Саша закусил губы и, сгорая со стыда, выскочил из кабинета.

На другой день на совещании Чертов, обычно немногословный, произнес речь:

— Надо быть бдительными. Нельзя очертя голову лезть в бандитское логово и распускать нюни, увидев крокодиловы слезы преступника. Почему практикант Дорохов попался на удочку воровки? Да потому, что решил, все мы тут черствые, бесчеловечные и только он один такой добренький к нам затесался. Вы, Дорохов, учтите: эта особа мне рассказала, что хотела вас завести в притон, откуда живым бы вам не выкарабкаться, но пожалела. Добавим: или не решилась быть причастной к мокрому делу. Всем нам нужно помнить слова Феликса Эдмундовича Дзержинского, что, доверяя, мы должны проверять. Так же как не имеем права сомневаться в каждом человеке. Вам, Дорохов, повезло второй раз. Хорошо, что Фомин раскусил трюк воровки и, зная, что краденые вещи она сдала в камеру хранения на вокзале, приехал туда раньше ее. Каждому следует помнить, что, прежде чем действовать, нужно думать, а главное — советоваться. Практикантов это особенно касается, а вас, Дорохов, в первую очередь.

ВСТРЕЧА С АРТИСТОМ

Фомин оглядел своего практиканта с ног до головы, словно видел в первый раз, и остался явно недоволен. Пригладил привычным жестом волосы.

— Идем, я тебя приодену, а то вид у тебя неважнецкий, а дело нам предстоит тонкое. Что и как — расскажу на досуге. Думаю, будет у нас времечко обо всем потолковать.

Они вышли из своего кабинета, прошли по коридору управления и остановились возле двери с табличкой:«Посторонним вход воспрещен». Фомин нажал кнопку звонка, и дверь приоткрыл сам начальник секретной части Лысов, полный, пожилой, в милицейской форме с синим ромбом в петлицах. Саша встречался с ним в коридорах, на совещаниях, один раз видел его в городе, хотел подойти, но тот потихоньку показал ему кулак: не подходи, мол. В общем, Саша и его друзья считали Лысова самым загадочным человеком. Начальник секретной части, или, как сокращенно называли его отделение, СЧ, не очень дружелюбно буркнул с порога:

— Что надо?

— К тебе, Толя! — объяснил Фомин и указал на Сашу: — Экипируй моего помощничка получше. Завтра начинаю операцию.

Лысов тяжело вздохнул, словно Фомин требовал от него невозможного, и нехотя пропустил их обоих в дверь. Саша осмотрелся. Кабинет как кабинет, даже еще меньше, чем у них с Фоминым.

Один письменный стол да пяток стульев. В углу прижался к стене старинный мраморный умывальник с большим зеркалом и множеством разных полочек, на которых стояли склянки и коробки. На одной Дорохов прочел: «Грим». К умывальнику было придвинуто обычное парикмахерское кресло. Из кабинета две двери вели в другие комнаты. Одна оказалась открытой, и Саша углядел в глубине пожилого мужчину, который, как только они с Фоминым вошли, сразу же прикрыл дверь. Этого человека Дорохов в уголовном розыске никогда не видел.

Лысов опять сквозь зубы, словно продолжая сердиться, поинтересовался, что нужно Дорохову.

— Все — и получше, — сказал Фомин. — На ноги тоже что-нибудь поищи.

Лысов скрылся за дверью и вскоре появился с шубой, на которой искрился дорогой воротник; откинув полу, показал мех с торчащими, как кисточки, хвостами. Фомин согласно кивнул и велел Саше примерить. Шуба была как раз, точно сшита по его мерке. Лысов вынес еще две круглые коробки, в них оказались шапки, несколько штук. Он выбрал черную каракулевую ушанку, она тоже пришлась впору. Дорохов взглянул в овальное зеркало умывальника и удивился: непривычная дорогая одежда совершенно Изменила его облик. Из зеркала смотрел на Сашу солидный молодой человек, может быть, ученый, ответственный работник или даже дипломат, но никак не практикант уголовного розыска, вчерашний студент. Еще через несколько минут Лысов вручил ему черный бостоновый костюм и посмотрел на валенки Дорохова. Тот, перехватив взгляд, объяснил:

— На ноги мне не надо. У отца есть фетровые бурки, белые, новые, а размер у нас одинаковый.

Фомин остался доволен видом практиканта. И пока оформлялась расписка на одежду, попросил:

— Дай ему, Анатолий, еще и чемодан. Хорошо бы тот, что я брал в командировку.

Когда Фомин и Дорохов уходили, сердитый начальник проворчал вслед:

— После операции вещи немедленно сдай. Да не забудь все хорошенько почистить. Будешь надевать костюм, мой шею.

— А я еще и зубы чищу, — не выдержав, огрызнулся Саша.

В кабинете Фомин приказал:

— Под костюмчик надень белую рубашку и обязательно галстук. Никаких футболок или косовороток. Револьвер без кобуры засунь за пояс, чтобы не было видно. В чемодан положи все, что полагается командированному. Центральную гостиницу знаешь? Вот там в вестибюле завтра в десять утра встретимся. Ты в Красноярске-то бывал?

— Был. В прошлом году, вместе с отцом.

— Вот и отлично. Если кто спросит, скажешь, приехал из Красноярска утренним поездом. А сейчас иди домой. Да нигде не болтайся. Лучше, если тебя в этом виде поменьше народу приметит.

Саша хотел что-то выяснить, но Фомин, закрывая свой стол, еще раз велел:

— Иди, иди. Если в гостинице швейцар или дежурная спросят, чего надо, скажешь, что ждешь своего старшего, меня, значит; мол, ушел за броней на номер. Можешь сказать, что приехал в трест «Баргузинзолото». Это я тебе на всякий случай. В гостинице-то я раньше тебя буду. Смотри не проболтайся, дело нам серьезное поручили. Завтра расскажу обо всем.

На следующий день утром Дорохов в вестибюле гостиницы увидел пять-шесть командированных, томившихся в ожидании свободных мест. Один из них поднялся ему навстречу из большого мягкого кресла. Это был рыжий бородатый мужчина в защитном френче, в синих бриджах и расшитых бисером эвенкийских унтах, рядом на кресло была небрежно брошена отличная меховая доха. Бородач подошел к Саше, взял под руку и голосом Фомина заговорил:

— Броню я получил, а мест пока нет. Номер дадут в течение дня.

Саша сначала растерялся: откуда борода? А потом сообразил, что Фомин не только приоделся, но и успел посидеть в парикмахерском кресле секретной части, потому и оброс курчавой бородой. А Фомин подвел Сашу к стулу, видно специально для него занятому, снял большой кожаный портфель и вежливо предложил присесть. Сказал, что будут ждать представителя из треста, а заодно комнату.

На столике возле дежурной Дорохов заметил стопку затрепанных журналов, взял «Крокодил», «Огонек» и решил было почитать. Но ему не читалось. Лезли в голову мысли об операции. Кто этот преступник? Зачем этот маскарад? Саша взглянул на Фомина, тот развалился в кресле, точно так же, как и остальные ожидающие, и дремал. «Не спит Михаил Николаевич, — решил Саша, — вид делает». И сам устроился поудобнее. Стал ждать. А ждать ему было не привыкать. Ждать приходится постоянно. Раньше он думал, что в уголовном розыске одни погони, а оказалось — сплошное ожидание. Причем часто ждешь на улицах в мороз. Хорошо, если на чердаке или в подвале, а то просто под открытым небом. Ведь их, практикантов, первое время только в засады и посылали. Двое-трое таких, как Саша, и один опытный. Вот меховой магазин они неделю караулили, пока воров не схватили с поличным.

Четвертый месяц пошел, как он нежданно-негаданно расстался с институтом и попал в сыщики. Когда его прикрепили к Фомину, тот пообещал через два-три года сделать из него, Дорохова, настоящего работника уголовного розыска. Тогда Саша подумал: «Если бы остался в институте, то через три года был бы агрономом». Жалел ли он? Пожалуй, нет.

