбаум.

Во вторник 1 октября днем Жоржетта Тома позвонила от «Жаклин д\'Ар» в табачную лавку-бар на улице Феликс Пиа, куда обычно заходил Пьер Бекки, когда был на суше. Стюарда там не оказалось, и она поручила хозяину Ламберу передать ему, что придет вечером, около 20 часов.

– У вас сохранились чеки, подтверждающие ваши слова?

Около 20 часов Жоржетта Тома встретилась с Пьером Бекки в табачной лавке-баре на улице Феликс Пиа, где тот, дожидаясь ее, играл в карты с завсегдатаями.

Они поужинали в пиццерии на бульваре Насиональ, совсем рядом, и вместе вернулись в отель «Мессажери» около 22 часов.

– А если я содержал подружек направо и налево? – с насмешкой отозвался он. – Девицы такого сорта чеков не выписывают. Довольно шуток, господа, эти деньги абсолютно легальны, я их унаследовал от отца. И делаю с ними, что хочу.

В последующие дни Жоржетта Тома после работы встречалась со своим любовником в тот же час, они ужинали в той же пиццерии, за исключением четверга, когда обедали после кино в ресторане в Оффской ложбине, на побережье.

Утром она первая покидала отель «Мессажери», садилась в автобус на углу улицы Феликс-Пиа и Национального бульвара и отправлялась на работу. Обедала со служащими «Жаклин д\'Ар» в ресторане самообслуживания на Римской улице. Пьер Бекки уходил из номера позднее.

Тут с Тенненбаумом спорить было трудно, и мы понимали, что больше ничего из него не вытянем.

Никто из тех, кого за несколько часов удалось допросить, не заметил ничего необычного в поведении жертвы.

Опрошенный вечером в воскресенье Пьер Бекки не смог дать никаких полезных для следствия сведений. Он провел с Жоржеттой Тома пять дней в феврале и четыре в октябре. Ничего не знает о ее жизни в Париже, не знал, были ли у нее враги, не ведает о причинах убийства. В пятницу вечером, перекусив с нею в пиццерии, проводил ее на вокзал Сен-Шарль. Они расстались при выходе на перрон за две минуты до отхода поезда. На другой день, когда молодая женщина была задушена, он находился в Марселе.

Майор Маккенна указал нам с Джесси, что в нашем распоряжении целый ворох улик против Тенненбаума, но не хватает главной, такой, чтобы его добила: “До сих пор Тенненбауму не надо было опровергать доказательства. Вы не можете доказать, что его фургон стоял на улице, не можете доказать факт шантажа. Найдите что-нибудь такое, чтобы Тенненбауму пришлось доказывать обратное”.

Будет продолжаться опрос тех, кто знал Жоржетту Тома. Если станет что-либо известно, сообщат немедленно.

В течение четырех дней в Марселе стояла прекрасная погода. Звонивший инспектор-корсиканец сообщил, что она по-прежнему такая же.

Направляясь с Габером к выходу, Грацци зашел в кабинет комиссара Таркэна. Того на месте не оказалось. Грацци положил экземпляр отчета из Марселя на стол и заметил написанную рукой шефа фразу со своей фамилией.

Мы заново пересмотрели все расследование с самого начала: наверняка где-то есть изъян, надо только его найти. Мы сидели в Наташиной гостиной, совершенно преобразившейся в ходе расследования, и снова и снова рассматривали варианты. Все следы вели к Тенненбауму.

«Грацци: если все случилось в поезде, значит ограбление. В любом случае работа психа».

Грацци подумал, кто больший псих из двух… и т. д. Однако безапелляционные заключения Таркэна всегда производили на него впечатление. Он перечитал записку, пожал плечами: там нечего было красть.

Обедали мы то в “Афине”, то в “Маленькой России”. Замыслы Дарлы и Наташи осуществлялись полным ходом. Обе целыми днями хлопотали у плиты, опробовали разные рецепты и потом записывали их в большую красную книгу для будущего меню. Лучше всех устроились мы с Джесси: всякий раз, когда мы являлись к ним домой, хоть днем, хоть ночью, на кухне что-нибудь происходило. Впрочем, однажды случился небольшой дипломатический казус. Я упомянул те самые Наташины сэндвичи:

Он присоединился к Габеру на лестнице. В своей шотландской куртке, пожевывая жвачку, тот внимательно слушал жалобы трех инспекторов из другого отдела: это означало у него либо подхалимство, либо насмешку.

– Успокойте меня, пожалуйста, скажите, что вы собираетесь включить в меню те невероятные сэндвичи с мясом на гриле.

Стоя на несколько ступенек выше, те рассказывали, что уже несколько ночей не спят. Всю неделю они идут по следам парня, разыскиваемого в десяти департаментах. Тот либо сбежал из дома, либо его похитили, либо еще что-то. Теперь парнем займется другой отдел, а их бросили на ночное убийство типа, обнаруженного в туалете «Центрального». Ну и местечко выбрали, ничего не скажешь.

Габер и Грацци накануне тоже работали по делу того парня, сына муниципального советника из Ниццы. Вообще масса людей занималась его поисками в Сен-Жермен-де-Пре, Латинском квартале, в аэропортах и на вокзалах. Можно согласиться: им не повезло, но что тут можно поделать? И они с Грацци двинулись к выходу. Грацци впереди, Габер — сзади, с пониманием и сочувствием покачивая головой.

– Ты их пробовал? – возмутилась Дарла.

В малолитражке, которую вел Грацци, Жан-Луп снова вынул свою головоломку. Они ехали по набережной левого берега Сены в направлении площади Альма.

— И что ты думаешь?

Я понял, что прокололся. Наташа попыталась поправить дело:

— О чем?

— Об отчете из Марселя?

– Когда они на той неделе летали в Монтану, я давала сэндвичи Джесси, чтобы он перекусил в самолете.

Не отрывая глаз от головоломки, Габер сказал, что надо бы посмотреть на месте. Одного отчета недостаточно — это не разговор, а сплошная болтовня.

— Им все же можно доверять, — сказал Грацци. — Если они ничего не нашли, значит ничего не было. Патрон утверждает, будто корень зла в чем-то, что случилось в поезде.

– Мы же договаривались, что все будем давать им на пробу вместе, вдвоем, и смотреть на реакцию, – сетовала Дарла.

В двух коротких фразах Габер изложил, что он думает о патроне и каково наилучшее применение его мыслям. Они проехали туннель напротив Тюильри и задержались перед красным светофором. Притормозив, Грацци вынул носовой платок.

– Прости, – извинилась Наташа, – мне их стало жалко: рейс на рассвете, лететь через всю страну.

— Тебе понятен этот тип? Встречается с девушкой раз в полгода четыре ночи подряд, — он высморкался, — после чего они расстаются с лучшими чувствами, — он опять высморкался — до следующего раза?

Жан-Луп сказал, что понимает, да это и не так уж и сложно. Грацци положил платок в карман и провел тыльной стороной руки под носом. Потом заметил, что никогда не встречал таких женщин.

— Таких или других, кстати. Мне не так уж много пришлось иметь дело с женщинами. Я ведь женился двадцати лет.

Жан-Луп посоветовал не вдаваться в свою жизнь. Дали зеленый свет. Тучи над Сеной и площадью Согласия были низкие, над водой плыл легкий туман.