— И что, эта матушка Ден, которая заправляет духовной жизнью Тета-Мью, она... она материальное существо?
Рут сделала изумленное лицо.
— Вы что, не верите? Не верите в матушку Ден?
— Нет — сказал он и решительно мотнул головой.
— Тогда зачем же вы пришли сюда?
— Зачем? Потому что хочу написать объективную статью о вашей коммуне. Добраться до ответа на вопрос, отчего она становится все более и более популярной. Я здесь, чтобы обеспечить вас даровой рекламой. А вы мне заливаете про матушек ден, про врага человеческого и про общение с мертвыми братцами!
Рон не на шутку рассердился и не смог удержаться от этих гневных слов. Теперь ему пришлось втянуть голову в плечи — все присутствующие в комнате замолчали и смотрели на него. Очевидно, он говорил очень громко и все расслышали его слова.
В комнате воцарилось молчание. Только негромко погромыхивала рок-группа на телеэкране. Рон огляделся и немного успокоился. На него смотрели без открытой враждебности! Просто с любопытством. Но и улыбок он не видел Лучше бы ему прикусить язык да помалкивать. А то настроил всех против себя. Так хорошего материала для статьи не соберешь.
В этот момент в комнату отдыха вошел Луис и сразу же заметил напряженную атмосферу и всеобщее молчание. Он посмотрел на Рона, потом на Рут и спросил:
— Что у вас тут происходит? Никто ничего не ответил. Луис пожал плечами:
— Ладно, не хотите отвечать — не надо. Матушка Ден уже готова.
Инстинкт подсказывал Рону, что сейчас самое лучшее убраться отсюда восвояси и навсегда забыть про эту чертову коммуну. Но вместо этого он поплелся вместе со всеми на кухню. Они прошли мимо газовой плиты, мимо холодильника и оказались перед шкафом — в таких обычно хранят щетки и веники.
Луис открыл дверцу, и шкаф оказался не шкафом, а тайным ходом, ведущим в подвал.
Они начали спускаться. Внизу было темно, однако никто не щелкнул выключателем. Вместе с Роном и Рут было еще пять-шесть студентов, кроме Луиса. На расстоянии за ними спускалось еще человек десять.
И вот они оказались внизу, на ровной площадке.
Дальний конец подвала был освещен несколькими лампами. Там находилась матушка Ден.
Поначалу Рон не мог разглядеть ее как следует.
А когда разглядел, то поневоле заморгал глазами, словно отгоняя нечистого.
Но от его морганий толку не было — матушка Ден оставалась на том же месте.
Взгляд Рона как магнитом, притянуло к дальнему концу подвала. Матушка Ден была древняя жуткая старуха — тощая до невозможности. Время высосало из нее весь жир, все соки, оставив лишь обтянутые кожей кости. Иссохшая, сгорбленная и трясущаяся старуха сидела на деревянном помосте — что-то среднее между троном и алтарем. За спиной матушки Ден висели высохшие пальмовые листья. На прибитых к стене полочках лежали пластиковые куклы и еще какие-то фетиши из кукурузной шелухи. Выше ее головы на стене виднелся металлический диск, который в лучах света выглядел кощунственным нимбом. Оранжевая лампа — мини-прожектор — светила карге прямо в лицо. Рон различил слабую страшную улыбку на лице матушки Ден. Сухая кожа разошлась глубокими складками, оголив гнилые лошадиные зубы.
Рон с отвращением отвернулся, затем покосился на Луиса. Лицо руководителя коммуны удивительным образом изменилось — теперь оно излучало самозабвенный почтительный восторг.
Луис повернулся к журналисту и торжественно провозгласил:
— Кланяйтесь! Выкажите свое уважение к великой матушке Ден!
Все пришедшие студенты упали на колени и стали кланяться перед каргой. Рон, от греха подальше, сделал то же самое. Здесь, в подвале, далеко от цивилизации и полицейской мигалки, у него не оставалось выбора.
Только Луис не упал на колени. Он прошел поближе к матушке Ден и остановился с почтительно склоненной головой.
— Матушка Ден, — сказал он, — мы благодарим вас за процветание нашей коммуны.
Мумия не пошевелилась. Пергаментные губы дрогнули, и раздался надтреснутый тихий голос:
— Мир вам.
В подвале было тепло, но Рон дрожал, словно от холода. В другой ситуации он бы расхохотался от всей души, но сейчас ему было не до смеха. Остальные студенты ели старуху глазами и радостно улыбались, услышав ее первые слова.
— Вы наша попечительница, — продолжал Луис. — На вас мы уповаем всякую минуту нашей жизни. Вы простираете свою длань над нами и оберегаете нас. Вы же наше связующее звено с Царем Тьмы. Можем ли мы сегодня побеседовать с ними?
Опять шепот пергаментных губ:
— Да.
Что-то мгновенно переменилось в подземном помещении.
Рон сделал глубокий испуганный вдох. Воздух вдруг загустел, в груди закололо. Дышать стало трудно, да и со зрением что-то происходило — перед глазами все словно утратило резкость. Будто к полумраку подвала прибавилась осязаемая, удушающая тьма.
Матушка Ден медленно склонила голову вправо — сперва звук был как шелест целлофана, затем раздался отчетливый хруст шейных позвонков. Губы живого трупа шевельнулись:
— Спрашивайте.
Первое слово было сказано зловещим шепотом. Затем было повторено громче — ив тоне вдруг обнаружилось столько грозной энергии и силы, что Рон поежился от страха.
— Спрашивайте, и вам ответят.
В подвале царила мертвая тишина. Только странное эхо от громкого яростного шепота старухи гуляло по углам.
Луис кивнул остальным студентам; один из них мелкими шажками вышел на середину комнаты и, почтительно кланяясь, спросил трясущимися губами:
— В этом году я должен иметь только самые высокие баллы. Сейчас решается вопрос о моей будущей карьере. Родичи шкуру с меня сдерут, если я получу хотя бы одну неудовлетворительную оценку!