Вдруг Саша увидел, как с верхнего этажа спустился какой-то мужчина в полушубке, валенках с галошами. «Старик, — решил Дорохов, — лет сорок пять, не меньше». И стал наблюдать за ним, стараясь понять, кто он и откуда. Возле дежурной хозяин полушубка поставил на пол фанерный чемодан, бережно из какого-то потайного кармана достал кошелек, вынул деньги, рассчитался и, забрав паспорт, направился к выходу. Сразу же к конторке подошел человек в железнодорожной форме с какими-то непонятными значками в петлицах. Заполнил анкету, подхватил небольшой чемодан и рысцой побежал по лестнице, словно боясь, что кто-то его опередит. Через час или полтора рассчитались две женщины. Они весело смеялись и шутили, видно, радовались, что наконец уезжают. Одна — помоложе — быстро оглядела ожидающих и даже несколько раз взглянула на Сашу. Очередь убавилась еще на двух человек. Через вестибюль гостиничная публика шла в ресторан обедать. Саша представил себе, как там орудуют вилками и ножами, и ему захотелось есть. Утром успел лишь стакан чая выпить. Правда, мать положила в чемодан хлеб и колбасу. Но не расположишься здесь с едой, тем более в таком шикарном костюме. Мать… Вчера, когда он пришел, она чуть не обмерла, увидев его в шубе. И сразу: «Где взял?» Он объяснил, что это обмундирование, а она: «Не ври. Отец всю жизнь в армии, постарше тебя чином, а такого обмундирования не получал». Пока отвертелся, семь потов сошло.

Потом пристал отец. Мало того, что пристал, еще и посоветовал не носить вещи с чужого плеча. Не мог же Саша им сказать, что в уголовном розыске существует специальный гардероб для переодевания сотрудников.

Со второго этажа спустился высокий сухощавый старик в роскошном черном пальто с большим шалевым воротником из серого каракуля, в щегольской шапке пирожком из такого же меха. Пальто было расстегнуто, и из-под него виднелся светлый шарф. В левой руке старик держал небольшой саквояж. Он подошел к конторке как-то по-особому уверенно. Красивым театральным жестом снял шапку и вежливо поклонился дежурной, небрежно кивнув ожидающим. Мягким бархатным баритоном пророкотал, что вынужден внезапно уехать, и попросил счет и документы. Саша смотрел на вальяжного старика и не мог избавиться от мысли, что он его где-то видел. Дежурная выписала квитанцию, незнакомец вытащил из заднего кармана брюк бумажник, положил какую-то купюру перед женщиной, широким жестом отказался от сдачи. Этот жест и поставил все на место. Саша вспомнил кинокартину, что недавно смотрел, и узнал незнакомца. У профессора Полежаева из «Депутата Балтики» были такие же манеры. Сходство просто разительное! Только профессор был чуть постарше и одет беднее… «Артист Черкасов», — догадался Дорохов и стал пристально, внимательно смотреть на артиста. Тот еще раз поклонился дежурной и вышел из гостиницы.

Саша взглянул на Фомина — он торопливо натягивал дошку, шапку и моргнул ему: мол, одевайся.

— Брось чемодан здесь, и за мной.

На улице было холодно и безлюдно. Перед гостиницей стояло несколько извозчиков, а чуть дальше быстро шел актер. Фомин втолкнул Сашу в санки, стоящие в середине извозчичьей вереницы, и что-то сказал кучеру. Застоявшаяся лошадь взяла с места. Когда актеру оставалось шагов двадцать до переулка, они обогнали его, свернули за угол и сразу остановились.

Фомин выскочил на тротуар.

— Миша! Я с тобой, — крикнул ему кучер, сваливаясь с облучка. Сбросил волчью доху, и Саша сразу узнал в нем человека, которого случайно видел накануне в секретной части.

Тот сунул Саше вожжи и побежал за Фоминым. Саша не сразу понял, что происходит, но и не хотел оставаться в стороне.

Накинул вожжи на спинку санок и подбежал к Фомину. Тот объяснял «кучеру»:

— Ты, Федор, иди навстречу, пропусти и страхуй сзади. Мы будем брать.

Едва кучер скрылся за углом, они тоже вышли на перекресток и лицом к лицу столкнулись с «актером», тот сделал было шаг в сторону, но в руках Фомина оказался револьвер.

— Спокойно, Никитский, — тихо и четко произнес Михаил Николаевич. — Дорохов, обыщи его.

Мелькнула мысль: опять он опростоволосился! Хорошо хоть, не поделился своими наблюдениями с дядей Мишей. Он не очень уверенно сделал шаг вперед и увидел, как старик совершенно невозмутимо опустил на тротуар саквояж, мгновенно сбросил перчатки, очень быстро, почти незаметно оглянулся и, увидев «кучера» с пистолетом в руке, улыбнувшись, проворковал:

— Что вы волнуетесь, гражданин Фомин, я же никогда…

Но тот не дал ему закончить, прикрикнул:

— Не шевелиться! Саша! Карманы, быстро!

Дорохов запустил руку в правый карман шикарного пальто и вытащил плоский черный браунинг. Тут уж он окончательно пришел в себя. Переложил пистолет в свой карман и уже уверенно продолжал обыск. Во внутреннем кармане пальто оказался еще один такой же пистолет. «Ничего себе артист! Черкасов! Ну и шляпа я!»

— Посмотри в рукавах и за воротником.

В рукавах ничего не было, а за воротником пальто, там, где крепится вешалка, оказался небольшой финский нож. Он никак не мог его отцепить и поэтому просто вынул из ножен.





— Возьми саквояж, — велел Фомин.

Баульчик был довольно тяжелым. Михаил Николаевич приказал «артисту» идти за угол, где остановились санки. «Кучер» отбросил меховую полость, сначала сел Саша, потом задержанный и рядом с ним Фомин, уже успевший освободиться от бороды. Дорохов заново переживал все происшедшее, представил свою сначала восторженную, а затем растерянную физиономию и еле сдержался, чтобы не рассмеяться. Ему хотелось рассказать Фомину, но тот был молчалив и серьезен, да и не время было для веселых разговоров.

В кабинете Фомина сразу же собралось начальство. Пришел Чертов и его заместитель Иван Иванович Попов. На столе были разложены новенькие браунинги, уже без патронов, и содержимое саквояжа: набор отмычек из легированной стали явно нерусского происхождения и оригинальной конструкции дрель. «Артист» неторопливо повесил пальто на ту же вешалку, где висела одежда Фомина и Дорохова, своя, а не гардеробная — выглядела она куда как скромно рядом с пальто задержанного. Никитский причесался и спокойно уселся на стул. Казалось, что внезапное задержание у него не вызвало ни малейшего огорчения.

Михаил Николаевич начал допрос, а Сашу отправил за прокурором по надзору за милицией. Прокурор, рыхловатый молодой мужчина, не заставил себя ждать. Он пришел в кабинет и, расположившись за столом Дорохова, стал внимательно рассматривать Никитского. Фомин достал из сейфа пачку документов и положил их перед ним, объяснив:

— Краткая характеристика Гриши Международного. За двадцать один год Советской власти он успел получить в общей сложности девяносто лет лишения свободы, из них не отбыл и десятой части. Всего за ним четырнадцать побегов из разных колоний. Кстати, до революции тоже судим несколько раз, кроме того, имел регистрации в сыскных полициях Харбина, Парижа и Варшавы.

Прокурор долго и с интересом перечитывал документы и задал один-единственный, видимо мучивший его, вопрос:

— Как же так, Никитский, вам шестьдесят пять лет, а из них пятьдесят вы воруете. Я понимаю, при царизме вас толкала нужда, бесправие. Ну а теперь-то? Как же вам не стыдно, Никитский?

