Когда отношения между нами совсем испортились, жена ре. шила, что нам нужно начать с чистого листа. В ее мире это означало, что нам необходимо заново покрасить квартиру. «Этот проект нас сблизит», — заявила она. На деле надо бы. ло окрасить белые стены в тот же белый, но с другим от. тенком. (Квартиру это не освежило и улучшить наши отношения не помогло.) Даже трещины не удалось замазать наоборот, они стали еще заметнее. Мало того, мы потратили — совершенно впустую — целых две недели, решая, вернее препираясь, в какой оттенок белого покрасить белую квартиру. Абсурд!

— Попытаюсь, — рассеянно ответила Нина, с нежностью глядя на Сашу, который делал вид, что стреляет в фигуру казака со вскинутым ружьем. — Но ведь фотографии в рамке могли поменять не один раз, так что с точностью ничего утверждать нельзя.

— Вы сказали Гэлловей? — Девлин нахмурился и пристальней взглянул на карту. — Вот это и есть Гэлловей?

Но Элис отнеслась к «проекту» очень серьезно.

— Да, ну и что?

Лидия принесла чай и, вытащив из-под прилавка широкую рамку, поставила ее перед Ниной.

Однажды наша перебранка зашла так далеко, что я заорал:

— Тебе что, квартира дороже меня?[105]

— Думаю, сюда Кассейн и направился. Именно сюда он ехал с самого начала.

Та быстро ее осмотрела.

— Ой, только без сцен! — бросила она (так и не ответив на мой вопрос).

— Почему вы так думаете? — спросил Фокс.

Мы просмотрели множество образцов с подробным описанием цвета, обсудили всевозможные изумительные на звания оттенков белого. «Белая вилла: полутон», «Белый чай: четверть тона», «Торнтон: одна восьмая тона», «Суперновая: полутон»[106].

— Вятская береза с серебряными накладками в стиле ампир, картуш с русской буквой «Ш» и графская корона. А люди…

Я накупил пробных баночек, клал на стену несколько мазков, потом садился и, глядя на три одинаково белых пятна, говорил:

Девлин рассказал им о Дэнни Мэлоуне.

— Не вижу никакой разницы.

Нина перевела взгляд на коричневую фотографию.

В ответ жена кричала:

— Да, в этом что-то есть, — заметил Фергюсон.

— Ты просто не различаешь цветов, вот и все!

— Да это же Гага и Биби! — воскликнула она.

— По–моему, с формальной точки зрения белый вообще не цвет, а оттенок, — парировал я.

— Дэнни назвал несколько мест укрытия, используемых уголовниками по всей стране, но раз Кассейн сейчас находится в Гэлловее, то, несомненно, он пожалует к братьям Мунго.

— Сам ты на хрен оттенок! — вопила она.

— Кто? — переспросила Лидия.

Да, мы всерьез спорили, какой белый является настоящим белым.

— Что будем делать, сэр? — спросил Фергюсона Фокс. — Свяжемся со спецотделом полиции Глазго и организуем облаву на братьев Мунго?

— Мои дед и бабка по материнской линии: князь и княгиня Ивановы. Как странно, что в этой рамке их фотография — монограмма не соответствует…

После многонедельных размышлений мы наконец выбрали нужный оттенок белого; нам доставили полные банки, на дне каждой была наклейка: «В серийной партии краска может отличаться от оттенка в пробной упаковке»[107].

— Нет, только не это. У нас уже есть классические примеры действий местной полиции. Эти идиоты уже схватили его, он был у них в руках, и все же они умудрились его упустить. — Фергюсон выглянул в окно. — Так или иначе сегодня уже поздно что-либо предпринимать. Да и ему еще долго путешествовать по горам. Вы с Гарри полетите в Глазго завтра утром. Лично проверите жилище этих братьев Мунго. Спецотдел Глазго сделает все, что вы скажете.