— Не получишь.
Юноша едва не расплакался от счастья.
— Спасибо, спасибо, — залепетал он, пятясь прочь от матушки Ден.
Тут же ему на смену в центр комнаты вышел другой студент, который выпалил взволнованной скороговоркой:
— Я истово тренировался все лето, чтобы попасть в футбольную команду, но меня взяли только во второй состав...
И этому парню было обещано, что его желание осуществится. Студенты один за другим обращались к матушке Ден с банальными шкурными просьбами и на все получали положительный ответ: будет вам, обязательно будет. Царь Тьмы все ваши желания исполнит.
Эх, какая жалость, что Рон забыл прихватить с собой магнитофон!
И вот очередь дошла до Рут.
— Я хочу поговорить с моим братом Джейсоном, — попросила она робким голоском.
— Привет, как поживаешь, сестричка? — тут же отозвался мужской голос из пустоты.
— Джейсон! — вскрикнула Рут. Однако уже через мгновение ее лицо радостно просияло, и она с улыбкой обратилась к пустоте:
— Привет, а у тебя как дела?
Беседа длилась добрых пять минут. Рон в ужасе таращился на Рут. Приглядевшись как следует, он понял, что это старуха говорит голосом парня. Но Рут воспринимала разговор на полном серьезе.
После того как Рут попрощалась с \"Джейсоном\", Луис повернулся к Рону.
— А теперь вы, — сказал он.
— Что? — растерянно произнес Рон. Он был не только смущен, но и вконец перепутан. Холодный ком трусости, как клубок змей, шевельнулся у него в желудке. — Я... мне нечего просить.
— Все новопосвященные должны обратиться с просьбой к Царю Тьмы.
Тут Рон понял, что игра зашла слишком далеко. Собрав все мужество, он проворно встал с колен и сказал:
— Да пошел ты знаешь куда! Никакой я не новопосвященный. Я не желаю иметь с вами дела. Я ухожу.
Он решительно направился в сторону лестницы, поднялся по ступеням и вышел в кухню.
По крайней мере он проделал это в своем воображении.
На самом деле он даже с колен не смог подняться и никакой яростной речи не произносил. После обращения Луиса он не проронил ни слова — лишь тупо смотрел на пол, чувствуя, что взгляды всех присутствующих прикованы к нему. В голове у него был какой-то туман, никаких мыслей. Он не знал, что сказать. Рон вдруг ощутил зловещий водоворот черной силы, которая засасывала его мозг.
— Проси и получишь. Но ему не о чем просить!
— Проси!
— Я... я хочу иметь постоянную девушку, — пробормотал Рон.
— Будет тебе девушка.
Воздух в комнате вдруг стал легче, напряжение спало.
После общения с Царем Тьмы матушка Ден казалась не столько ослабевшей, сколько подобревшей. Луис и еще несколько студентов тихо беседовали с ней на протяжении еще трех-четырех минут. Затем Луис позволил всем встать с колен.
Оказавшись вверху, в безопасности, Рон стремительно прошел сквозь кухню и гостиную и устремился вон из здания.
На улице его поразила обычность окружающей жизни. Чьи-то веселые голоса и смех, где-то играет музыка. Появилась еще одна патрульная машина. Полицейские обыскивали четырех парней, которые лежали животами на капоте автомобиля, положив руки на затылок.
В груди Рон ощущал неимоверную тяжесть. Голова шла кругом. В самом дальнем уголке сознания копошилась глупая мысль, что он так и не собрал нужный для статьи материал.
На ватных ногах молодой человек дошел до своей машины. Открыл дверцу, сел внутрь, швырнул блокнот на сиденье пассажира. Затем включил зажигание и поехал прочь.
Домой он ехал, стараясь ни о чем не думать. Но перед тем как лечь спать, закрыл глаза, сложил руки и долго горячо молился, чего не делал вот уже десять лет.
Но частью души он понимал, что никто его не слышит.
Утром зазвонил телефон.
Это была Рут. Она хотела встретиться с ним. И они быстро договорились о свидании.
Глава 6
Из \"Бреа газетт\", номер от 29 сентября:
\"Некий комитет, который называет себя \"Объединением встревоженных местных жителей\", в понедельник обратился в городской совет с петицией, содержащей требование запретить парковку университетских машин за пределами университетской территории.
По словам Бретта Самуэлса, председателя вышеуказанного комитета, после начала нового семестра в университете резко увеличилось количество актов вандализма и порчи имущества жителей окрестных улиц. Все только что приведенные в порядок стены изгажены граффити. Самуэлс полагает, что такой взлет преступности связан с прибытием студентов.
\"У ребят нет никакого уважения к покою других граждан и к их собственности, — говорит Самуэлс. — Они вконец обнаглели. Моя соседка видела, как студент справляет большую нужду на газоне перед ее домом. И это средь бела дня, при большом числе прохожих! Когда она выбежала отругать его, мерзавец обрушил на женщину поток грязной брани. Дошло до того, что матери боятся выпускать своих детей поиграть на лужайке перед домом!\"
Представитель университета заявил на встрече с журналистами, что в подобных жалобах нет ничего нового и обитатели ближайших от университета домов не первый год бомбардируют мэрию преувеличенными претензиями к студентам.
\"Разумеется, в семье не без урода, — сказал Клифф Муди, пресс-секретарь Калифорнийского университета. — Некоторые студенты действительно нарушают общественный порядок, и к ним мы относимся со всей строгостью. Однако и жители районов вокруг университета ведут себя отнюдь не безупречно. Во-первых, они раздувают каждый неприятный инцидент до непозволительных размеров. Во-вторых, за многие инциденты ответственны именно местные жители, которые не хотят, чтобы университетские машины парковались рядом с их домами. Зачастую они наносят ущерб автомобилям студентов — прокалывают шины, разбивают стекла и так далее. Таким образом, претензии взаимные, и лучше искать общий язык, а не прибегать к запретительным мерам\".
