— Назовите по буквам свое имя, — сказал отец Белон, открывая журнал.

Покой, который за этим последовал, долгий сладостный сон и блаженный отдых, когда я от слабости была совершенно равнодушна к своей судьбе и могла бы (так мне по крайней мере кажется теперь) узнать, что вот-вот умру, и не почувствовать ничего, кроме сострадания к тем, кого покидаю, — все это, пожалуй, более понятно для других. В таком состоянии я была, когда однажды для меня вдруг снова засиял свет, а я вздрогнула и с безграничной радостью, описать которую невозможно никакими восторженными словами, поняла, что ко мне вернулось зрение.

Новенький назвал свое имя, и священник записал его. Затем он велел Рамону пересесть, а новенькому сказал, чтобы тот сел рядом с Дени, на место Рамона.

— Только этого не хватало, — сказал Рамон.

Я слышала, как моя Ада день и ночь плачет за дверью, слышала, как она взывает ко мне, говоря, что я жестокая и не люблю ее; слышала ее просьбы и мольбы позволить ей войти, чтобы ухаживать за мной и утешать меня, не отходя от моей постели. Но когда я смогла говорить, я твердила только одно: «Ни за что, моя милая девочка, ни за что!» — и беспрестанно напоминала Чарли, чтобы она не впускала в комнату мою любимую, все равно, останусь я в живых или умру. Чарли была мне верна в это трудное время — ее маленькие руки и большое сердце держали дверь на запоре.

— Послушайте, — сказал отец Белон, — выполняйте то, что вам велят.

— Вовсе нет, — сказал Рамон.

Новенький подошел к нему. Он был высокого роста и крепкого сложения. Темные волосы падали на лоб. На лице играла ироническая улыбка.

Но вот мое зрение стало восстанавливаться; лучезарный свет с каждым днем сиял для меня все ярче, я уже могла читать письма моей милой подруги, которые получала от нее каждое утро и каждый вечер; могла целовать их и класть под голову, зная, что Аде это не повредит. Я снова могла видеть, как моя маленькая горничная, такая нежная и заботливая, ходит по нашим двум комнатам, наводя порядок, и по-прежнему весело болтает с Адой, стоя у открытого окна. Я могла теперь понять, почему у нас в доме так тихо, — это о моем покое заботились все те, кто всегда был так добр ко мне. Я могла плакать от чудесной, блаженной полноты сердца и, совсем слабая, чувствовала себя не менее счастливой, чем когда была здоровой.

— Отваливай, — сказал он Рамону, — уступи место.

— Тебя что, никогда не били? — сказал Рамон.

Новенький повернулся к Дени.

Мало-помалу я стала набираться сил. Вместо того чтобы лежать и с каким-то странным равнодушием следить за всем, что делалось для меня, словно это делалось для кого-то другого, кого мне было лишь чуть-чуть жаль, я начала помогать тем, кто за мной ухаживал, сперва понемногу, потом все больше и больше, и, наконец, когда я смогла обслуживать сама себя, ко мне вернулись интерес и любовь к жизни.

— Нет, — сказал он.

— Тогда готовься…

Рамон, продолжал сидеть, с решительным видом постукивая пальцами по парте.

Как хорошо я помню тот блаженный день, когда меня впервые усадили в постели, заложив мне за спину подушки, чтобы я смогла отпраздновать свое выздоровление радостным чаепитием с Чарли! Эта девочка — наверное, она была послана в мир, чтобы помогать слабым и больным, — была так счастлива, так усердно хлопотала и так часто отрывалась от своей возни, чтобы положить голову мне на грудь, приласкать меня и воскликнуть с радостными слезами: «Как хорошо! Как хорошо!», что мне пришлось сказать ей:

— Давай, Рамон, — сказал Дени, — уступи место этому придурку.

Отец Белон терпеливо ждал, внимательно рассматривая свои книги.

— Чарли, если ты будешь продолжать в том же духе, мне придется снова улечься, милая, потому что я слабее, чем думала.

— Когда вы закончите, — сказал он, не поднимая глаз, — мы, наверное, сможем продолжить.

Рамон собрал тетрадки и пошел вглубь класса. Новенький сел возле Дени и положил руки на парту, а отец Белон продолжил прерванный урок.

Тогда Чарли притихла, как мышка, и с сияющим личиком принялась бегать из комнаты в комнату, — от тени к божественному солнечному свету, от света к тени, а я спокойно смотрела на нее. Когда все было готово и к кровати моей придвинули хорошенький чайный столик, покрытый белой скатертью, заставленный всякими соблазнительными лакомствами и украшенный цветами, — столик, который Ада с такой любовью и так красиво накрыла для меня внизу, — я почувствовала себя достаточно крепкой, чтобы заговорить с Чарли о том, что уже давно занимало мои мысли.

В четыре часа его уже ждали. Они знали, что новенький подойдет к ним. Они видели, как он переходит от одной группы к другой, делая вид, что рассматривает двор. На нем были длинные, хорошо отглаженные брюки. Ровные, отутюженные складки касались ботинок.

— Смотри, какой здоровый, — сказал Косонье.