Вор усмехнулся и снисходительно ответил:

— Знаете, гражданин прокурор, у каждого своя жизненная философия. А впрочем, отвечу вам афоризмом, что пришел на память: «Весь мир театр, все люди артисты, и каждый исполняет свою роль так, как умеет».

…Несколько дней в уголовном розыске только и было разговоров что о Международном. Сашу расспрашивали о подробностях задержания, поздравляли с успехом, хвалили Фомина. Но Михаил Николаевич сказал, что операция провалилась. Весь маскарад был затеян для того, чтобы выявить сообщников Никитского, а он спутал их планы. И сам на первом же допросе объяснил, что интуитивно почувствовал опасность и решил оставить гостиницу. Сожалеет, что не сделал этого накануне.

— Присматривайся внимательно к Никитскому, Александр, — советовал Фомин. — В прежние времена весь преступный мир на таких вот типах и держался. Слава богу, немного их осталось. Сейчас подобный «артист» раз в год попадется, а раньше, до революции, их в каждом крупном городе по пятку, а то и по дюжине обитало. Этот Никитский негодяй высшей марки. В себе уверен, наши законы назубок знает и, надо признать, бесстрашный, бестия, ничего не боится. Хвастать начнет, а ты не перебивай, слушай внимательно. Может, что интересное промелькнет.

ПОСЛЕДНИЙ ИЗ МОГИКАН

Фомин допрашивал рецидивиста целую неделю. И эти допросы совсем не походили на обычные, на которых постоянно присутствовал Дорохов.

С утра, как только Михаил Николаевич приходил на работу, сразу же вызывал из камеры Никитского, и начиналась беседа. Фомин спрашивал, как чувствует себя Международный, хорошо ли спал. Тот вежливо благодарил и просил принести чаю. Саша отправлялся в буфет и возвращался с чайником крепко заваренного чая и бутербродами. Все трое медленно, молча, с наслаждением выпивали по стакану. Никитский закуривал и начинал рассуждать.

— Уничтожила Советская власть, гражданин Фомин, преступный мир. Таких людей загубила, просто ужас. Высокого класса специалисты были, художники в своем деле. Сейчас настоящих жуликов, считайте, и не осталось. Таких, как я, по всей России полсотни не наберется. Да и те затаились по разным углам и боятся на люди выйти. Недавно иду по Москве, возле Сретенских ворот, смотрю, дворник метлой пылит, и что-то мне в нем знакомое почудилось. Уже прошел, да вернулся. Поглядел со стороны и глазам своим не верю — Жора-банкир. Бороду отпустил, усы, сам в яловых сапогах. Вы знаете про нашу последнюю воровскую сходку?

— Та, что на Жигулевских горах была, в тысяча девятьсот двадцать девятом? — припомнил Фомин.

— Вот-вот! Там я с Жорой последний раз виделся. Время уже трудное для нас было, а Жора франтом прикатил: в визитке, в белой манишке, в туфлях лаковых и на каждом пальце кольцо. А камни в кольцах такие, что за любой пару рысаков можно купить. А тут в сапогах, смазанных дегтем. Позор, да и только. Подождал я в сторонке, пока он подмел да прибрался, и за ним следом. Присмотрел, в какую подворотню завернул. Немного погодя подхожу к его апартаментам. На двери надпись: «Дворницкая». Постучал, зашел. Комнатенка маленькая, а обстановка!.. Железная кровать да колченогий стол. На стене шкафчик с алюминиевыми мисками и толстого стекла стаканами. Говорю: «Привет Жоре-банкиру», а он в ответ: «Ошиблись, гражданин Международный, нет уже Жоры-банкира, а есть теперь Жора — советский дворник». Вот так гибнут лучшие люди. Помню, гостил я однажды у «банкира» перед самой мировой войной. У него в Питере, на Мойке, свой домишко о двух этажах был. Со швейцаром, с горничной, поваром — все как у порядочных людей. Он, помню, тогда своей коллекцией севрского фарфора хвастался… А тут ставит на стол миску с селедкой, стаканы и, представляете, бутылку водки. Повертел было ее в руках, да, видно, совесть замучила, убрал, а из-под кровати начатую бутылку коньяку достал. Разговорились. Рассказал Жора, как из Питера едва ноги унес, дружков-товарищей уголовка всех замела и многих к стенке. Ну и ему конец бы был, да вот все бросил и в столице пристроился. Спрашиваю, нет ли дельца доброго на примете. «Почему нет? Есть», — отвечает. Только сам он на дела не ходит и другим не советует. Разве нужда заставит. Пока живет на то, что раньше скопил и с собой прихватить удалось. Со старыми знакомыми не встречается, никуда не ходит, чтобы тем, кто остался, на глаза не попадаться. Сейчас мы все друг друга опасаемся: продадут, если выгода окажется.

Михаил Николаевич налил в свой стакан уже остывший чай, посмотрел стакан на свет, отпил.

— Тебе налить, Григорий Павлович?

— Благодарствую. Хотя плесните немного.

— Все-таки сказал бы мне, Григорий Павлович, зачем в Иркутск пожаловал, да еще с целым арсеналом.

— Проездом, Михаил Николаевич, проездом. Почти два года в вашем городе не был, знакомая у меня тут жила, хотел навестить. Женщина она немолодая, но еще ничего, сами понимаете, не могу же я ее назвать… Побеспокоите хорошего человека, а мне конфуз.

— Ну а пистолеты — ей, что ли, в подарок?

— Нет, Михаил Николаевич, — с усмешкой отвечал Международный, — держал для самообороны. Слышал я, бандитизм вы тут развели, вечером на улице и не пройдешь: грабят прохожих. А на мне шуба приличная. Если бы моя власть, я бы всех грабителей и хулиганов на фонарях вешал. Посудите сами, другой дурак напьется — и в драку, людям настроение портит, кого-то покалечит, а потом его в тюрьму — и срок обеспечен. Ну, я понимаю, украл двадцать — тридцать тысяч. Если и попался, то не обидно. Не нашли — полгода жил бы припеваючи. А у хулигана какая корысть? Или вот о тех, кто на улицах прохожих останавливает. У другого в кошельке, может быть, всего двугривенный, а он его обирает и за эти двадцать копеек срок имеет. Раньше хулиганов и таких крохоборов мы в тюрьме и на нары-то не пускали. На полу, возле параши, их место было.

— Хулиганы и грабители — это, конечно, плохо, — в тон Никитскому отвечал Фомин. — Ловим мы их, стараемся, батюшка Григорий Павлович. А к кому вы-то приехали, сказать все-таки придется.

— Думаю, Михаил Николаевич, не стоит. Пусть человек себе живет спокойно. Сколько нам, старикам, и жить-то осталось? Вот вы, наверное, хотите узнать, где я пистолетиками и инструментом разжился? Это, пожалуй, скажу. Это, как я понимаю, вам надо знать. Ехал я в поезде Москва — Владивосток, ну, конечно, в мягком вагоне, а со мной в купе один молодой человек оказался. Он в ресторан, а я заглянул в его саквояж и вижу, что это добро мне самому пригодится. На первой станции, кажется в Тайшете, вышел я с чемоданчиком, а затем на следующий поезд — и дальше проследовал.

Фомин расхохотался.

— Везет вам, Григорий Павлович: один доброжелатель дело в Иркутске готовит, другой инструмент с оружием подсунул.

— Зря вы смеетесь. Эту историю я вам специально для протокола придумал. Должны же вы задать мне такой вопрос? Должны. Ну и запишите мой ответ, я еще вам и приметы обрисую хозяина саквояжа. Чего другого, уж не обессудьте, не скажу. Ищите, не буду у вас хлеб отнимать. Что касается меня самого, то тут вам легче. За любой неотбытый срок мне гражданин судья за побег еще парочку годочков накинет, и отправлюсь в лагерь. Но сами посудите, какой мне резон сидеть? Чтобы все сроки отбыть, нужно еще две жизни прожить. Вот потеплеет, зазеленеет тайга, и уйду. У меня просто страсть бродить по тайге, жаль, что староват стал.