Мистер Самуэлс признает, что конфликты между местными жителями и студентами продолжаются не первый год. Однако он подчеркнул, что в этом семестре происходит нечто небывалое: подлинный взрыв безобразного поведения со стороны студенческих коммун.
\"У студентов, похоже, изменилось само отношение к жизни, — говорит мистер Самуэлс. — Оно стало вызывающим. Им на все наплевать — хоть трава не расти! Это опасная позиция, и мы не можем сидеть сложа руки. Мы остановим зарвавшуюся молодежь. Мы сделаем все возможное, чтобы очистить город от хамов. Улицы Бреа должны и будут принадлежать его жителям\".
Публичные слушания вопроса о парковке в окрестностях университета назначены на среду. Слушания пройдут в главном зале городского совета. Приглашаются все желающие высказать свое мнение\".
Глава 7
1
Когда она вернулась домой, в Санта-Анну, ссора была в самом разгаре.
Кейт и мамаша истошно орали — казалось, вот-вот вцепятся друг другу в волосы.
Фейт хотела вовсе уйти из дома, потом решила прошмыгнуть в свою спальню и запереться, но в итоге взяла себя в руки и прошла через гостиную и столовую в кухню.
Кипя ненавистью, они стояли друг против друга:
Кейт в проеме двери, ведущей на задний двор, а мать у кухонной раковины. Она была пьяна и тяжело опиралась о стол, чтобы не упасть.
Глаза у мамаши были красные, физиономия пунцовая, и вся кухня пропахла перегаром текилы.
— Мне плевать, что ты моя мать, — орал Кейт. — Я не обязан слушаться тебя! Ты для меня не авторитет! Ты и свою-то жизнь наладить никогда толком не могла, так что не лезь в мою!
Мамашины глаза сузились до щелочек.
— Ублюдок! — процедила она. — Правильно я не хотела тебя рожать. Лучше бы выскоблила тебя к чертовой матери! Я тобой забрюхатила случайно — и с тех пор вся моя жизнь пошла наперекосяк!
Кейт в ярости двинулся на мать с поднятыми кулаками, но тут встретил взгляд сестры, плюнул, повернулся и выбежал вон, громко хлопнув дверью.
— Тебе не стоило говорить подобные вещи, — пробормотала Фейт. — У тебя что, мозгов нет? Никак не сообразишь, что можно говорить, а что нельзя?
Мамаша презрительно пожала плечами:
— Ничего, проглотит и не подавится.
— А может, и подавится! — стараясь не сорваться на крик, сказала Фейт.
Мать пренебрежительно махнула рукой:
— Слова ничто. Главное — дела.
Какое нелепое убеждение! Фейт знала, что это не правда. Слова порой важнее дел. И очень часто слово и есть дело...
Сколько бы мать ни сделала для них с братом в прошлом, ее теперешние слова перечеркивали все хорошее. Как много всякой дряни она успела наговорить своим детям в последние годы! Все это в сочетании с демонстрацией своего образа жизни убило любовь...
Зазвонил телефон. Мать подскочила к нему и схватила трубку.
— Дэ-э? — Секунду она слушала, потом разочарованно поморщилась и протянула трубку дочери:
— Тебя. Харт.
Харт? Опять? Уже почти год прошел с тех пор, как они расстались. А парень продолжает названивать — как минимум раз в месяц объявляется. Он что, тупой? Как еще дать ему понять, что у них все кончено!
— Скажи, что меня нет дома. Скажи, что у меня свидание.
— Сама скажи! — огрызнулась мамаша и произнесла в трубку:
— Сейчас Фейт подойдет.
Фейт взяла трубку и с силой повесила ее на рычаг. После этого демонстративно развернулась и вышла из кухни.
Мамаша рассмеялась:
— Что ему сказать, если снова позвонит? \"Можешь трахнуться с ним сама, сука!\" — подумала Фейт и чуть было не произнесла это вслух.
Прикусив язык, девушка отправилась в ванную комнату и закрыла за собой дверь на защелку. Да что же такое творится с матерью? И как быть с Хартом, который никак не отвяжется? Уж мог бы за год забыть! Фейт вспомнила их первое свидание — они познакомились после лекции в колледже. В тот же день он затащил ее в секс-шоп. Ну, не совсем в то, что называют секс-шопом, а в \"магазин игрушек для взрослых\" — хотя что в лоб, что по лбу... Словом, всякие штучки для самцов-шовинистов, которые воображают \"Плейбой\" венцом изощренной эротики. Харт решил поразить сверстницу своей раскрепощенностью и интеллектуальной дерзостью. Он провел минут десять, разглядывая накачанные силиконом груди голых девиц и весь остаток свидания дулся, потому что Фейт рассердилась и решила проучить парня — стала в позу разбитной сексуальной бабенки и быстро вогнала его в краску.
Перед тем как наконец уйти из \"магазина игрушек для взрослых\", Харт остановился у витрины с резиновым пенисом гигантского размера — такой нормальной женщине и в кошмарном сне не приснится!
— Как тебе нравится эта штучка? — игриво осведомился Харт.
— О-о-о!!! — протянула Фейт и сладострастно облизнула губы.
Харт будто пощечину получил. С этого самого момента он и не прекращал дуться на нее.
Было бы глупо доказывать ему, что ее нисколько не возбуждает перспектива сунуть во влагалище этого резинового монстра. Было бы смешно обращать внимание Харта на то, что эта штуковина длиной чуть ли не сорок сантиметров. При малом росте Фейт клоунский член мог бы достать, наверное, до ее диафрагмы. Нет, она промолчала. Дураку не вложишь свой ум! Но она видела, что мужская гордость и мужское самолюбие Харта задеты. У него-то в штанах не могло быть такой дубинки!.. Вот он и принял шутку за личное оскорбление.
Ей бы следовало догадаться, что с таким типом лучше дела не иметь.
Однако они встречались почти целый год до последней эффектной ссоры, которая произошла в универмаге на Главной улице. Они так кричали друг на друга, что собрали вокруг себя целую толпу зевак.