Когда я, не веря собственным глазам, сообщил это жене, она упрекнула меня — я, видите ли, недостаточно серьезно отношусь к самому процессу выбора[108].

У Нины вдруг перехватило дыхание.

Фергюсон вышел. Фокс дал Девлину сигарету.

— Нина, что с тобой? У тебя такой вид, словно ты сейчас упадешь в обморок.

УСЛОВИЯ И СОСТОЯНИЕ РАБОТЫ МОЕЙ ЖЕНЫ

— Где ты купила эту рамку?

Кареты скорой помощи то и дело теряют сердца.

Моя жена зарабатывает тем, что составляет психологические характеристики на разных людей.

— У одного дилера в Париже. А что?

Она проводит психометрическое тестирование и сообщает компаниям, что это за люди. Очевидно, мы сами уже не способны разобраться. А ведь было время, когда мы доверяли собственным инстинктам. Теперь же специалистам вроде моей жены платят за то, чтобы они вообще не делали поправки на инстинкт: это лишний член в уравнении, охватывающем нынешнее обрюзгшее человечество[109].

— Эта рамка принадлежала семье мужа моей сестры, графам Шутиным.

Этот способ оценивать людей вгоняет меня в такую тоску, что я частенько запрещаю себе даже думать о нем — на глаза сами собой наворачиваются слезы.

— Думаешь, это твоя сестра ее продала?

Жена принуждает меня проходить тестирование. Я — ее подопытная морская свинка. О результатах не имею понятия, мне на них плевать. А ей совсем не плевать. Где–то в столе у нее лежит крупноформатная таблица — жена их обожает, — или диаграмма с идущей вниз линией, изящной, как лебединая шея, — это кривая моего регресса. Интересно, когда именно началось мое отлучение от благодати? Самому мне трудно определить момент, когда из яркого молодого человека я соскользнул в категорию среднестатистичсского, а затем и не поддающегося классификации объекта. Впрочем, моя жена, несомненно, могла бы указать эти стадии с точностью до дня.

— Уверена, что это она, — отрывисто бросила Нина, отвернувшись от фотографии и поспешно глотая чай, чтобы подавить приступ внезапной тошноты.

В университете я был круглым отличником, учился легко, не напрягаясь, но был неукротимо честолюбив и неисправимо умен. Обожал тесты: по ним я судил о своих успехах, Жена познакомилась со мной, когда мои яркие способности достигли максимума, я был на пути к величию. Она решила, что я далеко пойду. А я не выдержал испытания. Яркость — вещь хрупкая. И настолько прозрачная и жесткая, что, когда мне стало не по силам соответствовать всеобщим ожиданиям, я сломался. Я был чистой воды университетский ученый, который заведомо не в ладах с реальным миром: люди, со своими запутанными этическими проблемами, только марают безупречную сферу напечатанных на чистой белой бумаге экзаменационных работ.

Лидия с сочувствием посмотрела на подругу. Нина уже много лет не разговаривала с сестрой.

Итак, жена меня тестирует и никогда не сообщает результатов, а я делаю вид, что мне плевать. Это же не экзамен, на котором надо получить высокий балл, говорит она. У ее тестов совсем другая цель[110].

Она совершенно переменилась. Я ее почти не узнаю. А раньше была как все. Раньше, если человек при знакомстве ей не нравился, она говорила:

— Послушай, Нина, — начала Лидия, осторожно извлекая снимок из рамки. — У меня полно фотографий императрицы Александры, которые я могу сюда вставить. То, что твоя сестрица распродает вещи своего мужа, еще не значит, что ее предки должны быть выставлены в витрине магазина.

— Этот парень, блин, — набитый дурак.

С этими словами она торжественно вручила фотографию Нине.

Все было понятно. Набитый дурак. Ежу ясно. Но теперь, уходя с вечеринки, она выдает что–нибудь вроде:

— Татьяна все делает не думая. Она просто не привыкла думать, — мягко произнесла Нина, убирая фотографию в сумку. — Лида, позволь я тебе заплачу.