Сначала я похвалила Чарли за то, что в комнате у меня так хорошо; а в ней и правда воздух был очень свежий и чистый, все было безукоризненно опрятно и в полном порядке, — прямо не верилось, что я пролежала здесь так долго. Чарли очень обрадовалась и просияла.

— И все-таки, Чарли, — сказала я, оглядываясь кругом, — здесь недостает чего-то, к чему я привыкла.

— Не волнуйся, — сказал Дени, — я справлюсь.

Бедняжка Чарли тоже оглянулась кругом и покачала головой с таким видом, словно, по ее мнению, все было на месте.

Пьеро, почесывая нос, подошел к Дени. Новенький медленно приближался к ним.

— Все картины висят на прежних местах? — спросила я.

— Он не торопится, — заметил Рамон.

— Все, мисс, — ответила Чарли.

— Он бьет справа, — сказал Пьеро, — он левша.

— И мебель стоит, как стояла. Чарли?

Их было шестеро. Новенький с улыбкой подходил к ним. Дени повернулся к Пьеро, Пьеро скорчил гримасу.

— Он тебе врежет.

— Да, только я кое-что передвинула, чтобы стало просторнее мисс.

— Не волнуйся, — сказал Резэ. — Дени его сделает.

И вот уже новичок стоит перед ними.

— И все-таки, Чарли, — сказала я, — мне недостает какой-то вещи, к которой я привыкла. А! Теперь, Чарли, я поняла, какой! Я не вижу зеркала.

— Как дела? — спрашивает Рамон.

— Нормально, — говорит новенький.

Чарли встала из-за стола, под тем предлогом, что забыла что-то принести, убежала в соседнюю комнату, и я услышала, как она там всхлипывает.

— Ты почему сел на мое место утром?

— Меня туда посадили.

— Оставь это, — говорит Пьеро Рамону.

Я и раньше очень часто думала об этом. Теперь я убедилась, что так оно и есть. Слава богу, это уже не было для меня ударом. Я позвала Чарли, и она вернулась, заставив себя улыбнуться, но, подойдя ко мне, не сумела скрыть своего горя, а я обняла ее и сказала:

Пьеро вырастает перед новеньким.

— Дебокур, — говорит он, — это не настоящая фамилия. Это что-то девчоночье.

— Это все пустяки, Чарли. Теперь я, наверное, выгляжу иначе, чем раньше, но и с таким лицом жить можно.

— А Летеран? — отвечает тот, ничуть не растерявшись.

Дени отталкивает Пьеро.

Вскоре я настолько поправилась, что уже могла сидеть в большом кресле и даже переходить неверными шагами в соседнюю комнату, опираясь на Чарли. Из этой комнаты зеркало тоже унесли, но от этого бремя мое не сделалось более тяжким.

— Что ты хочешь сказать Летерану? — говорит он. — Летеран — это я.

— Знаю, — говорит тот, по-прежнему не робея.

— Значит, хочешь сказать, что тебя никогда не били?

Опекун все время порывался меня навестить, и теперь у меня уже не было оснований лишать себя счастья увидеться с ним. Он пришел как-то раз утром и, войдя в комнату, сначала только обнимал меня, повторяя: «Моя милая, милая девочка!» Я давно уже знала — кто мог знать это лучше меня? — каким глубоким источником любви и великодушия было его сердце; а теперь подумала: «Так много ли стоят мои пустяковые страдания и перемена в моей внешности, если я занимаю в этом сердце столь большое место? Да, да, он увидел меня и полюбил больше прежнего; он увидел меня, и я стала ему дороже прежнего; так что же мне оплакивать?»

— Нет, — говорит новенький.

Он смотрит на волосы Дени. Дени выше, чем он, но весит намного меньше.

Он сел рядом со мной на диван, обняв и поддерживая меня одной рукой. Некоторое время он сидел, прикрыв лицо ладонью, но когда отнял ее, заговорил как ни в чем не бывало. Я не встречала и никогда не встречу более обаятельного человека.

— Нет, — повторяет он, — и не тебе начинать.

— Все-таки хочу попробовать, — говорит Дени.

— Девочка моя, — начал он, — какое это было грустное время! И какая моя девочка стойкая, наперекор всему!

— А я не хочу драться.

— Шутишь, — говорит Дени.

— Все к лучшему, опекун, — сказала я.

И сильно толкает новичка в грудь. Новенький отлетает, но продолжает улыбаться.

— Ну как? — говорит Дени, упершись руками в бока.

Ответа нет. Дебокур с фантастической скоростью распрямляется и два раза бьет кулаком прямо по глазам Дени. Дени летит назад. Пьеро подхватывает его. Дени вырывается и возвращается к новенькому. Тот уже повернулся и бежит к уборной.

— Все к лучшему? — повторил он нежно. — Конечно, к лучшему. Но мы с Адой были совсем одинокие и несчастные; но ваша подруга Кедди то и дело приезжала и уезжала; но все в доме были растерянны и удручены, и даже бедный Рик присылал письма — и мне тоже, — так он беспокоился о вас!

— Скотина! — кричит Рамон. — Держите его!

Они бросаются вдогонку, и, конечно, Жаки настигает его раньше, чем все остальные. Жаки бегает очень быстро. Он схватил новенького за шею и держал его, пока не подоспели другие. Дени медленно подошел к ним. Оба глаза у него покраснели и заплыли. Он видел не очень отчетливо, Пьеро хотел было удержать его, но он резко вырвался. Ученики сбегались со всех концов двора, чтобы посмотреть на драку.