И вот он продолжает названивать.
Есть парни, от которых не отцепишься.
Фейт посмотрела на будильник: уже довольно поздно, пора собираться.
Девушка открыла дверь гардероба, прошлась рукой по вешалкам, прикидывая, что же ей надеть для сегодняшнего вечера. Она в общем-то не врала, когда попросила мамашу сказать Харту, что идет на свидание. У нее действительно свидание — хотя не особенно желанное.
Виноват был не тот, кто пригласил ее. Она познакомилась с этим парнем днем, в библиотеке. Фейт раскладывала заказы по полкам, и он попросил ее помочь найти нужные книги. Поначалу ей показалось, что это очередной придурок, который не пропускает ни одной юбки. Именно с таким презрением относилась к мужчинам ее мать... которая сама не пропускала ни одних штанов. Походить на мамашу не хотелось даже в мелочах, поэтому Фейт не отшила парня сразу, а разговорилась с ним. А кончилось тем, что он пригласил ее на свидание. Его звали Джон Тейлор — первокурсник, специализируется по истории. Приятная внешность, вроде бы неглупый... Словом, никакого особого резона кукситься и отказываться от свидания. Она согласилась.
И тут же пожалела об этом. Как ни странно, у нее возникло ощущение, что этим она предает Джима. Это было просто нелепо! Он ни словом, ни делом не давал ей понять, что между ними существует нечто большее, чем приятельские отношения — просто посещают один семинар, вот и все. Если бы сегодня, после того как Фейт рассказала ему об ужасах, которые творятся на курсе ботаники, Джим пригласил ее вместе поужинать или хотя бы просто перекусить в столовой — ну, тогда другое дело, тогда бы она поняла, что он ею заинтересовался.
Но все же оставалась надежда, что он к ней неравнодушен и только стесняется так сразу назначить свидание.
Вот почему ей не очень хотелось идти на встречу с другим.
Подумав, Фейт выбрала дорогие модельные джинсы и сняла их с вешалки.
Да, занятия по ботанике...
Воспоминания о мертвых животных до сих пор тревожили девушку. Она решила, что больше не будет посещать эти лекции. Правда, необходимо заявить об этом преподавателю — хладнокровному убийце зверюшек! — и получить его подпись на ее заявлении.
Но Фейт было страшно оказаться наедине с этим монстром в его кабинете.
При одной мысли об этом негодяе у нее холодок бежал по затылку. От такого можно чего угодно ожидать. Сунет ей травинку в рот — и она, как тот кот, выгрызет себе желудок... Фу, какой вздор лезет в голову!
Нет, надо быть взрослой. Завтра она пойдет на лекцию и в присутствии других студентов заставит профессора подписать ее заявление. Если это произойдет на людях, он не посмеет причинить ей вред.
Вообще-то с какой стати она воображает, что этот тип, захочет причинить ей вред?
Фейт не понимала причины своего страха. Но при мысли о встрече наедине с преподавателем-садистом у нее душа уходила в пятки.
К стильным джинсам девушка выбрала нарядную белую блузку — и смотрится хорошо, и в достаточной мере консервативно. В этом она будет выглядеть женственно и соблазнительно; вместе с тем сама одежда подчеркнет то, что она не из тех девиц, которые автоматически раскидывают ноги при первом же приближении самца. С этим кавалером надо держать ухо востро. Может, у нее что-то с ним и получится, однако Фейт не могла забыть о том, что Джон как бы суррогат, замена другому, с которым она встретилась бы гораздо охотнее. С таким настроением новую дружбу начинать трудновато...
Хорошо, что она поступила мудро и назначила ему встречу в студенческом центре. Джон живет прямо в университетском городке. Когда они решили сходить вместе на просмотр фильма \"Дьяволы\" из программы клуба любителей кино, Фейт сказала, что ему будет крайне неудобно заезжать за ней — дорога займет целый час. А потом еще час возвращаться в Бреа. Лучше они встретятся прямо в университете. На самом же деле она не о нем заботилась. Благодаря этой уловке можно не говорить Джону, где она живет. Ему пока что незачем знать ее адрес. К тому же она стыдилась своего дома. Не дай Бог, увидит ее мамашу, которая в последнее время и часу не бывает трезвой!
То-то было бы весело, если бы Джон застал обычную семейную сценку: мамаша пьяно икает и последними словами ругает братца, а тот отвечает ей не менее площадными выражениями.
Фейт приняла душ, высушила волосы, привела в порядок лицо и оделась. Мать висела на телефоне в кухне — весело хохотала с очередным мужиком. Фейт воспользовалась тем, что мамаша увлечена разговором, на цыпочках пробежала через гостиную и вышла из дома.
Хотела бы она знать, куда двинул Кейт после того, как мать вымотала ему все нервы и безобразно оскорбила. А впрочем, брат уже достаточно взрослый и способен позаботиться о себе. Этой ночью он скорее всего останется у одного из своих приятелей. Или дождется, пока мамаша вырубится, и вернется в час или два ночи.
Еще год назад — да, еще в конце прошлого семестра! — Фейт исправно докладывала мамаше, куда и с кем она направляется вечером. Но потом до нее дошло, что мамаше совершенно безразлично, где и с кем находится дочь. С тех пор она перестала даже записки оставлять. Мамаша никак не отреагировала.
Можно сказать, с внутренней усмешкой подумала Фейт, дети никогда не бывают довольны — и когда за ними много следят, и когда за ними совсем не следят..
Добравшись до студенческого центра, она нашла Джона в холле на первом этаже — юноша сидел на диванчике. Идя к нему, она еще раз отметила про себя, какой он красавец. Днем Фейт смотрела на него так настороженно, что не успела толком разглядеть. Теперь было очевидно, что на нее обратил внимание очень приятный молодой человек. По словам Джона, он подрабатывает тем, что продает по субботам и воскресеньям подержанные стереопроигрыватели. При такой эффектной внешности мог бы устроиться и получше — скажем, танцором в баре, или манекенщиком, или натурщиком.