— Этот малый — типичный EFTJ! Меня настораживают его F-склонности.

Короче, речь вот о чем: я перестал понимать свою жену. Дело тут вовсе не в моих эмоциях. И не в том, что мужчины с Марса, а женщины с Венеры, поэтому, дескать, я и не понимаю жену. Речь о другом: я на самом деле не понимаю, что она говорит. И чем больше она несет свою корпоративную тарабарщину, тем хуже понимает меня, хотя я говорю на простом, общедоступном английском языке. Бывает, скажу что–нибудь самое обычное, а она недоуменно смотрит на меня, будто я заговорил на идиш. Порой я почти не понимаю, о чем она толкует, и мне начинает казаться, что я живу в одном доме с безупречно одетой студенткой–иностранкой, приехавшей в Англию по обмену. И когда мы добиваемся взаимопонимания по какому–нибудь элементарному вопросу, я неожиданно для себя страшно возбуждаюсь.

— Ну, что вы об этом думаете?

К примеру, она скажет:

— Передай мне молоко.

— Гарри, он был у них в наручниках. И ушел. Вот о чем я думаю. Дайте прикурить.

После многих часов изнурительного непонимания эта фраза доходит до меня мгновенно! От счастья голова идет кругом, я с улыбкой протягиваю молочник и говорю:

* * *

— Вот, любимая, пожалуйста, — молоко!

Кассейн шел вдоль березок по берегу небольшого ручья, журчащего на гранитных перекатах. Он уже почувствовал усталость, хотя и спускался все время только вниз.

Она берет молочник и, не отрывая глаз от айфона, роняет:

Ручеек скрылся за каменный выступ, вливаясь в глубокий пруд. Спуск был крутым, в наступающих сумерках Кассейн едва различал свои ноги, в одном месте он поскользнулся и, не выпуская сумку из рук, съехал к самому пруду.

— Прекрати называть меня «любимая». С каких пор у тебя эта привычка? Словцо, типичное для «Р».

Раздался сдавленный крик. Кассейн увидел двух ребятишек, склонившихся к воде. Приглядевшись повнимательней, он понял, что девочка старше паренька. Ей было лет шестнадцать. Одета в старую штормовку, великоватую по размеру, и джинсы. Лицо с острыми чертами, большие глаза, непослушные черные волосы выбились из-под вязаного шотландского берета. Мальчик лет десяти в старом свитере, грязных брюках и кроссовках, чьи лучшие дни были давно позади, доставал из пруда острогу, на острие которой извивался лосось.

Вот образчик вопросов из жениных тестов:

— Там, откуда я прибыл, этот способ ловли не назвали бы спортивным, — улыбнулся Кассейн.


Если бы я был/была садом, я был/была бы похож/похожа на:
А. Луг с полевыми цветами: беспечный и хаотичный.
Б. Японский сад: возделанный тщательно, до мелочей.


— Беги, Мораг! — крикнул парнишка, бросаясь на Кассейна с острогой, на которой еще болтался лосось.

Получив от нее листок с заданием, я на миг замер, потом сказал:

— Я — ни то ни другое.

Песок под его ногами обвалился, и он рухнул в воду. Вынырнул, все еще сжимая в руках острогу, но уже через миг быстрое течение подхватило его и понесло. Дожди прошедших дней не прошли даром.

— Вопрос очень простой, почему ты не можешь выбрать?

— Дональ! — закричала девочка.

— Потому что я не сад, а человек, и кроме того, я убежден, что сад не может быть беспечным.

Кассейн схватил ее за плечо и оттолкнул от берега, который опять стал обваливаться.

— Только не надо на меня кричать, — сказала она. — Здесь же это слово в переносном смысле.

— Не глупи! А то и ты в воде окажешься!

— В переносном или еще каком смысле — все равно я не могу представить себя этим хреновым садом.