В пять часов Фомин отправил Международного в камеру.

— Пойдем, Саша, по домам. Отдохнем немного, вечером снова… Ну как тебе этот гусь?

Саша только развел руками, а Фомин, собираясь на перерыв, пообещал:

— Вечером напишем письмо в Москву, в МУР. Пусть они среди дворников поищут этого «банкира». Тоже, наверное, сложа руки не сидит. Самое страшное у этих рецидивистов их философия, уверенность в правоте своей, что ли. Да и в обаянии определенном им не откажешь, могут при желании расположить к себе, особенно молодежь. Мало того, что рецидивисты разлагают людей, но они еще и распространяют профессиональные навыки. Страшные они, Саша, люди. Кстати, приехал к нам этот самый Международный по вызову. Кто-то послал ему телеграмму с приглашением. Хотел я с ним в одной гостинице пожить и найти его приятелей. Но вот, видишь, не удалось. А приехал он, думаю, за стоящим делом. Отмычки видел? Имей в виду этот самый Григорий Павлович ими любой сейф откроет. Только где этот сейф и кто его отыскал, мы с тобой не знаем. Но наверняка дело крупное, не зря с оружием решили идти. Учти, этого самого Никитского два года назад мы здесь, в Иркутске, схватили. Суд его за побег осудил, а зачем он приехал, к кому, так и не дознались. Сейчас ему Иркутск стороной надо объезжать, а он снова здесь. Да с оружием. Думаю, и первый раз он не пустой приезжал. Но тогда я у него ничего не нашел и не дознался, что его к нам притянуло. Говорили мне, что в прошлый раз был у него чемодан, коричневый, кожаный, но, куда он его дел, не узнали. Ладно, пошли, а то уже половина шестого.

В тот же вечер, отправив письмо в Московский уголовный розыск, Фомин вызвал Никитского. Привели его заспанного, и он, потирая руки, прохаживаясь по кабинету, сразу начал балагурить.

— Хорошо, что вызвали, а то я, как от вас вернулся, закусил и на боковую. Еще бы часок поспал, а потом всю ночь бессонницей мучился. — Международный взглянул на Сашу, потом на Фомина. — Может, чайком напоите? Сейчас бы горяченького, да покрепче, а к нему рюмочку коньяку. — Никитский опустился на стул, прикрыл глаза и мечтательно продолжал: — Есть такой божественный напиток «Мартель». Две-три крохотных рюмки — и усталости, тоски как не бывало. Вы вкушали, Михаил Николаевич, когда-нибудь «Мартель»?

— Что вы, Григорий Павлович! Где мне! Я и шустовский-то коньяк только в витринах видел. Но коньяк я вам сейчас не обещаю, а чайком покрепче напою. Организуй, Саша, и бутербродиков прихвати.

За чаем Никитского потянуло на воспоминания, и он рассказывал о своих удачных кражах, словно о каких-то подвигах. Саше даже стало противно слушать. Он смотрел на Фомина и удивлялся, почему тот не оборвет вора, не поставит его на место. А Фомина как подменили. Он был весь внимание, поддакивал, хлопал по плечу Никитского, от избытка чувств потирал руки и вместе с ним весело смеялся над одураченными жуликом простачками. Когда Международный вспомнил, как он перед самой империалистической войной удачно очистил сейф какого-то богача в Брюсселе, Фомин совсем развеселился, даже засмеялся от удовольствия. Потом внезапно спросил:

— Как же вы тут у нас так опростоволосились? Влипли, Григорий Павлович, что называется, ни за понюшку табаку.

— Привычка подвела. Любовь к чистым простыням. Мог бы остановиться в другом месте, но понесла меня нелегкая в гостиницу. Люблю чистоту, уют и ценю покой. Ведь на квартире как? Хозяйку со своими причудами терпи. К ней знакомые зайдут, и ты, хочешь не хочешь, улыбайся, разговаривай. В гостинице другое дело — сам себе хозяин. Но в этот раз мне и там не по себе было. Предчувствие, что ли? Мне бы, глупцу, раз душа болит, за паспортишком-то не заходить. Спуститься бы по черному ходу во двор — и поминай как звали. Сидели бы вы, гражданин Фомин, с помощничком в вестибюле, хотя, откровенно скажу, вас я не признал, да и помощника вашего тоже. В общем, я… — Никитский не договорил. Взял бутерброд и, прихлебывая из стакана, снисходительно взглянул на Фомина.

— Ну и что? Через неделю-вторую нашел бы вас в другом месте.

— Черта с два вы нашли бы меня здесь через две недели. Через две недели гулял бы я по Унтер-ден-Линден или по Монмартру. — Никитский поставил стакан, неожиданно встал, его движение было настолько резким, что Саша тоже вскочил, только Фомин остался спокойно сидеть, прикрыв глаза.

— Так где бы вы гуляли, Григорий Павлович, через пару недель?

— В Одессе по Дерибасовской или в Питере по Невскому, а может быть, в Ростове. Неужели вы думаете, что я остался бы в вашем паршивом городе, если бы унес из гостиницы ноги?

— Хитрите, Никитский, — вздохнул Фомин. — Вряд ли вы от нас бы уехали, ни с кем не повидавшись.

— Кто его знает, гражданин Фомин, — задумавшись, словно что-то вспоминая, проговорил рецидивист. — Может, и задержался бы на пару-тройку дней. Я же вам говорил, любовь у меня к одной даме давняя.

После допроса Фомин и Дорохов вышли на улицу в ночь, в мороз.

— Ты, я вижу, не очень доволен вечерним разговором? — поинтересовался Фомин.

— Гад этот Никитский. Противно на него смотреть, не то что слушать.

— Безусловно. Но, мне думается, именно сегодня он с нами пооткровенничал и сказал куда больше, чем хотел.

— Что же он такого сказал? Я толком не заметил.

— Давай, Саша, по домам. На досуге сам разберешься, не буду тебя сбивать.

Были случаи, когда Фомин на время уходил из управления, а Дорохов оставался с Международным. Никитский просил Фомина не отправлять его в камеру. Правда, Михаил Николаевич всякий раз присылал в помощь Саше Чекулаева или Боровика. Григорий Павлович, мастер на всякие воровские байки, мог говорить часами. Женька с Боровиком слушали его с нескрываемым любопытством, истории преступного мира в дореволюционной России были им в диковинку. Но Саша после урока, преподанного ему воровкой, вел себя настороженно, ожидая и от Никитского любого подвоха. Обычно Международный сидел возле стола Фомина, иногда вставал, чтобы размяться, прохаживался по кабинету, пересаживался на другой стул, а Дорохов исподволь наблюдал. Он заметил, как Никитский почти неуловимым движением, затушив окурок в пепельнице, что-то взял со стола Фомина и сунул в карман. Ребята на это не обратили внимания. Саша судорожно пытался припомнить, что же там лежало. Перед уходом Фомин всегда убирал документы в сейф. Ручки с перьями были на месте. А вот карандаша не оказалось. Зачем Никитскому понадобился карандаш? Саша хотел обыскать преступника, но потом раздумал. Едва появился Фомин, он вызвал его из кабинета и рассказал о карандаше. Фомин велел зайти к Попову и доложить ему об этом, а сам решил продолжать разговор с преступником и не подавать виду, что его выходку заметили.

Иван Иванович выслушал Сашу и тут же спросил:

— Ты-то как считаешь, зачем этому типу карандаш?

— Видно, письмо кому-то хочет написать.

— Письмо вряд ли, а вот записку наверняка. Только через кого же он решил ее передать? Это интересно. А ну пойдем.

Они спустились на первый этаж в дежурную часть, а оттуда вышли во двор и направились к камерам предварительного заключения. Начальнику КПЗ Попов приказал проводить его в камеру Никитского. Она оказалась последней по коридору, небольшая, с одним топчаном и маленьким столиком, над которым почти под потолком было забранное решеткой окно с двойной рамой.