Снова она думает в точности так же, как думала бы ее мамаша!
Фейт на всякий случай провела кончиком языка по передней поверхности зубов — чтобы на них, не осталось губной помады — и широко улыбнулась, подходя к Джону.
— Привет!
Джон окинул ее фигуру быстрым взглядом, одобрительно усмехнулся и сказал:
— Добрый вечер.
Свидание с самого начала пошло как-то не так. Фейт не могла бы сказать, что именно не так и с какой стати у нее возникло дурное предчувствие: зря она пришла на эту встречу. Будь ее воля, развернулась бы и ушла уже через десять минут после общения с Джоном. Просто было неприлично внезапно уйти — без особой причины...
В библиотеке Фейт разговаривала с ним с удовольствием. Он был такой обаятельный, такой дружелюбный, ей искренне нравилось болтать с ним. Но за это время что-то решительно изменилось. У нее язык словно к небу присох.
По дороге к кинозалу говорил исключительно Джон, и девушка радовалась, что ей не нужно поддерживать беседу. Но даже не произнося ни слова, она испытывала неловкость. Теперь рядом с ним она чувствовала себя не в своей тарелке. Удивительное дело!
И ей совершенно не понравилось, когда в середине фильма, во время сексуальной оргии монахинь на экране, рука Джона, лежавшая у нее на плече, вдруг спустилась и стала ласкать ее грудь.
Вежливо, но очень решительно Фейт переложила его руку с груди на плечо.
Затем Джон предложил перекусить что-нибудь в \"Падающей башне\" — ближайшей от университетского городка пиццерии. Есть ей не хотелось — тем более в компании Джона. Но она машинально согласилась.
Они сели в машину Джона и поехали к ресторанчику. Ведя автомобиль по плохо освещенным улицам, Джон рассказывал что-то о падающей Пизанской башне — на эту тему его навело название ресторанчика. Фейт молча слушала, в нужных местах улыбалась и выдавливала из себя \"да\", \"надо же\", \"подумать только!\"
Пиццерия была битком набита. Гвалт стоял невыносимый. В одном углу зала оголтелые болельщики, прихлебывая пиво и пускаясь в жаркие споры, смотрели по телевизору футбольный матч; по радостным воплям или проклятиям можно было точно вести счет забитым и пропущенным мячам. В другом углу зала пять-шесть старшеклассников стояли у игральных автоматов — оттуда доносилась масса электронных звуков, сопровождающих видеоигры: гудки, стрельба, взрывы. Ну и конечно, из колонок во всех концах зала неслась громкая танцевальная музыка. Фантасмагорический звуковой коктейль безмерно раздражал Фейт. Вести настоящую беседу в таких условиях было невозможно.
С другой стороны, она радовалась, что они зашли в такое шумное и многолюдное место.
Ей нисколько не хотелось разговаривать с Джоном. Ей нисколько не хотелось оставаться с ним наедине. Она поймала себя на том, что думает о Джиме. Любопытно, чем он сейчас занят? Интересно, как бы прошло свидание, если бы на месте Джона был Джим?
Ах, пустые мечтания! Сколько можно жить по канонам любовных романов и ожидать от мужчин какого-то неслыханно романтического поведения? Спустись на землю, подружка, с горечью подумала Фейт.
Джон попробовал говорить сквозь музыку и прочие шумы... Ничего не вышло. Поэтому кончилось тем, что парочка села смотреть футбольный матч. Все места перед телевизором были заняты, но Джон увидел своих приятелей, которые любезно потеснились.
Было не очень удобно висеть на стуле на одной половинке зада и не слишком приятно выслушивать соленые шутки Джона и его приятелей — Джон рядом с друзьями сразу перешел на предельно грубый язык. Однако главным для Фейт было как-то скоротать время — без разговоров и обжиманий. Поэтому футбольный матч по телевизору оказался кстати.
Они досидели до конца матча, который закончился примерно через час.
Пиццерия почти опустела. Фейт за все время выпила только одну кружку пива. Зато Джон осушил не то четыре, не то пять. Когда он, заметно окосевший, сел за руль, Фейт слегка поежилась, но потом решила, что машин на улицах уже мало и ничего случиться не должно. Больше ее беспокоило то, что хмель сделал Джона воинственным. Парень по-хозяйски обнимал ее то за плечо, то за талию, а по дороге к автостоянке возле пиццерии бесцеремонно схватил ее за руку и потащил за собой. Фейт решила все терпеть, в машине сидеть молчком и \"не возбухать\".
Лучше не ссориться с Джоном, когда он на таком взводе.
Они въехали на территорию университета, и Фейт показала, где припаркована ее машина. Джон остановил свой автомобиль рядом и выключил зажигание.
И потянулся к ней.
Во рту у Фейт внезапно пересохло. Она не ожидала, что он поведет себя так решительно. Весь вечер она надеялась на то, что ей удастся извернуться и никаких объятий и поцелуев не допустить. Но увы и ax — за простодушие надо расплачиваться!
— Было очень хорошо, — скороговоркой солгала девушка. — Большое спасибо за приятный вечер.
Она проворно схватилась за ручку дверцы. Но в этот момент рука Джона крепко сжала ее плечо. Фейт быстро оглянулась на юношу. Его лицо было совсем близко от ее лица. Она ощутила мерзкий пивной перегар.
— Мне тоже понравилось, — сказал он.
И наклонился поцеловать ее.
Она подставила сжатые губы, рукой нашаривая ручку дверцы. Однако его рука соскользнула с ее плеча ниже. В следующий момент Джон так больно вцепился ей в правую грудь, что девушка поневоле откинулась обратно на спинку сиденья.
Вторая его рука легла у нее между ног и стала мять ее тело сквозь джинсы. Фейт запаниковала: каким образом дело зашло так далеко? Как она допустила? Теперь она думала лишь о том, как бы поизящнее удрать. В подобные ситуации ей доводилось попадать и раньше, с другими мужчинами. Случись это свидание месяц или даже неделю назад, она бы считала такое завершение свидания естественным.