Ада писала мне про Кедди, но о Ричарде — ни слова. Я сказала об этом опекуну.

— Отпустите его, — сказал Дени. — Я сам с ним разберусь.

Он был вне себя от ярости.

— Видите ли, дорогая, — объяснил он, — я считал, что лучше не говорить ей о его письме.

— Не кипятись, — сказал Пьеро, — если хочешь чего-то добиться, не кипятись.

Дебокура отпустили, но окружили со всех сторон, чтобы он не мог улизнуть.

— Ты мне за это ответишь, — сказал Дени.

— Вы сказали, что он писал и вам тоже, — промолвила я, сделав ударение на тех же словах, что и он. — Как будто у него нет желания писать вам, опекун… как будто у него есть более близкие друзья, которым он пишет охотнее!

Тот сжал кулаки, чтобы парировать удар, но через полминуты уже перестал защищаться. Дени продолжал бить, остальные пытались остановить его. К группе подбежал воспитатель.

— Четыре часа после уроков! — сказал он Дени. — Немедленно отправляйтесь к префекту.

— Он думает, что есть, моя любимая, — ответил опекун, — и даже гораздо более близкие друзья. Говоря откровенно, он написал мне поневоле, только потому, что бессмысленно было посылать письмо вам, не надеясь на ответ, — написал холодно, высокомерно, отчужденно, обидчиво. Ну что ж, милая моя девочка, мы должны отнестись к этому терпимо. Он не виноват. Под влиянием тяжбы Джарндисов он переменился и стал видеть меня не таким, какой я есть. Я знаю, что под ее влиянием не раз совершались подобные перемены, и даже еще худшие. Будь в ней замешаны два ангела, она, наверное, сумела бы испортить даже их ангельскую природу.

Новенький прислонился к дереву, плача и утирая кровь под носом. Дени пожал плечами, ответил на несколько рукопожатий и пошел по двору в сторону школы. Один из солдат с любопытством разглядывал его.

— Хорошо же тебе досталось, — сказал он по-французски.

— Но вас-то ведь она не испортила, опекун.

— Вы бы видели другого, — сказал Дени.

Солдат засмеялся и подозвал товарищей, которые копались в автомобильном моторе. Те тоже посмеялись, и Дени гордо поднял голову.



— Что вы, дорогая, конечно испортила, — возразил он, смеясь. — По ее вине южный ветер теперь часто превращается в восточный. А Рик мне не доверяет, подозревает меня в чем-то… ходит к юристам, а там его тоже учат не доверять и подозревать. Ему говорят, что интересы наши в этой тяжбе противоположны, что удовлетворение моих требований грозит ему материальным ущербом, и так далее, и тому подобное. Однако, видит бог, что если бы только я мог выбраться из этих горных дебрей «парикатуры», иначе говоря, волокиты и жульничества, с которыми так долго было связано мое злосчастное имя (а я не могу из них выбраться), или если бы я мог сровнять эти «горные дебри» с землей, отказавшись от своих собственных прав (чего тоже не могу, да бесспорно не может и ни один истец, — в такой тупик нас завели), я бы сделал это немедленно. Я предпочел бы увидеть, что бедный Ричард снова стал самим собой, нежели получить все те деньги, которые все умершие истцы, раздавленные телесно и душевно колесом Канцлерского суда, оставили невостребованными в казне, а этих денег, дорогая моя, хватило бы на то, чтобы возвести из них пирамиду в память о беспредельной порочности Канцлерского суда.

После занятий Дени не убежал, как обычно, — ждал Пьеро. Вместе они молча дошли до улицы Святого Франциска, по очереди пиная пустой спичечный коробок. На трамвайной остановке стояло всего несколько человек. Мальчики присели на висевшие межу тумбами цепи.

— Ну что, получил четыре часа? — спросил Пьеро.

— Возможно ли, опекун, — спросила я, пораженная, — чтобы Ричард в чем-то подозревал вас?

— Да, четыре на завтра. А в четверг я уже наказан за Рено.

— Четыре часа в воскресенье, вот свинство!

— Эх, милая моя, милая, — ответил он, — это у него болезнь, — ведь тонкому яду этих злоупотреблений свойственно порождать подобные болезни. Кровь у Рика отравлена, и он уже не может видеть вещи такими, каковы они в действительности. Но это не его вина.

— Если бы только это.

— А что еще?

— Как это ужасно, опекун.

— Ты видел, что у меня с глазами?

— Ну?

— Черт-те что.

— Да, Хозяюшка, впутаться в тяжбу Джарндисов — это ужасное несчастье. Большего я не знаю. Мало-помалу юношу заставили поверить в эту гнилую соломинку; а ведь она заражает своей гнилью все окружающее. Но я опять повторяю от всего сердца: нам надо быть терпимыми и не осуждать бедного Рика. Сколько добрых, чистых сердец, таких же, как его сердце, было развращено подобным же образом, и все это я видел в свое время!

— Не волнуйся. Четыре-пять дней — все пройдет и забудешь.