Кассейн бросил сумку и побежал вдоль берега, продираясь сквозь кусты. Вода с силой рвалась через узкое горло в гранитных валунах, таща за собой паренька. Кассейн мчался, чувствуя дыхание девочки за спиной. Он сбросил плащ и вскочил на камень, о который билась вода, затем на другой. Это позволило ему добраться до горловины стремнины раньше, чем поток вынес туда Доналя. Кассейну удалось схватить конец остроги, которую он все еще держал в руках, но сила потока оказалась столь велика, что сорвала Кассейна с камня. Он вынырнул где-то в ярде от паренька и крепко схватил его за свитер. Через секунду их вынесло на галечную отмель. С берега к ним спешила девочка. Дональ уже вскочил на ноги и, как дворняжка, отряхивался от воды.

Я ушел на кухню и притворился, что занят каким–то делом. Жена по–прежнему смотрела на листок с вопросами, сдержанно качая головой. Я заварил себе чаю и, выглянув в окно, увидел «рено» с надписью на дверце «Неотложная медицинская помощь». Я представил себе, как этот автомобиль носится по городу: в салоне у него пенопластовая коробка со льдом, а во льду — абсолютно неподвижное сердце, округлый комок мяса, который ждет, что его опять подключат к телу. Невозможно поверить, что этот орган способен существовать отдельно от человека. Я долго еще стоял у кухонного окна, пытаясь отыскать глазами ту абсолютно неподвижную часть моего организма, которую потерял.

Неожиданно водоворот принес черную шляпу Кассейна. Тот выловил ее, осмотрел и рассмеялся.


На что вы похожи больше всего?
А. На японский сад.
Б. На сад с полевыми цветами.
В. На лежащее во льду сердце в «рено–клио» на шоссе А4.


Начальницу моей жены зовут Валенсия. Я с ней не знаком, но всегда в курсе всех ее интересов и последних увлечений, потому что моя жена их немедленно перенимает. Нынешние руководители — это новые мессии. Началось с велосипеда, потом пришел черед тайского бокса. Однажды, вернувшись поздно вечером с работы, жена заявила:

— Прежней она уже никогда не будет. — С этими словами он швырнул шляпу обратно в поток и повернулся к берегу. В лицо ему глядело дуло обреза.

— Нам с тобой нужно всерьез заняться тайским боксом, это прямо–таки новая йога.

Я согласился, надеясь, что бокс нас сблизит. Когда семейные отношения еще живы, а половые отношения уже нет, вы с готовностью согласитесь на любое странное и малоприятное занятие — вроде тайского бокса, — рассчитывая с его помощью избавиться от некоторых обманутых надежд, Целый месяц мне бил морду крошечный человечек по имени Чанг; в конце концов я не вытерпел и бросил тайский бокс.

Обрез держал старик лет семидесяти. Мораг и Дональ стояли рядом с ним. На старике был заношенный костюм, такой же, как у девчонки, берет, и ему давно пора было побриться.

Услышав о моем решении, жена сказала:

— А Валенсия говорит, что он очень полезен для твоего внутреннего «я».

— Кто это, дедушка? — спросила Мораг. — Он не из полиции?

Случается, Валенсия звонит в субботу и вызывает мою жену в офис; жена неизменно выражает согласие.

— Непредвиденный случай, Фрэнк, — объясняет она, — нужна моя помощь[111].

Жена подозревает, что у меня роман на стороне. Она читает все мои эсэмэски и роется в моем бумажнике. Никакого романа на стороне у меня нет[112].

Признаюсь, я действительно оплакиваю смерть той женщины, которой некогда была моя жена, но я никогда не стал бы прикрываться этим горем, чтобы оправдать измену той женщине, в которую жена превратилась. В своей работе она часто прибегает к ролевым играм,

Когда она впервые предложила сыграть с ней в такую игру, я очень возбудился, в голове, как у шкодливого подростка, немедленно зароились пикантные сюжеты и сцены.