Но теперь такого завершения она не хотела. Однако и отшить Джона резкими словами не решалась. Было что-то грозное, пугающее в упрямстве его рук, в его грубом поведении. С таким одними резкими словами не справишься. Эх, дура, следовало расстаться с ним прямо после фильма и не ехать в эту чертову пиццерию! Нет, не послушалась своего сердца, поперлась куда не надо...
Лапища, мнущая ее лобок, делала ей больно. Фейт попыталась сдвинуть ноги, сбросить наглую руку, однако Джон не обращал внимания на немые протесты девушки. Все давил и давил — тупо и настойчиво, словно хотел пробраться в нее прямо так, сквозь джинсы.
— Брось ломаться, — сказал он. — Ты же сама хочешь!
— Нет, — сказала она, — не хочу. Я хочу домой. Она старалась, чтобы ее слова прозвучали убедительно — как будто она полностью контролирует ситуацию и способна настоять на своем. Но вместо сурового энергичного тона получилась просящая интонация — жалкий писк мышки, молящей пощады у кота.
Фейт схватила кисть руки, делающей ей больно между ног Они начали бороться. Джон только посмеивался — он был явно сильнее. В итоге его рука оказалась на молнии ее джинсов.
— Прекрати! — вскрикнула Фейт. Молния жикнула, рука Джона скользнула внутрь, под трусики, и грубые пальцы сгребли волосы ее лобка.
Теперь Фейт стала бороться всерьез, пустив в ход и кулачки и ногти.
Джон с легкостью отбивался и только посмеивался.
— Тебе понравится, — приговаривал он. — Тебе понравится!
Она не испытывала ни малейшего возбуждения, только страх. И когда его палец все же проник в нее, Фейт вскрикнула от боли и отвращения.
Она укусила другую его руку. Без дураков укусила. Всерьез. И почувствовала соленый вкус крови на своих губах.
Джон заорал от боли. Его рука вылетела из ее джинсов, как пробка из бутылки.
Фейт увидела следы зубов и капли крови на его правом предплечье.
Не испытывая ни капли жалости, она воспользовалась замешательством Джона, который с горестным выражением лица рассматривал рану. Девушка схватилась за ручку дверцы, распахнула ее и буквально выпрыгнула из машины.
— Ах ты, сука фригидная! — проорал ей вслед Джон. — Чтоб ты сдохла, падла бесчувственная!
У нее было что ответить, и сегодня она могла бы произнести все те грязные слова, которые никогда не произносила вслух. И еще бы она с удовольствием выцарапала его наглые глаза и вмазала ему по его поганым яйцам. Но ей не хотелось рисковать.
Дрожащей рукой Фейт отперла свой \"фольксваген\", заскочила внутрь и сразу же заперла дверцу. Она не стала смотреть, бежит ли Джон следом. Сунула ключ зажигания, повернула его и с места взяла предельную скорость.
По почти пустому шоссе она домчалась до дома за полчаса — абсолютный рекорд! Но даже заворачивая на подъездную дорогу к дому, она все еще дрожала от пережитого страха, от возмущения и обиды.
2
— Ну и как? — спросила Синди. Райли попробовал подвигать руками и ногами. Нет, не получается.
— У-у, кажется, отлично.
— Вот и хорошо, — сказала она.
И начала медленно раздеваться.
Он наблюдал, как она неторопливо снимает туфли, носки, юбку, трусики. И его член становился все тверже и тверже, наливаясь кровью в том же неспешном ритме.
Начиналось все довольно невинно.
На семинаре писательского мастерства, который вел профессор Эмерсон, Синди сидела через два стула от него. В первую неделю он и вовсе не обращал на девушку внимания. Но потом она вызвалась быть первой, чье творчество подвергнется разбору на семинаре. Профессор велел ей сделать ксерокопии того, что она пишет, будь то стихи, пьесы или рассказы, и раздать по экземпляру каждому студенту.
На следующем занятии Синди прошлась по рядам и раздала всем студентам по пачечке своих стихов. Когда очередь дотла до Райли, он заметил, что ее рука, протягивающая листки, предательски дрожит Он удивился тому, что пачку страниц для него Синди взяла из-под низа всей стопы бумаг Это было очень неудобно — пришлось совершить руками сложную операцию. Затем девушка быстро пошла дальше, а он посмотрел на первую страницу. Над заглавием были две строчки, написанные от руки крутым женским почерком:
\"Ты кажешься интересным. Хочу встретиться с тобой. Позвони мне: 555-9087. Синди\".
Ишь ты! Эта Синди та еще штучка!
Он перевернул страницу, чтобы никто ненароком не прочитал записку, а потом обернулся — приглядеться к Синди. Ну, конечно, не Мэрилин Монро. И до тезки Кроуфорд не дотягивает. Однако очень даже ничего. Обаяшка, хороший цвет лица, пышущая здоровьем блондиночка — этакий плейбоевский тип \"незаметной женщины, живущей по соседству\", в которой на самом деле таится бездна эротической привлекательности Синди оглянулась, заметила, как пристально он ее рассматривает, и очень мило покраснела.
Райли перечитал записку. В общем-то глупый текст Словно старшеклассница писала. Тем не менее он был весьма польщен. \"Ты кажешься интересным\" — такое даже от последней дуры приятно услышать.
Затем разбирали ее стихи. Большинству студентов они понравились — все находили их честными и эмоционально наполненными. Профессор Эмерсон попросил написать на обороте текстов развернутую рецензию и вернуть их Синди.
Вся рецензия Райли свелась к семи словам: \"Я тоже хотел бы встретиться с тобой\".