Я не могла не сказать опекуну, как я потрясена и огорчена тем, что все его благие и бескорыстные побуждения оказались бесплодными.

— Все равно черт-те что, — сказал Дени.

Трамвай должен был вот-вот тронуться. Дени поднялся на подножку.

— Не надо так говорить, Хлопотунья, — ответил он бодро. — Ада счастлива, надеюсь, а это уже много. Когда-то я думал, что эта юная пара и я — мы будем друзьями, а не подозревающими друг друга врагами, что мы сумеем противостоять влиянию тяжбы и осилить его. Выходит, однако, что я предавался несбыточным мечтам. Тяжба Джарндисов словно пологом отгородила Рика от света, когда он еще лежал в колыбели.

— До свиданья, — сказал Пьеро, — до понедельника.

— Но, опекун, разве нельзя надеяться, что он узнает по опыту, какая все это ложь и мерзость?

— До свиданья, — сказал Дени. — Я здорово его отделал, это главное.

— Надеяться мы, конечно, будем, Эстер, — сказал мистер Джарндис, — и будем желать, чтобы он понял свою ошибку, пока еще не поздно. Во всяком случае, мы не должны быть к нему очень строгими. Он не один: сейчас, когда мы вот так сидим и разговариваем с вами, немного найдется на свете взрослых, зрелых и к тому же хороших людей, которые, стоит им только подать иск в этот суд, не изменятся коренным образом, — которые не испортятся в течение трех лет… двух лет… одного года. Так можно ля удивляться бедному Рику? Молодой человек, с которым случилось это несчастье, — теперь опекун говорил негромко, словно думая вслух, — сначала не может поверить (да и кто может?), что Канцлерский суд действительно таков, какой он есть на самом деле. Молодой человек ждет со всем пылом и страстностью юности, что суд будет защищать его интересы, устраивать его дела. А суд изматывает его бесконечной волокитой, водит за вое, терзает, пытает; по нитке раздергивает его радужные надежды и терпение; но бедняга все-таки ждет от него чего-то, цепляется за него, и, наконец, весь мир начинает казаться ему сплошным предательством и обманом. Так-то вот!.. Ну, хватит об этом, дорогая.

— Да, ты его здорово отделал.

— Он дерется, как скотина. Терпеть не могу таких типов.

Он все время осторожно поддерживал меня рукой, и его нежность казалась мне таким бесценным сокровищем, что я склонила голову к нему на плечо, — будь он моим родным отцом, я не могла бы любить его сильнее. Мы ненадолго умолкли, и я тогда решила в душе, что непременно повидаюсь с Ричардом, когда окрепну, и постараюсь образумить его.

— Похоже, он успокоился.

— Однако в дни таких радостных событий, как выздоровление нашей дорогой девочки, надо говорить о более приятных вещах, — снова начал опекун. — И мне поручили завести беседу об одном таком предмете, как только я вас увижу. Когда может прийти к вам Ада, милая моя?

— Посмотрим, — сказал Дени, — но я терпеть не могу таких типов.

О встрече с Адой я тоже думала часто. Отчасти в связи с исчезнувшими зеркалами, но не совсем, — ведь я знала, что никакая перемена в моей внешности не заставит мою любящую девочку изменить ее отношение ко мне.

Трамвай тронулся. Пьеро ушел, помахав рукой. Дени помахал в ответ, но думал при этом о сестре Клотильде. Он сел у окна и весь путь размышлял. Он не может пойти к ней, не может показаться в таком виде. Но все же он должен ее увидеть, ему это необходимо.

— Милый опекун, — сказала я, — я так долго не пускала ее к себе, хотя для меня она, право же, все равно что свет солнца…

Лучше всего не говорить, что он подрался, а то она посмеется над ним, как над мальчишкой. Он провел пальцем по опухшим и затвердевшим векам. Попытался придумать какую-нибудь историю. И только уже на подъезде придумал. Он скажет, что выходил из трамвая и, не удержавшись, налетел на столб на остановке, только и всего. Это выглядит комично, и они вместе повеселятся. Он здорово придумал.

— Я это знаю, милая Хлопотунья, хорошо знаю.

Дени смотрел из окна на городские огни, с нетерпением ожидая, когда трамвай доползет до бульвара, где находился пансион. Он встал заранее, взял книги под мышку, вышел на площадку. Дени подумал, что сегодня он опаздывает. Не дожидаясь, пока трамвай полностью остановится, он спрыгнул на тротуар.

Он был так добр, его прикосновение было полно такого глубокого сострадания и любви, а звук его голоса вносил такое успокоение в мое сердце, что я запнулась, так как была не в силах продолжать.

Столб был крепким. Дени почувствовал удар, острую боль и осознал чудовищную нелепость случившегося. Тротуар тоже был слишком твердым для его спины. Он с трудом поднялся. Пожилая женщина помогла ему встать и ушла, не сказав ни слова.

— Вижу, вижу, вы утомились, — сказал он. — Отдохните немножко.

Из носа текла кровь, Дени казалось, что лицо его расплющено в лепешку. Он собрал разбросанные книги. Подошел, оглушенный, к канцелярскому магазину, чтобы посмотреть на свое отражение в витрине. Все было так, как он себе и представлял — весь в крови, с грязным, разбитым лицом.