Попов сел на топчан, внимательно осмотрелся, спросил у начальника КПЗ, через кого, по его мнению, мог попытаться передать записку Никитский. Начальник КПЗ, пожилой, седоватый мужчина с большими залысинами на лбу, в милицейской форме с тремя кубиками в петлицах, прикрыл в камеру дверь и шепотом, словно их могли подслушать, стал рассказывать, что в соседней камере сидит вор-рецидивист, арестованный на этот раз за драку. Возвращаясь с прогулки или с допроса, он неоднократно подходил к камере Никитского, через волчок в двери с ним разговаривал и передавал ему папиросы. Попов поинтересовался, кто ведет дело этого арестованного, и, узнав, что уполномоченный Шеметов, велел начальнику КПЗ обо всем молчать. Вернувшись к себе, Попов приказал Саше остаться у него в кабинете и вызвал Шеметова. Саша знал, что этот солидный, уже в возрасте под стать Фомину, работник был ранен в перестрелке с преступниками, лежал в больнице и совсем недавно вернулся в управление. Шеметов рассказал весьма сентиментальную историю. У рецидивиста очень добрая и порядочная жена, старавшаяся изо всех сил отвратить мужа от новых преступлений. Она оберегала его от старых знакомых, одного никуда не отпускала. Устроила на работу к себе в цех на завод имени Кирова. Но однажды старые дружки мужа ее оскорбили, а тот их за это избил, да так, что оба лежат в больнице.

— Была у меня эта женщина, — докладывал Шеметов, — места себе не находит, ругает шпану и всякое жулье на чем свет стоит. Просит свидания с мужем.

— Когда она будет у тебя?

— После работы, Иван Иванович. Как кончится первая смена, так и придет.

— Приведи ее ко мне, Шеметов. Сам с ней поговорю. А ты, Дорохов, иди к себе да скажи Фомину, чтобы зашел. Смотри Никитскому и виду не подавай, что заметил, как он карандаш смахнул. Тут надо все по-тихому.



— Любовь, говоришь? Любовь хорошо, просто отлично. — Фомин говорил резко, зло и явно не скрывал своего пренебрежения к Никитскому. На возвращение практиканта не обратил внимания. — Только думается мне, Григорий Павлович, никого ты сроду не любил. Кроме самого себя, разумеется.

— Как знать, как знать, — усмехнулся Никитский.

— Найдем мы твоих друзей-приятелей — и вся любовь.

— И не старайтесь, гражданин Фомин. При большом беспокойстве — пустые хлопоты. В позапрошлом году, когда меня схватили, вы тоже все приставали: «Зачем приехал? К кому?» Пол-Иркутска, наверное, избегали, а толку? В суд-то я за побег пошел. Мнится мне, и в этот раз так же будет.

— Не надейтесь, Григорий Павлович, на этот раз во всех твоих делах разберемся. Сам расскажешь.

— Ничего я вам не скажу, гражданин хороший. Бить меня или, упаси бог, пытать вы не будете. Закон меня оберегает. Это в полиции, при царе, били, да и то мелкоту, сявок разных. А нас не трогали. Сами посудите, как было нас не беречь? С каждого дела господину полицейскому начальнику я преподносил двадцать процентов. Возьму полсотенки тысчонок, десять в пакет с розовой ленточкой… и лично из рук в руки. Какой же резон полицейскому такой заработок терять? Вот и берегли, словно курочку, что золотые яички несет. Вы ведь у меня, гражданин Фомин, двадцать процентов не возьмете? А двадцать пять? Пусть выйдет ваш юный помощник. Я одно предложение хочу сделать.

Дорохов встал. И раньше Фомину приходилось разговаривать с кем-то наедине. В таких случаях Михаил Николаевич подавал ему, Саше, знак — и он выходил. Сейчас Фомин никакого знака ему не подал. Он слушал Никитского как бы вполуха. Сидел за столом, подперев рукой щеку, и чертил что-то на бумаге. Саша постоял и снова опустился на стул.

— В царское время я вас обоих купил бы и продал, — входил в раж старый вор. — А сейчас знаю, не возьмете и третью часть, и половину с моего дела. Вам надо все. И не себе, а чтобы вернуть, как вы говорите, народу. — Никитский криво усмехнулся: — Глупцы, фантазеры.

Неожиданно он остыл, обмяк, махнул рукой и отвернулся.

В РАЗВЕДКУ

…Через два дня Фомин задолго до полуночи прогнал Сашу из управления:

— Иди домой да хорошенько отоспись перед дальней дорогой.

Дорохов вышел через двор, черным ходом, чтобы не попасться на глаза ребятам. На улице поднял воротник изрядно поношенного полушубка, надвинул на глаза потертую, видавшую виды шапку. Шел и насвистывал про веселый ветер. Мелодия рвалась из груди, хотелось петь в полный голос. Ему, Сашке, наконец поручили настоящее дело! Это вам не повесточку отнести или бумажки подшить…

Старый циник, выхоленный мерзавец, господин Международный будет разоблачен им, комсомольцем Дороховым.

«Не беспокойтесь, Михаил Николаевич, мы тоже кое-что умеем и сработаем в лучшем виде, — хвастливо думал о себе Саша. — Да, а выдержки дяде Мише не занимать. И как он только выносит все эти бредни старого болтуна? Да еще чайком поит и спичку зажженную к папиросе подносит. Тьфу!»

Пришел домой он рано, и мать еще не спала. Увидев сына, она только руками всплеснула:

— Опять вырядился? Прошлый раз пришел как нэпман, а сейчас босяком. Увидят соседи, со стыда умру. Иди-ка сюда, отец, посмотри на нашего сыночка. Ты эту рванину зачем нацепил? Хоть посмотрел ее как следует? Там, поди, вши кишат. Снимай все немедленно, узлом свяжи и у порога брось. — Мать не могла успокоиться. — Надо же, Пинкертон! В лохмотьях…

Дорохов-старший молча наблюдал, как сын снял старенький полушубок, неопределенного цвета свитер, а когда Саша, стягивая валенки, вытащил из-за голенища финку, прикрикнул на мать, чтобы та замолчала.

— В разведку, что ли?

— Вроде этого, батя!

— Наган не дали?

— Нет. Нельзя, говорят.

— Когда уйдешь?

— Завтра. Утром. В пять часов встану. — Саша улыбнулся матери: — А одежонка чистая, не волнуйся, у нас грязную не держат.

Утром Дорохов-старший разбудил сына:

— Вставай, уже пора. Иди, я там тебе яичницу с салом изжарил и чай вскипятил. В дорогу кусок сала и хлеб завернул. Заодно ножик твой по бруску потер и на ремне поправил. Сталь ничего. Можно бриться.

Саша был тронут отцовской заботой. Он хотел было рассказать отцу о своем задании, но раздумал. Конечно, тот никому не скажет, но зачем его зря волновать?

Провожая сына, Дорохов-старший спросил:

— Когда ждать-то?

— Не знаю. Если ничего не выйдет, вернусь скоро, если повезет, придется задержаться.

— Ну, как говорили в старину, путем тебе, дорогою.

— И тебе по той же, — откликнулся Саша, закрывая дверь.

На тракте он простоял недолго. Шофер новенького ЗИС-5 сам заметил Сашу и открыл дверцу, а когда узнал, что тот едет до самого прииска, даже обрадовался.

— Не люблю по дороге попутчиков менять. Если до конца — пожалуйста. Деньги за проезд не надо, но на месте поможешь разгрузиться. Идет?

Тронув машину, шофер сразу же запел песню про Чуйский тракт, про Марусю, которая ездила за рулем «форда», и про зеленый АМО, что прародитель ЗИСа.

— Понимаешь, привык в пути петь или разговаривать. Иначе заснешь. Дорога длинная, а я на ней почти все ухабы да колдобины знаю, вот и кидает в дремоту. Раньше на полуторке ездил. На той не вздремнешь: старая, того и гляди развалится, а сейчас не машина, а сказка. ЗИС-5 — король дорог. Представляешь, на базу прислали три штуки. Переполох поднялся. Кому давать? Собрание устроили. Одни говорят, нужно жребий тянуть, а потом решили передать ЗИСы ударникам.