Меня ждало разочарование,

Под ролевой игрой подразумевались скучнейшие и банальнейшие вещи, типа; как сказать сотруднику, что он работает неудовлетворительно, А теперь мы с женой безосчановочно занимаемся ролевыми играми. И доигрались до нынешнего вполне взрослого возраста. Сейчас мы разыгрываем другой сценарий: что бывает, когда два человека, поженившись в молодости, постепенно отдалились друг от друга, но по–прежнему живут вместе и делают вид, что у них настоящий брак[113].


От кого: fuckthis@hotmail.com Кому: franklynmydear@hotmail.com


Тема: Полицай или Правонарушитель


Фрэнк, привет!
Вчера увидел наклейку на рюкзаке:
«Жизнь, приятель, — это, блин, бунт! Так что выбирай: ты протестант или полицай!»
Ха!
С любовью и революцией, Малк.



P. S. Понятия не имею, что это, черт подери, значит.


УСЛОВИЯ И СОСТОЯНИЕ КЛЕРКА Х

Буква X означает идиот!

Ладно, если уж начистоту, признаюсь: мне известны мои результаты в жениных тестах. Известны точно. И вот откуда: жена опубликовала результаты тестирования, их теперь любой может увидеть. Она написала книгу «Клерк X». Посреди черной обложки — гигантская белая буква X в рубашке с галстуком. Книгу выпустили в начале девяностых — еще до аварии, тогда все складывалось удачно, денег было навалом, И никто толком не понимал, почему все идет так прекрасно и чья в том заслуга, — вернее, до той минуты, когда весь этот колоссальный всемирный успех приписали консультантам по менеджменту[115].

— Вряд ли, на нем одежда священника. — Старик говорил с заметным шотландским акцентом.

Полку с надписью «Практические советы» вскоре плотно заполнили тома с заглавиями типа: «Семь привычек людей, умеющих добиваться своего». Моей жене, тогда молодой сотруднице фирмы, удалось вскочить на подножку поезда, несущегося к успеху. Она опубликовала полный справочник психометрических тестов, гарантирующих наем наиболее подходящих людей для успешного выполнения определенной работы. И сразу прославилась, по крайней мере в своей сфере.

— Меня зовут Фаллон. Отец Майкл Фаллон. — Кассейн назвался именем деревушки, которую он заметил на топографической карте. — Я шел в Уайтчейпл, опоздал на автобус и решил сократить путь по горам.

Справочник издала ее подруга Сандра — к тому времени она стала редактором, уполномоченным заказывать авторам книги на интересующие публику темы. Все шло прекрасно.

Естественно, до той поры, пока я эту книгу не раскрыл.

Мораг принесла плащ Кассейна, подала деду.

До выхода ее сочинения в свет жена не показывала мне ни строчки, а почему — я понял, только прочитав этот опус. Главный герой, клерк Х, человек, которого, как подопытную крысу, подвергли сплошному тестированию и анализу, — да, вы угадали, это я. Редкий простофиля.

Помнится, за день до выхода книги мне позвонила Сандра и заговорила непонятно о чем. Обычно наши с Сандрой беседы текли легко и непринужденно, мы хорошо понимали друг друга, много смеялись, но в этом разговоре отсутствовал главный связующий компонент: Сандра полагала, что я читал написанную женой книгу.

— А ты, Дональ, принеси-ка сумку джентльмена.

Разговор шел примерно так.

— Фрэнк, я всегда считала тебя хорошим человеком, — говорила Сандра. — Но лишь прочитав книгу, поняла, какой ты замечательный парень. Такие люди наперечет.

Парнишка исчез в кустах. Старик взвесил плащ в руке и вытащил из кармана пистолет.

— Ну, спасибо, — сказал я, а про себя подумал, что главным образом я хорош тем, что, когда Элис работает до глубокой ночи, я бесконечно завариваю ей чай. — Просто я ее поддерживал, как мог.