«Это Господь решил наказать меня, — сказал он себе. — Я не должен был придумывать, что ей соврать. Да, Он явно ко мне не благоволит».

— Я так долго не пускала к себе Аду, — начала я снова, немного погодя, — что мне, пожалуй, хотелось бы еще чуточку побыть одной, опекун. Лучше бы мне пожить вдали от нее, прежде чем вновь встретиться с нею. Если бы нам с Чарли можно было уехать куда-нибудь в деревню, как только я смогу передвигаться, и провести там с неделю, чтобы мне окрепнуть и набраться сил на свежем воздухе, чтобы мне освоиться с мыслью, какое это счастье — снова быть с Адой, мне кажется, так было бы лучше для нас обеих.

Дени чувствовал себя растерянным.

«Я не могу туда пойти, — думал он, — не могу туда пойти в таком виде».

Едва не плача, Дени развернулся и поплелся домой, к родителям, которые его уже ждали.

Надеюсь, это не было малодушием, что мне хотелось сначала немножко самой привыкнуть к своему изменившемуся лицу, а потом уже встретиться с моей дорогой девочкой, которую я так жаждала видеть; и мне действительно этого хотелось. Хотелось уехать. Опекун, разумеется, понял меня, но его я не стеснялась. Если мое желание и было малодушием, я знала, что он отнесется ко мне снисходительно.

— Ну, конечно, наша избалованная девочка — такая упрямая, что настоит на своем, даже ценою слез, которые прольются у нас внизу, — сказал опекун. — Но слушайте дальше! Бойторн, этот рыцарь до мозга костей, дал такой потрясающий обет, какого еще не видывала бумага, — он пишет, что, если вы не приедете и не займете всего его дома, из которого сам он специально для этого уже выехал, он клянется небом и землей снести этот дом, не оставив камня на камне!

И опекун передал мне письмо, которое начиналось не с обычного обращения вроде «Дорогой Джарндис», а устремлялось прямо к делу: «Клянусь, что если мисс Саммерсон не приедет и не поселится в моем доме, который я освобождаю для нее сегодня в час дня…», а дальше совсем всерьез и в самых патетических выражениях излагалась та необычайная декларация, о которой говорил опекун. Читая ее, мы смеялись от всей души, но это не помешало нам отдать должное ее автору, и мы решили, что я завтра же пошлю благодарственное письмо мистеру Бойторну и приму его приглашение. Оно было мне очень приятно, ибо из всех мест, куда я могла бы уехать, мне никуда так не хотелось, как в Чесни-Уолд.

XI

Назавтра Дени отправился в школу отбывать наказание. Дождливый, пасмурный день соответствовал состоянию его души. Капли дождя барабанили по первым распустившимся листочкам. Дени минуту разглядывал деревья во дворе, прислушивался к прерывистому шуму падавших на листья капель, затем зашел в кабинет префекта.

— Ну, милая наша Хозяюшка, — сказал опекун, взглянув на часы, — вас нельзя утомлять, и прежде чем подняться к вам наверх, мне пришлось дать обещание просидеть у вас не больше стольких-то минут, а они уже прошли все до одной. Но у меня есть к вам еще одна просьба. Маленькая мисс Флайт услышала, что вы заболели, и, недолго думая, явилась сюда пешком, — двадцать миль прошагала бедняжка, да еще в бальных туфельках! — чтоб узнать о вашем здоровье. Мы были дома, благодарение небу, а не то пришлось бы ей и возвращаться пешком.

— А вот и наш драчун, — сказал священник.

Все тот же заговор! Как будто все сговорились доставлять мне удовольствие!

Он взял ключ со щитка и, молча, стал подниматься по лестнице впереди Дени. Вместе они дошли до третьего этажа. Проходя по коридору, Дени заглядывал в классы. Через стеклянные двери были видны пустые парты. Кафедры тоже были пусты. Школа выглядела совсем иначе, чем в обычные дни. Дени подумал, что, наверное, он один наказан в воскресенье — в классах не было никого из учеников. Но Дебокура тоже должны были оставить после уроков, несмотря на то, что новенький, хотя новеньких обычно поначалу не наказывают. Во время самостоятельных занятий Пьеро указал рукой на Дебокура, сидящего в глубине класса:

— Так вот, моя душенька, — сказал опекун, — если это вас не очень утомит, примите безобидную старушку как-нибудь днем, до того как поедете спасать преданный вам дом Бойторна от разрушения, и вы так ей этим польстите, приведете ее в такой восторг, в какой я бы не мог ее привести за всю свою жизнь, хоть и ношу славное имя — Джарндис.

— Он завтра наказан.

— Думаешь?

Несомненно, он понимал, что встреча с таким бедным обиженным созданием послужит мне мягким и своевременным уроком. Я угадала это по его тону. И, конечно, я всячески постаралась уверить его, что очень охотно приму старушку. Я всегда жалела ее… и еще больше жалела теперь. Я всегда радовалась, что могу утешить ее в ее горестях, а теперь радовалась этому еще больше.

— Я видел его листок.

— А почему не в четверг?