Но на прииск приехали глухой ночью, по дороге встречались заносы, и Саша с шофером брались за лопаты. Они загнали машину на территорию продуктовых складов, под охрану сторожей, а сами пошли в дом приезжих немного вздремнуть. Утром закусили остатками домашних запасов и принялись за разгрузку. Перетаскали мешки с крупой, мукой и сахаром.

— Спасибо, что помог, — пожал Сашину руку шофер. — Если надумаешь возвращаться в Иркутск, ищи меня в приисковом управлении, я там буду груз получать. Может, обратно вместе и махнем.

— Не знаю, успею ли. Родню надо отыскать, пока то да се…

Прощаясь, Саша искренне пожалел, что не мог назвать свою настоящую фамилию и имя этому симпатичному шоферу.

У женщины, охранявшей склады, он расспросил, как отыскать чайную, и та, выйдя из сторожки, показала крышу длинного, похожего на барак дома, видневшегося в центре поселка.

— Ты, сынок, заходи с той, дальней стороны, — объясняла женщина, — где елка растет. С этой-то у них вход в кухню, а с той — в залу. Только зачем тебе чайная? Неужто водку с утра пьешь? Шел бы в приисковую столовую, там сытно кормят, да и подешевле. Правда, выпивохам она не по нутру, нет в столовке этой проклятущей водки.

— Спасибо, мамаша, а насчет водки, — замялся Саша, — не пью я. Совсем не пью.

Чайную он нашел на небольшом пригорке, под разлапистой огромной елью, в рубленом доме. На вывеске местный живописец изобразил огромный самовар, из трубы его, как из паровоза, поднимался толстый столб дыма. Рядом с самоваром — аляповатые чашки и огромный каравай. На пороге Саша задержался, словно собираясь с духом. В маленькой прихожей на стенке были прибиты вешалки. На двух деревянных колках уже висели полушубок и дошка из какого-то лохматого меха. Саша повесил полушубок, под медным рукомойником сполоснул руки, причесал свои вихры и направился к двери в зал, прикрытой портьерой. Откинув плотную ткань, почти столкнулся с огромным медведем, поднявшимся на дыбы. Саша понял, что это чучело, но все-таки от неожиданности отшатнулся. Медведь был как живой, одну лапу он протянул, словно для приветствия, а в другой держал фанерку с надписью:


«Добро пожаловать».


«С фантазией работники в этой чайной», — подумал Саша и осмотрелся.

На стенах висели чучела: на сосновом сучке расправил крылья глухарь, чуть дальше сидел ястреб-тетеревятник, а на другой стене на обрубке лиственницы разлеглась рысь. С потолка на металлических крючках спускались шесть больших керосиновых ламп. В зале было тепло, чисто. Десяток столиков, покрытых пестрой клеенкой, были свободными. Только в углу за столом расположились двое мужчин. Стойка, уставленная тарелками с закуской, тянулась в полстены. За ней в двух высоких резных буфетах красовалась целая выставка бутылок с разноцветными этикетками. В середине зала под чучелом рыси возвышалась крохотная эстрада. На ней едва ли могло разместиться больше двух человек. «На стенку бы плакат: «Не стреляйте в баяниста» — и получится совсем как у Джека Лондона в клондайкских салунах», — подумал Саша, располагаясь за столиком поближе к буфету. В меню, написанном карандашом, значилось много блюд, и почти все из местных продуктов: рагу из дикой козлятины, котлеты из медвежатины и еще что-то в этом роде. Видно, чайную обеспечивают охотники. Саша решил, что возьмет расколотку из ленка, соленые рыжики и котлеты. К нему чинно подошла степенная немолодая женщина в белых, расшитых красными узорами поярковых валенках и в платке, похожем на русский кокошник. Приняв заказ, она спросила, что будет молодой человек пить. Узнав, что требуется только чайник чая, усмехнулась:

— А может, к грибкам и расколотке все-таки стопку подать? Не хочешь? Ну, хозяин барин.

Официантка подошла к буфету, постучала вилкой по тарелке, и к стойке вышла буфетчица. Ей было лет под сорок, а может, и меньше, высокая, стройная, белое приятное лицо и черные, гладко причесанные волосы, разделенные на ровный пробор, аккуратно заплетенные и уложенные на затылке. В ушах поблескивали серьги, а на пальцах красовались золотые перстни.



— Выпиши мне, Анна, заказ, — попросила официантка.

«Повезло! Та самая!» — решил Саша и стал всматриваться в буфетчицу, а она, не обратив внимания на нового посетителя, перед зеркалом, вставленным в одну из дверок буфета, поправила воротник белой кофточки, небрежно повела плечом, чтобы удобнее легла на спине большая пуховая шаль, и снова скрылась за дверью.

Официантка быстро принесла заказ, пододвинула тарелку с разогретым калачом. Саша ел и поглядывал на буфет. Анна дважды выходила к стойке, что-то доставала из ящиков, принесла какую-то коробку, потом, усевшись на табуретку, стала писать, изредка щелкая счетами. Мужчины закончили трапезу и ушли, а Саша, отпив несколько глотков чая, прямо со стаканом в руках отправился к буфету.

— Нюра! У меня дело до Хозяина.

Женщина медленно, словно нехотя, оторвалась от работы, спокойно и холодно оглядела Сашку.

— А ты с какой бригады? Что-то я тебя раньше здесь не видела.

— Не из бригады я. Из Иркутска, записку ему привез.

— От кого? Давай сюда.

— Понимаешь, велено отдать самому в собственные руки. — Саша спиной почувствовал, что в зале появились посетители, и буфетчица заторопилась.

— Ступай допивай чай. Жди. Как только освобожусь, иди за мной вон в ту дверь. Там поговорим.

Волнуясь, но сохраняя внешнее спокойствие, Саша вернулся за столик, налил себе из чайника еще стакан и стал во все глаза глядеть на буфетчицу, но та его и не замечала. Вдруг она пальцем поманила официантку и что-то зашептала ей на ухо. В знак согласия официантка кивала и несколько раз взглянула в сторону Сашки. Лицо буфетчицы заметно посуровело. Она взяла из-под прилавка черную клеенчатую сумку и ушла в дверь, ведущую на кухню. Минут двадцать, а то и полчаса ее не было, и официантка сама заходила за буфетную стойку, разливала для посетителей водку, брала тарелки с закусками.

«Убежала куда-то, — сообразил Саша. — Предупредить Хозяина или еще кого-нибудь».

Буфетчица вернулась вся разрумянившаяся, точно и впрямь прошлась по морозу. Стрельнула глазами в Сашу, и тот, опасаясь на этот раз встретиться с ней взглядом, опустил голову. Ему стало не по себе. Вокруг него явно что-то затевалось. Вспомнив советы Фомина и Попова, нащупал под столом в валенке рукоятку ножа.

— Может, вам еще что подать? — подошла к нему официантка.

Но он отказался, рассчитался за обед — отдал целых полтора рубля, подумал и прибавил пятнадцать копеек — на чай. Как только официантка отошла, Анна незаметно кивнула ему, и Саша направился за ней следом. За дверью оказалась небольшая кладовая. В одной стороне были расставлены ящики с бутылками, в другой — на полках лежали какие-то коробки. Между ними стоял стол, и на нем зажженная керосиновая лампа.

— Где письмо? — глядя ему в глаза, спросила буфетчица. — Давай сюда.

— Велели отдать самому Хозяину, — упрямо повторил Саша.

— Нет его в поселке. Сейчас к нему бегала. И когда вернется — не знаю. Может, завтра, а может, через неделю или через две. Давай я передам.

— Как же я тебе-то отдам, когда дядя Гриша велел самому в руки.