Он позвонил ей в тот же вечер, они проболтали по телефону около трех часов. Обсудили во всех подробностях и его поганое детство, и ее счастливое детство, напоминающее сладенькую патоку телевизионных комедий из семейной жизни. Поговорили о его былых подружках и ее прошлых кавалерах, выяснили, кто из них чем интересуется и как каждому видится будущее. У них нашлось мало общего — ив прошлом, и в планах на будущее. Но это почему-то не имело ни малейшего значения, главным было то, что им приятно болтать. Договорились встретиться в субботу вечером.
Свидание прошло весьма удачно. Кончилось оно поцелуями и нежностями в машине. Далеко не заходили, но он успел легонько погладить ее во всех возможных местах. Да и она не очень стеснялась.
В понедельник, перед семинаром, когда Райли проходил мимо Синди, девушка незаметно сунула ему в руку записку.
Он сел на свое место, развернул ее и прочитал.
\"Не тяни, трахни меня\".
Его член мгновенно затвердел. Он посмотрел в сторону Синди и встретился с ней глазами.
Она мило улыбалась.
Вот такая получилась короткая дорожка к этому мотелю. К этой вот кровати.
Никогда прежде Райли не бывал с женщиной в мотеле.
А впрочем, он ни разу в жизни не был с женщиной и в постели.
Как-то получилось, что вся его сексуальная жизнь происходила в машине. Вот почему возникал такой невольный каламбур: хоть и не бывал в постели с женщиной, но не девственник.
Ему с непривычки не хотелось встречаться в мотеле — да и денег было жалко. Однако Синди решительно отвергла машину и настояла на комнатке в мотеле. Ему пришлось одолжить денег и покориться.
Райли ожидал, что она захочет шампанского, потом они долго будут говорить всякие романтические слова про любовь. Но стоило им войти в комнату, как она открыла сумочку, зачем-то вынула шелковые платки, бросила их на постель и деловито заявила:
— Хорошо, мой большой и сладкий, снимай штаны, посмотрим, чем ты можешь похвастаться.
Райли разделся; она стала на колени, взяла его член в рот и несколько минут добросовестно трудилась. Затем она уговорила его лечь на постель и дать привязать себя шелковыми платками к столбикам кровати.
Теперь Райли наблюдал, как она вслед за трусиками снимает лифчик. У нее был голый, недавно выбритый лобок, поэтому торчащие синевато-розовые наружные губы смотрелись непривычно на фоне гладкой белой кожи. С похотливой улыбкой Синди подняла брошенные на кровать трусики и провела ими по его лицу. Он ощутил ее запах на шелке.
— Нравится?
— Да, — прохрипел Райли.
Она швырнула трусики на пол и, широко раздвинув ноги, села над его лицом. Он увидел прямо перед собой влагалище и ощутил, как пахнет ее возбуждение. Затем она стала медленно и чувственно спускаться вниз по его телу, ведя влажными наружными губами по его груди, животу... Она была гибкая, как пантера. Погладив его бедра, она изогнулась и легко, нежно куснула большой палец на его правой ноге. Он закрыл глаза от наслаждения.
Теперь Синди присела над его животом.
Райли услышал странный звук, и что-то горячее полилось на его пах.
Что-то тут не то!..
Он открыл глаза и приподнял голову. Боже! Эта сумасшедшая сучка ссала на него! Он заметался, попытался освободиться от пут, но шелковые платки держали крепко. Синди перемещалась вверх и вниз по его торсу и поливала юношу мочой. Он мог только наблюдать за желтой струйкой из-под голого лобка. Вонь стояла отвратительная.
Райли задохнулся от отвращения и с трудом удержал рвотный позыв.
— Что ты делаешь, так твою растак! — заорал он. Теперь в моче был не только он, но и простыни. Причем моча была красноватого цвета. У этой дуры что, к тому же и месячные?
— Развяжи меня!
Струйка иссякла. Сколько же в одной негодяйке может быть мочи! Как в мужике после пяти кружек пива!
— Я думала, — сказала Синди спокойно, — что ты именно этого хотел.
— Я... хотел? С чего ты взяла?
— По крайней мере я этого хотела.
— Черт побери, немедленно развяжи меня! Девушка отползла в изножье кровати и, стоя на коленях, грубо схватила упавший мягкий пенис. Покрутила его в руках и с досадой провела по нему ногтем — да так, что кровь выступила. Хорошо хоть не по головке!
— Боже! — запричитал Райли. — Да ты рехнулась!
Она наклонилась и взяла с пола свои трусики, вытерла ими смешанную с кровью мочу на его животе... и сунула их ему в рот Он замотал головой, а она с силой вогнала этот кляп поглубже.
Райли тут же вырвало. Но рот был забит шелковым кляпом, поэтому рвотным массам было некуда деваться. Он попытался прокашляться, сделать вдох, но все дыхательные пути были перекрыты. Глаза у него полезли на лоб, воздух в легких заканчивался, и он понял, что это конец, он умирает.
Тем временем она сжала в своих руках его яички — словно это был лимон.
Он ощутил страшную боль. А она жала сильнее и сильнее. Похоже, его левое яичко лопнуло, но он уже ничего не чувствовал. Он стал проваливаться в черную бездну.
Синди криво улыбнулась и сказала:
— Погоди, самое потешное только начинается. Если бы он мог кричать, он бы закричал. Но он не мог.
Глава 8
1
— Есть красота в литературе, живописующей ужасы, — говорил Ян, облокотившись о кафедру. — Ужас — это нечто живое, реальное. Страшное находит отклик в сердцах читателей. Даже специалисты по английской литературе не сразу припомнят, кто такие Пол Морель или Кэвин Стивенс — герои достаточно известных классических произведений. А вот Франкенштейна всякий школьник знает. То же самое с Дрякулой. Самый запомнившийся персонаж Диккенса — всем вам известный Скрудж — появился в рассказе о привидениях. В отличие от романов Томаса Манна и Марселя Пруста, жизнь в которых держится за счет неустанных усилий литературоведов-реаниматоров, старинные романы ужасов читают широко и с удовольствием — они выжили самостоятельно, даже вопреки критикам-душителям, и продолжают успешно существовать в сознании все новых и новых поколений...