Мы условились, на какой день следует пригласить мисс Флайт приехать в почтовой карете и разделить со мной мой ранний обед. Когда опекун ушел, я легла на кушетку, лицом к стене, и стала молиться о прощении, — ведь, одаренная столькими благами, я, быть может, преувеличила в душе тяжесть того ничтожного испытания, которое мне было ниспослано. Мне вспомнилась детски-простодушная молитва, которую я произнесла в тот давний день рождения, когда стремилась быть прилежной, добросердечной, довольствоваться своей судьбой, стараться по мере сил делать добро людям, а если удастся, так и заслужить чью-нибудь любовь, — и я подумала, осуждая себя, о том счастье, которым наслаждалась с тех пор, и обо всех любящих сердцах, привязанных ко мне. Если я сейчас малодушна, значит все эти блага не пошли мне впрок, подумала я. И я повторила ребяческие слова своей давней ребяческой молитвы и почувствовала, что она, как и раньше, внесла мир в мою душу.

— Откуда я знаю? Он сам захотел прийти завтра. Или из-за чего-то другого. Завтра и все.

И Пьеро склонил свою белокурую голову над тетрадью.

Если Пьеро сказал, что Дебокур наказан, значит, он тоже должен быть здесь. Может, на четвертом этаже? По воскресеньям наказанного оставляют одного в пустом классе и дают текст для перевода. Тогда за ним не нужно надзирать. Компанию ему составляют только парты и кафедра.

Теперь опекун навещал меня каждый день. Примерно через неделю с небольшим я уже могла бродить по нашим комнатам и подолгу разговаривать с Адой из-за оконной занавески. Однако я ни разу ее не видела, — у меня не хватало духу взглянуть на ее милое личико, хоть я легко могла бы смотреть на нее, когда знала, что она не видит меня.

Дени так и не увидел Дебокура. Префект ввел его в пустой класс в конце коридора и открыл учебник латыни, чтобы подобрать текст. У префекта были редкие волосы. Когда он наклонился над столом, переворачивая страницу за страницей, Дени заметил, как сквозь волосы у него просвечивает красноватый череп.

— Возьмите вот этот текст, — сказал префект.

В назначенный день приехала мисс Флайт. Бедная старушка вбежала в мою комнату, совершенно позабыв о своем всегдашнем старании держаться чопорно, и с криком, вырвавшимся из глубины души, бросилась мне на шею, твердя: «Дорогая моя Фиц-Джарндис!»; а поцеловала она меня раз двадцать, не меньше.

— Хорошо, святой отец, — сказал Дени.

Префект выпрямился.

— Ах, боже мой! — проговорила она, сунув руку в ридикюль. — Я захватила с собой только документы, дорогая моя Фиц-Джарндис; вы не можете одолжить мне носовой платок?

— И постарайтесь работать. Иначе вы снова придете сюда в следующее воскресенье.

Чарли дала ей платок, и он очень пригодился доброй старушке, — она прижимала его к глазам обеими руками и целых десять минут плакала в три ручья.

— Хорошо, — сказал Дени.

— Что «хорошо»?

— Это от радости, дорогая моя Фиц-Джарндис, — поспешила она объяснить. — Вовсе не от горя. От радости видеть вас по-прежнему здоровой. От радости, что вы оказали мне честь принять меня. Вас, душечка моя, я люблю гораздо больше, чем канцлера. Впрочем, я продолжаю регулярно ходить в суд. Кстати, дорогая моя, насчет платка…

— Хорошо, буду работать, святой отец.

Тут мисс Флайт взглянула на Чарли, которая выходила встречать ее на остановку почтовой кареты. Чарли посмотрела на меня с таким видом, словно ей не хотелось говорить на эту тему.

Префект произнес несколько нечленораздельных слов и степенно удалился. Когда закрылась классная дверь, Дени прислушался, повернется ли ключ в замке. Но префект двери не запер. Дени вздохнул, потянулся и подошел к доске. Там лежал совсем крошечный кусочек мела. Он взял его и нарисовал на черной поверхности мужскую голову. Голова должна была походить на голову префекта. Она не походила, тогда большими буквами над рисунком Дени написал «Гаргантюа». Мел почти весь исписался, и он бросил огрызок в корзинку для мусора. Потом снова посмотрел на свой рисунок.

— Оч-чень правильно! — одобрила мисс Флайт. — Оч-чень тактично. Прекрасно! Чрезвычайно нескромно с млей стороны упоминать об этом, но, дорогая мисс Фиц-Джарндис, боюсь, что я иногда (это между нами, и сами вы не догадались бы) — что я иногда путаюсь, говорю немножко… бессвязно, знаете ли, — и мисс Флайт приложила палец ко лбу. — Только и всего.

— Не блестяще, — раздался голос за его спиной.

Дени не обернулся. Голос принадлежал не префекту. Это был голос ученика. Наверное, Дебокура. Ученик стоял у двери, но Дени не слышал, как он вошел.

— А что же вы хотели сообщить мне? — спросила я с улыбкой, понимая, что ей хочется рассказать что-то. — Вы возбудили мое любопытство, и придется вам удовлетворить его.

— Ты ходишь бесшумно! — отметил Дени, по-прежнему глядя на доску.

— Привычка, — сказал Дебокур.