— Чей дядя? Твой? — насторожилась буфетчица.

— Нет, Международный.

— Что это за Международный? Где ты его видел? — не скрывая любопытства, спросила женщина.

— Где же мне его видеть? В уголовке сидит.

— Как сидит? За что?

— Не знаю. Верка ходила к Резаному, к мужу, значит, на свидание, а тот передал ей записку, говорит, дядя Гриша велел отвезти и через тебя передать Хозяину.

— Верка-то тебя как нашла?

— Да сестра она мне, живем вместе.

— Давай записку-то, — строгим тоном потребовала буфетчица.

— А ты не врешь, что самого нет?

— Говорят тебе, что уехал и когда вернется — не знаю. В тайгу отправился по бригадам.

— Что же мне тут, полмесяца торчать? — возмутился Сашка.

— Давай и проваливай. Хозяин вернется, приедет в Иркутск сам или кого пошлет.

— Ладно. — Саша достал из кармана ватных брюк сложенную пачкой газету, развернул ее и вытащил исписанный мелким почерком листок. — Вот, передачу просит, а дальше не разобрал. — И Саша вручил буфетчице послание.

Она, не читая, подсунула листок под какой-то ящик на полке. Взяла со стола бумагу и карандаш.

— Напиши, как найти тебя в Иркутске, фамилию, адрес. Может, через твою Верку сам-то передачу этому Грише и отправит.

— Раз взяла записку, деньги давай, — со всей грубостью, на которую оказался способен, заявил Саша.

— Какие деньги? — вскинула брови женщина.

— Как какие? Дядя Гриша Резаному посулил, что Хозяин за записку полсотни отвалит. Зря я сюда по морозу тащился, что ли?

— Ладно, подожди. — Анна вышла и вскоре вернулась с бутылкой водки и стаканом. Вынула из кармана фартука три червонца. — Держи! С тебя и тридцатки хватит. — Хозяин-то, может, и поболе отвалил бы, да где его сыскать. А вот стакан на дорожку налей. Посошок и за знакомство.

Не выпить было нельзя, а водки Дорохову страсть как не хотелось, и он решился на новую грубость. Спрятав деньги, взял со стола бутылку, встряхнул ее и, не распечатывая, опустил в карман.

— Хорошая ты баба, Нюра. Прямо жаль уезжать. За твое здоровье эту водяру всю дорогу буду сосать.

— Куда же ты в ночь-то?

— Найду попутную машину — и домой. Нечего мне тут у вас прохлаждаться.

На улице стемнело, крепчал мороз. И днем-то было мало народу, а к вечеру и совсем стало безлюдно. Дорохов пришел к продуктовым складам, потом к постоялому двору, снова вернулся в центр, к приисковому управлению, но ни одной машины не встретил. Симпатичный шофер с новеньким ЗИСом, наверное, уже укатил. Возвращаясь к постоялому двору, Саша услышал за собой шаги. Ему показалось, что человек осторожно крадется, стараясь, чтобы снег под ногами не скрипел. Саша остановился, оглянулся, но никого не увидел. Однако и скрип прекратился. Померещилось, что ли? Едва Дорохов тронулся дальше, сразу же услышал те же осторожные шаги. В темноте, на неосвещенных проулках, преследователю легко удавалось спрятаться, Прижался к темному забору, и все. Кто же это следит? Как проверить? Может, Хозяин? Стало зябко и неуютно.

Сунув в левый рукав финку, Саша пошел быстрее. Сзади снова послышались теперь уже торопливые шаги. Дорохов побежал, свернул за угол и остановился, прижавшись к тесовому забору. Когда шаги приблизились почти вплотную, он вышел навстречу и лицом к лицу столкнулся с женщиной. Та громко ойкнула и отскочила в сторону.

— Ну и напугал ты меня! — открывая лицо, закутанное шалью, проговорила женщина, в которой он тотчас признал официантку чайной. — Бегаю по поселку, ищу тебя, а ты мотаешься, как гуран по тайге. Увидела возле конторы и никак не догоню.

«Врет, — подумал Саша. Он же явно слышал, как официантка останавливалась, когда он замедлял шаги. — Следила. Интересно, зачем?»

— Чего это ты меня вдруг искать начала?

— Да Нюша наша, буфетчица, у которой ты про своего дядю спрашивал, говорит: «Парень вроде хороший, родственника не нашел, уехать не сможет. Машину в ночь где найдет? Разыщи его, да пускай у тебя и переночует».

Дорохов хотел отказаться, а потом решил выяснить, что кроется за этим приглашением.

— Да ты не бойся. Дом у меня семейный, люди мы порядочные, идем. Пельмешками побалую.

На краю поселка, как казачья крепость, стоял большой рубленый пятистенок, обнесенный тыном в сажень высоты. Лиственницы в обхват, расколотые пополам, были стоя врыты в землю, одна к одной. Остро затесанный верх образовал по забору грозную зубчатую ленту.

«Не дай бог лезть через эту загородку. Напорешься, и конец», — подумал Саша, заходя во двор.

В избе оказалось людно. Женщину встречали радостно и суетливо, старуха мать или свекровь кинулась раздувать огонь в печи. Девушка лет пятнадцати помогла раздеться, из-за занавески выглянул парень ростом с Сашу, но помоложе. Хозяйка от порога объявила, что привела человека переночевать, чтобы на заезжем дворе не валялся. Как только Саша разделся, провела его в залу, велела детям занимать гостя, сама с бабкой стала собирать ужин.

Вошедший парень застенчиво сунул жесткую негнущуюся ладошку Дорохову и назвался Кешкой, появилась девчушка, любопытно осмотрела гостя и сказала, что ее зовут Лена. Саша задал несколько вежливых вопросов о прииске, погоде, охоте, но ответы слушал рассеянно. Его мучило другое: зачем официантка затащила его к себе домой? Не могла же она вот просто так бегать в темноте по поселку, невесть где искать его только ради того, чтобы накормить пельменями и устроить на ночлег в теплой и чистой избе? Почему буфетчица сказала ей, что он, Саша, разыскивает дядю? Может, придет сам Хозяин или встретит его где-нибудь и с этой целью и затащили его сюда… Пришел к одному выводу: им заинтересовались. Записка Международного была явной неожиданностью, и от него хотят подробностей. А может, ему устроят проверку? Ну, к проверке он готов. Вместе с дядей Мишей они перебрали все возможные варианты разговора с Хозяином. Все? Нет, пожалуй, ночлега в семейном доме, и, судя по парню и девушке, вполне порядочном, они все-таки не предвидели.

— А где отец-то? — спросил Саша у парня.

— Батя в тайге. До рождества белковали вместе, а сейчас один ушел за сохатыми…

Парень понравился Дорохову. Здоровенный, неуклюжий и очень застенчивый, открытое мальчишеское лицо и мягкие белые волосы, коротко остриженные под скобку…

— Ну и как нонче белка? — в тон парню поинтересовался Саша.

— Нормально. Батя добыл поболе трех сотен, да я около двух. Он с мелкашкой белковал, а у меня берданка. Разве с винтовкой ее сравнишь?

Кешка встал, вышел в боковушку, вернулся со стареньким дробовиком и передал ружье гостю. Саша со знанием дела осмотрел берданку, изготовленную еще в прошлом веке.

Лена слушала мужские разговоры и все порывалась о чем-то спросить. Выждав паузу в рассказе брата, тронула Сашу за плечо:

— Вы не знаете, как принимают в Иркутске в техникум? Летом семилетку закончу, хочу в медицинский поступить. В техникуме, наверное, общежитие есть… А Иркутск большой? Народу, говорят, там тьма-тьмущая.

Рассказать девушке об Иркутске Саше не удалось. Мать велела ей накрывать на стол, а Кешка все не унимался:

— Мне все-таки карабин больше по душе. У нас тут есть один охотник — Кирьяном зовут, он в прошлом году купил себе карабин, хорошо добывает зверя. Но батю все равно обстрелять не может… Ты в чайной был? — внезапно спросил он Сашу.