— Как крокодилы среди шустрых млекопитающих, — подсказал Курт Лодрук — Что ж, можно сказать и так. Скорее, как латимерии — ископаемые рыбы, которых мы давно похоронили, а они, оказывается, живут и здравствуют в глубинах океана. Если посмотреть на литературную историю человечества, то выяснится, что ужасные рассказы и фантастические страшные чудища сопровождают нас с начала письменной истории. Скажем, первое дошедшее до нас произведение западной литературы — \"Беовульф\". По сути, это \"страшилка\" — ведь Беовульф сражается с драконами и в итоге погибает, отравленный ядовитым дыханием самого страшного из них. \"Черные фантазии\" имеются и в Библии, и в древнекитайской литературе. Практически все великие писатели прошлого на каком-то этапе своего творчества обращались к страшному рассказу. Высокоумные профессора, мнящие себя великими знатоками литературы, вольны относить данные произведения к сорнякам на поле классики. Но эти сорняки отлично устояли перед безжалостным серпом времени и до сих пор привлекают читателей!
Перри Магнусон, аккуратного вида тонкогубый студент из первого ряда, имевший вид первого ученика средней школы, при упоминании Манна и Пруста недоверчиво потряс головой, словно не соглашался с преподавателем. А по окончании речи профессора поднял руку.
Ян протянул руку в его сторону и сказал:
— Да, пожалуйста.
— Проблема литературы ужасов в том, что она массовая, сниженная. Она не является серьезным исследованием действительности. Это обочина литературы.
— Вот как? — возразил профессор. — Значит, подобные книги читать не\" следует? Странное представление о литературе и чтении. Вы занимаете антиинтеллектуальную позицию, мистер Магнусон. Не хотите ли вы сказать, что цена литературного произведения зависит от изображаемого предмета? Выберешь достойный — будет великая литература? Выберешь попроще — будет литература \"массовая\", никчемная?
— Нет, конечно, я так не думаю.
— Отчего же вы позволяете себе такие обобщающие заявления? На самом деле не существует явной и незыблемой границы, которая отделяла бы \"популярную\" литературу от \"серьезной\". В свое время у Диккенса и Харди, которых мы сейчас относим к \"серьезным\" прозаикам, была огромная читательская аудитория. Десятки тысяч людей набрасывались на новые романы Толстого и Достоевского. \"Преступление и наказание\", \"Война и мир\", \"Анна Каренина\" — все эти романы можно по праву назвать бестселлерами девятнадцатого века. И после этого вы будете утверждать, что признание массового читателя унижает литературное произведение, обесценивает его?
— Разумеется, нет.
— Тогда почему вы выбрасываете на задворки литературы все произведения \"черной фантазии\" только на том основании, что они нравятся \"простому\" читателю? Лишь время расставляет все по местам и решает, какому произведению быть классикой, а какому — увы и ах. Вы уж меня извините, но, по моему мнению, тягомотину Сола Беллоу забудут через десять лет, а романы Сидни Шелдона будут с удовольствием читать и через сто лет.
Студенты дружно рассмеялись.
— Разумеется, я слегка преувеличиваю, но если говорить совершенно серьезно, то, по-моему, это в высшей степени опасное заблуждение, это удручающий снобизм — полагать, что исключительно профессора расставляют по ранжиру произведения искусства, исключительно они решают, кто первоклассный, кто похуже, а кто и вовсе третий сорт.
— Но что вы скажете о писателях вроде Стивена Кинга? — спросила Джани Хольман. — Не кажется ли вам, что они гробят свои произведения тем, что в них столько актуальных намеков, столько замечаний на злобу дня, такое обилие модных словечек-однодневок? Все названное мной обесценит их произведения уже через десять — двадцать лет, а то и раньше. Читателю будет скучно пробираться через лес непонятных ему намеков и забытых слов.
— Вы знаете, у меня такие трудности со Стейнбеком. Он описывает незнакомые мне времена Великой депрессии, какие-то тогдашние заботы и проблемы. А знали бы вы, как я мучаюсь с Хемингуэем... Отчего он не писал про наше время, а упрямо строчил о своем? То про Первую мировую, то про гражданскую войну в Испании. Да еще рабски копировал ныне забытую манеру говорить тогдашних людей...
Студенты опять дружно рассмеялись.
— Вот-вот! Вы смеетесь. Но ведь это очень распространенная ошибка. Людям кажется, что если в произведении описывается во всех подробностях какая-то эпоха, то в следующую эпоху книга уже не будет интересна. На самом же деле время в романе создает контекст, рамку; содержание вечно. В широком смысле любое произведение искусства есть произведение своего времени. Зачастую многие книги читаются сейчас с таким удовольствием не вопреки тому, что в них масса черточек ушедшей эпохи, а именно благодаря тому, что в них масса черточек ушедшей эпохи. Скажем, произведения Джорджа Аддисона и Ричарда Стила, Самуэля Джонсона и Александра Попа в наше время ценят в равной степени и как литературные шедевры, и как дотошные исторические документы. А может, они даже важнее именно как памятники прошлого.
— Что же касается \"модных словечек-однодневок\", — продолжал Ян, — то я советую вам вспомнить произведения Томаса Пинчона. Его работы никто не назовет легковесными, и они одобрены общим гласом профессоров английской литературы. А ведь его романы просто набиты просторечными и жаргонными выражениями — он точно отражает говор тех, о ком пишет. Новое поколение заговорит на другом языке, но документ Пинчона останется. И никто не ставит ему в упрек это увлечение текущим этапом американского языка. — Ян посмотрел на часы. — Ладно, наше время истекает. Заканчиваем. К следующему занятию будьте добры прочитать на выбор любые два рассказа М. Дж. Джеймса и повесть \"Поворот винта\" Генри Джеймса. Будьте готовы к обсуждению обоих Джеймсов — в чем они похожи, а в чем разнятся.