Мисс Флайт взглянула на Чарли, спрашивая ее совета в этом затруднительном случае, а Чарли проговорила: «Лучше уж скажите, сударыня», чем доставила безмерное удовольствие нашей гостье.

Дени повернулся. Дебокур облокотился на парту, скрестив ноги, руки — в карманах брюк. Его сальные волосы были прилизанные, темная челка падала на лоб. На лице виднелись следы вчерашней драки.

— Какая смышленая девочка, — сказала мисс Флайт, обращаясь ко мне с таинственным видом. — Малышка. Но оч-чень смышленая! Так вот, дорогая моя, это премиленький эпизод. Только и всего. Но, по-моему, он очаровательный. Можете себе представить: от каретной остановки нас провожала одна бедная особа в очень неизящной шляпке…

— Ты что здесь делаешь? — сказал Дени.

— То же, что и ты.

— Наказали?

— Да.

— За вчерашнюю драку?

Дебокур не ответил. Они подошли друг к другу.

— Ну что, старина, — сказал Дени, — теперь ты не сможешь утверждать, что тебя ни разу не били.

Дебокур охотно согласился.

— Это я так тебя отделал? — удивился он.

— Нет, не ты, — сказал Дени, — но глаза — твоя работа.

— Я знаю, я всегда бью в глаза.

— Позвольте вам доложить, мисс, это была Дженни, — вставила Чарли.

Он продолжал улыбаться какой-то тяжелой улыбкой. Наверное, ему трудно было улыбаться с таким опухшим лицом. Но он все-таки улыбался.

— Ну что, — сказал Дени, — пожмем руки?

— Конечно. Теперь можно дружить. После драки всегда начинаешь дружить.

— Вот именно! — подтвердила мисс Флайт сладчайшим голосом. — Дженни. Да-а! И можете себе представить: она сказала вот этой нашей девочке, что в ее коттедж приходила какая-то леди под вуалью, справляться о здоровье моей дорогой Фиц-Джарндис, и эта леди взяла себе на память носовой платой только потому, что он когда-то принадлежал моей прелестной Фиц-Джарндис! Ну, знаете ли, это очень располагает в пользу леди под вуалью!

— Правда, — согласился Дени.

И они пожали друг другу руки.

— Позвольте вам доложить, мисс, — сказала Чарли, на которую я посмотрела с некоторым удивлением. — Дженни говорит, что, когда ее ребеночек умер, вы оставили у нее свой носовой платок, а она убрала его, и он лежал вместе с пеленками и прочими вещицами, какие остались от младенца. Я думаю, позвольте вам доложить, что она сохранила его отчасти потому, что он ваш, мисс, отчасти потому, что им покрыли покойничка.

— Я на четвертом, — сказал Дебокур. — Я был на площадке, когда ты поднимался сюда с попом. Я подождал, пока он спустится, и пришел к тебе.

— Отличная мысль, — сказал Дени.

— Малышка, — прошептала мне мисс Флайт, пошевелив пальцами перед лбом, чтобы выразить этим, как умна Чарли. — Но чрезвычайно смышленая! И объясняет все так толково! Она, душечка, говорит понятней любого адвоката, какого я когда-либо слушала!

Они сели вдвоем за парту, Дебокур достал из кармана монетки и стал подкидывать их на ладони.

— Ты мне не сказал, кто тебя так отделал.

— Я все это помню, Чарли, — сказала я. — И что же?

— Угадай, — сказал Дени.

— Фриц.

— Лучше.

— Так вот, мисс, — продолжала Чарли, — этот самый платок леди и взяла. И Дженни просила вам передать, что не отдала бы его ни за какие деньги, но леди сама взяла его, а взамен оставила сколько-то монет. Дженни ее совсем не знает, мисс, позвольте вам доложить.

— Поп.

— Еще лучше.

— Странно, кто бы это мог быть? — сказала я.

— Лучше, чем поп? Ну, не знаю тогда.

Дени взял монетки и в свою очередь начал играть ими. Они звонко гремели в его ладонях.

— Вы знаете, душечка, — зашептала мисс Флайт, приблизив губы к самому моему уху и принимая в высшей степени таинственный вид, — по моему мнению… только не говорите нашей малышке, — это супруга лорд-канцлера. Ведь он, знаете ли, женат. И как я слышала, она ему житья не дает. Бросает бумаги его милости в огонь, дорогая моя, если он отказывается платить по счетам ее ювелира!

— Так кто ж тебя так разукрасил?

Я тогда не стала гадать, кто эта леди, — просто подумала, что это, вероятно, была Кедди. Кроме того, мне пришлось заняться нашей гостьей, — она совсем закоченела во время поездки и, должно быть, проголодалась, а тут как раз подали обед, и надо было помочь ей, когда она, желая принарядиться, с величайшим удовольствием накинула на плечи жалкий истрепанный шарф и надела штопаные-перештопанные, совсем заношенные перчатки, которые привезла с собой завернутыми в бумагу. Мне пришлось также играть роль хозяйки за обедом, состоявшим из рыбы, жареной курицы, телятины, овощей, пудинга и мадеры, и мне так приятно было видеть, какую радость доставил этот обед старушке, как чинно и церемонно она кушала, что я уже не думала ни о чем другом.

— Столб, — сказал Дени.

— Столб?