— Был.

— Медведя возле дверей видел?

— Видел.

— Так это его Кирьян из карабина завалил. Сам и чучело сладил и Анне Егоровне за две бутылки зеленого вина отдал.

— Что же так дешево? — удивился Саша.

— Вроде как подарок, а Егоровна женщина сурьезная, за так не взяла. Глухарь там, рысь — тоже его работа. Стрелок этот Кирьян стоящий. Только до бати далеко… — с гордостью заключил парень.

— Чего же ты с батей не ушел в тайгу?

— Не взял. — В голосе Кешки звучало сожаление. — Говорит, хватит на семью одного охотника.

— Конечно, хватит, — поддержала мать, появившаяся с большой миской соленых грибов и с тарелкой сала. — Ленка, поставь на стол лафитнички, под пельмени-то не грех… Да принеси отцовскую настойку, ту, что в черной бутылке, мамане вроде как нездоровится, а полынная от всех болезней.

— Кеша, мамку-то как величают? — потихоньку спросил Саша.

— А ты чего же сам не спросил? Олимпиада Никоновна. Да ты ее просто Никоновной зови. Так вот, не пустил меня в охоту отец и золотишко мыть не велел. Золото, говорит, много людей загубило. Велит техникой заниматься. Да мне все одно скоро в солдаты идти, а из армии вернусь — в тайгу подамся. Тогда меня никто от охоты не отобьет.

Пришла из кухни старушка лет под семьдесят, принесла миску с вареной сохатиной. Саша понял, что принимают его по первому разряду. Он вышел в сени, отыскал свой полушубок и вытащил бутылку водки, что взял у буфетчицы. Хозяйка внесла огромную дымящуюся кастрюлю с пельменями, и все уселись за стол. Хозяйка разлила по рюмкам водку, предложила Саше настойку, но тот отказался, и тогда темную густую жидкость налили бабушке. Не обошла мать и дочку: и ей плеснула в рюмку.

— Мне просто неудобно, Олимпиада Никоновна, сколько я вам хлопот доставил. Из-за меня такой стол накрыли.

— Почему для тебя? — искренне удивилась хозяйка. — Нам-то тоже ужинать надо. Я в той чайной и куска в рот не возьму: все не по мне, а дома люблю вот так поесть. Провиант, слава богу, свой, не купленный. Ты вот попробуй-ка пельмешки-то. В подклети еще полкуля висит. Неделю стряпали. Мои охотники в тайгу без пельмешек зимой не ходят. А ты говоришь: для тебя.

Пельмени и верно оказались — пальчики оближешь. Сочные, духовитые, с привкусом брусничника, голубицы и какого-то знакомого таежного запаха.

Сашке было хорошо в этой гостеприимной семье. И лишь мысль о том, что от Олимпиады или ее мужа какая-то нить тянется к Международному, не давала покоя. Не хотелось связывать этих вроде бы славных людей с отъявленным преступником. Но что-то ведь их объединяет? Он несколько раз пытался перевести разговор на чайную, даже прямо спросил у хозяйки про Анну, но та просто-напросто отмахнулась. После сытного ужина и чаепития Сашу уложили спать здесь же в зале на широкой лавке. Хозяйка разостлала огромную волчью шубу, положила подушку, забрала Сашины валенки посушить и пожелала спокойной ночи. Но ему не спалось. «Кто Анна? Кто такая на самом деле Олимпиада? Зачем привела она его в свой дом?» Саша прислушивался к шорохам, вертелся, вставал, снова ложился. Постепенно сон начал его одолевать, как вдруг в тишине отчетливо послышался скрип половиц, застонала неладно расклиненная доска. Саша хотел вскочить, спросить, кто это бродит, но заметил в дверях длинную белую женскую рубашку. «Хозяйка, — решил он, — что же ей нужно?» И тут же нашел успокоительный ответ: «Мало ли что может понадобиться человеку в собственном доме, даже ночью» — и притворился спящим. Между тем женщина постояла в дверях, прислушалась, вошла в комнату и потихоньку подошла к табуретке, взяла в охапку сложенную одежду гостя и так же крадучись вышла на кухню, откуда в коридор пробивалась полоска света.

«Что это она задумала? Может, захотела посмотреть, нет ли в моей одежонке насекомых?» Теперь уже Саша не мог спокойно лежать. Он поднялся и, осторожно ступая, прижимаясь к стене, чтобы не заскрипели половицы, приблизился к кухонной двери. Ему было хорошо видно, как Олимпиада Никоновна возле стола в свете прикрученной керосиновой лампы осматривала содержимое его карманов. Едва улегся на свою постель, как снова услышал шаги. Хозяйка так же тихо постояла в дверях и уже более уверенно вошла в комнату и положила все вещи на прежнее место.

«Ладно, хоть нож сунул под лавку. Хорош был бы я, если бы финка оказалась в кармане…»

Что же она все-таки искала? Как ни странно, но ни страха, ни тревоги Саша не испытывал. Видно, Анна велела его не только приютить, но и проверить. Значит, все они тут заодно с Хозяином. Усталость взяла верх, и он заснул.

Когда Саша открыл глаза, за окнами, покрытыми морозными узорами, было солнечно.

Первым делом он мысленно поблагодарил дядю Мишу, который накануне отъезда потребовал у Сашки наган и удостоверение личности.

— Давай, давай, — говорил Фомин, — прихватишь с собой по глупости и сгоришь синим пламенем. Нам с тобой это ни к чему.

«Все-таки, что ей было надо? — думал Саша. — Деньги целы, да и сколько их? Своих меньше десятки, плюс три червонца, что вытребовал у Анны. Анна… Как бы разузнать о ней побольше?»

Умывшись, Саша пожелал доброго здоровья Никоновне и старушке, расположившимся на кухне у самовара.

— Иди чай пить, парень, — пригласила старуха, — наши-то уже убегли: одна в школу, другой в мастерские.

— Сначала сохатинки отведай да вот рюмку прими, — предложила хозяйка.

«Ночью все карманы перетрясла, а сегодня снова спаивает», — раздраженно подумал Саша и отказался.

— Пожевать чего-нибудь — другое дело, а водки не хочу.

— Еще вечор приметила, что к спиртному ты не сильно охоч, — уважительно отметила старуха, а Никоновна промолчала, вроде и ни к чему ей.

За чаем Дорохов рискнул:

— Скажите, Олимпиада Никоновна, а сколько лет вашей буфетчице? Тридцать наберется?

Обе — и старая, и молодая — вмиг рассмеялись.

— Глаз у тебя, милок, не зоркий. Вот скажу Анне, что ты в нее втрескался, пусть радуется. Ей уже за сорок, она тебе в матери годится. К ней ты не примажешься, она у нас, как монашка, одна, мужчин не жалует. К ней тут наш приисковый инженер сватался, а она ему от ворот поворот. Есть один охотник, одинокий, до сих пор по ней сохнет, а Нюрка и в дом его не пускает. Сколько лет живет здесь, а все одна, все с книжками, только с учительницей дружбу водит. Строгая женщина, а ты туда же…

— Что вы, Олимпиада Никоновна, я ведь просто так.

— Ты лучше скажи, зачем приехал и какого дядю разыскивал? — Олимпиада искоса взглянула на Сашу. — Я ведь тут всех от мала до велика знаю.

«Интересно, — подумал Саша. — Дядю выдумала Анна, а Никоновна спрашивает всерьез. Выходит, буфетчица ей не сказала про записку? Нужно как-то выпутаться».

— Ну, Никоновна, ты чисто прокурор, все тебе скажи… Давай-ка лучше карандаш и бумагу, я тебе свой адресок оставлю. Будешь в Иркутске, погостюешь. — И так же, как в чайной, написал адрес той самой Веры, за брата которой себя выдавал.

— Некогда мне по Иркутскам-то ездить, — вздохнула женщина. — Может, соберусь к пасхе, тогда загляну.