Когда мы пообедали и нам подали десерт, красиво сервированный моей милой подругой, которая всегда сама наблюдала за приготовлением всего, что мне подавали, мисс Флайт, очень довольная, принялась болтать так оживленно, что я решила завести разговор о ее жизни, так как она всегда любила говорить о себе. Я начала с того, что спросила ее:

— Ну да. Столб. Ну, фонарь.

— Издеваешься?

— Вы уже много лет ходите в Канцлерский суд, мисс Флайт?

— Вовсе нет, — сказал Дени. — Я со всего маху в него впилился.

— Сильно?

— Шестьдесят в час.

— Ах, много, много, много лет, дорогая моя. Но я ожидаю судебного решения. В ближайшем будущем.

Они вместе засмеялись, и Дени рассказал ему о своем вчерашнем приключении. Дебокур решил, что это очень смешно, и рассказал еще несколько похожих историй.

— Тебе дали перевод? — спросил он, когда Дени возвращал ему монетки.

Но даже в ее надеждах сквозила такая тревога, что я усомнилась, надо ли было говорить об этом. И тут же подумала, что не надо.

— Да, — сказал Дени. — Свинство.

— Нужно сделать?

— Мой отец ждал судебного решения, — продолжала, однако, мисс Флайт. — Мой брат. Моя сестра. Все они ждали судебного решения. И я жду.

— Все они…

— Ну да! Иначе придется торчать здесь и в следующее воскресенье.

— Мерзкая ворона, — произнес Дебокур полузлобным, полунасмешливым голосом. Он спрятал монетки в карман.

— Да-а. Умерли, конечно, дорогая моя, — ответила она.

— Похоже, ты не слишком жалуешь иезуитов, — заметил Дени.

— Иезуиты, не иезуиты — не люблю попов.

— Почему? Ты не католик?

Заметив, что ей хочется продолжать этот разговор, и желая ей угодить, я передумала и решила не избегать его, а поддержать.

— Католик, — сказала Дебокур, — если это так важно.

— Но не любишь священников?

— А не разумней ли было бы, — сказала я, — больше не ждать решения?

— Нет, терпеть не могу недоделанных.

— Недоделанных?

— Правильно, дорогая моя, — быстро подтвердила она, — конечно, разумней.

— Да, тех, кто в постели о чем только не мечтает, а на деле даже боится подрочить. Я называю таких недоделанными.

— Ничего не понимаю, — сказал Дени.

— И никогда больше не ходить в суд?

Он примерно представлял себе, что имеет в виду Дебокур, но все-таки до конца речь его была Дени не ясна. Он перевел взгляд на окно. За ним виднелась часть двора и кусочек серого неба.

— Чего ты не понимаешь? — сказал Дебокур удивленно.

— Ничего. Что значит дрочить?

— И это тоже правильно, — согласилась она. — Когда вечно ждешь того, что никогда не приходит, — это так изматывает, дорогая моя Фиц-Джарндис! Так изматывает, что, верите ли, только кожа да кости остаются!

Смех Дебокура вогнал его в краску. Дебокур потешался над ним и даже не скрывал этого.

— Не знаешь, что это такое?

Она показала мне свою руку, такую тонкую, что смотреть было страшно.

— Ну, не совсем.

Дебокур продолжал смеяться.

— Но, дорогая моя, — продолжала она таинственным тоном. — В суде есть что-то ужасно манящее. Тс! Не говорите об этом нашей малышке, когда она придет. Она может испугаться. Да и немудрено. В суде есть что-то манящее беспощадно. Расстаться с ним нет сил. Так что волей-неволей приходится ждать.

— Забавный ты тип, — сказал он наконец.

— Нельзя же знать все.

Я попыталась разуверить ее. Она терпеливо и с улыбкой выслушала меня, но сейчас же нашла ответ:

— Конечно, но это!.. Ну ладно! Это… это… скажем так, заниматься любовью в одиночку. Ты же не скажешь, что с тобой такого не случается?

Дени молчал. Ему стыдно было признаться Дебокуру, что он боится согрешить.

— Тебе не нравится, что я об этом говорю?

— Да, да, да! Вы так думаете потому, что я путаюсь, говорю немножко бессвязно. Оч-чень нелепо говорить так бессвязно, не правда ли? И оч-чень большая путаница получается. В голове. Я так полагаю. Но, дорогая моя, я ходила туда много лет и заметила. Это все от Жезла и Печати, что лежат на столе.

Дени снова побоялся показаться нелепым. Вчера во время драки он произвел впечатление на Дебокура. Ему не хотелось, чтобы теперь тот взял реванш. Он понимал, что на этом поле у Дебокура всегда будет преимущество, и, отвечая ему, притворился совершенно невозмутимым.

— Мне это не интересно, — сказал он, — вот и все!

— Но что же они могут сделать, как вы думаете? — мягко спросила я.

— Признайся, что дрейфишь. Именно — дрейфишь.

— Ни капельки, — сказал Дени.

— Они притягивают, — ответила мисс Флайт. — Притягивают к себе людей, дорогая моя. Вытягивают из них душевное спокойствие. Вытягивают разум. Красоту. Хорошие качества. Я не раз чувствовала, как даже ночью они вытягивают мой покой. Холодные, блестящие дьяволы!