— Безусловно, — согласилась Сандра. — Я хочу сказать, так щедро тратить силы ради жены — на это мало кто способен, буквально единицы.

— Взгляни-ка сюда, Мораг. Никакой он не полицейский, но и для священника все это довольно странно.

В этом–то все и дело. Я наивен, как дитя. Когда меня осыпают похвалами, я краснею и, совершенно отвлекаясь от сути разговора, принимаю все за чистую монету[116].

— Он спас Доналя, дедушка. — Мораг дотронулась до руки старика.

— Я же люблю Элис и отдал бы ей все, что она ни попросит.

— Невозможно дать больше, чем ты дал ей для этой книги. Ты, Фрэнк, человек отважный.

— Это правда. Иди в лагерь. Скажи, что у нас гости, и поставь чайник на огонь.

Как водится у друзей, потом разговор перешел на всякие глупые слухи и сплетни. Позже я мысленно не раз к нему возвращался, но, игнорируя собственный внутренний голос, занялся другими, менее тягостными делами.

— Вздор. Это я должна заплатить тебе за установление принадлежности.

Только прочитав наконец книгу, я понял, о чем говорила Сандра, и тогда до меня дошло, каким же я был редкостным идиотом. Клерк X— это я. Жена использовала меня как чтото вроде манекена для краш–тестов.

Старик сунул «стечкин» обратно в карман плаща и передал его Кассейну. Мораг скрылась, а из кустов появился Дональ с сумкой в руках.

После ужина Элис невзначай, прямо в кухне, подсовывала мне тесты, я на кухонном столе заполнял лист за листом, и теперь мои ответы предлагаются широкой публике: нате, читайте. Она выставила меня не в лучшем виде, картина получилась не радостная; рассматривая личностные особенности человека с точки зрения его перспектив как будущего работника, жена, в сущности, изобразила меня типичным соискателем, брать которого не следует. Я чувствовал себя униженным. Поначалу пытался дурачить самого себя: никому, мол, в голову не придет искать что–то общее между X и мной[117].

— Тогда мы в расчете. Еще раз спасибо.

Но однажды Оскар, явившись на работу, брякнул:

— Мы идем? — подал голос Саша.

— Меня зовут Хэмиш Финлей, и я у вас в долгу. — Старик потрепал мальчика по голове. — Приглашаю вас отведать что Бог послал.

— Ба, никак сам клерк Х, собственной персоной!

— Да, дорогой, мы уходим. Попрощайся с миссис Крейн.

И я понял, что всем все ясно как божий день.

Очутившись на улице, Саша немедленно спросил:

Миновав лес, они пошли вдоль посадок. Кассейн заметил:

Вообще–то, Оскар не отличается наблюдательностью, летучая мышь даст ему фору. Он абсолютно слеп к оттенкам, они только затемняют ему картину. Тем не менее даже до него дошло, что герой книги — я. Тут–то я и понял, что меня провели как младенца. Вся контора стала называть меня «клерком Икс», или просто «Иксом». Начали даже подстраивать разные каверзы — просто чтобы посмотреть, как я отреагирую. В книге жены X представлен как индивид, тратящий уйму сил на то, чтобы производить впечатление спокойного, располагающего к себе человека. Неважно, какая перед ним задача, — Х, как типичный адаптивный ребенок, из кожи вон лезет, стараясь всем угодить. И мои милые коллеги дружно подвергали меня стрессовому тестированию, обычно — вернее, всегда — с подначки Оскара. Както утром, перед моим приездом на работу, они поставили мне на стол полную чашку кофе, опрокинув ее вверх дном. Едва я приподнял чашку, как кофе залил клавиатуру, документы и мобильник; коллеги покатились со смеху, особенно реготал Оскар — он ошивался поблизости, дожидаясь, чем кончится веселуха. Все ржали, тыкали в меня пальцами; а как поступил я?

— Мы едем к мадам Тюссо?

Верно, вы угадали: я сделал ровно то, что ожидается от клерка Х.

— Странные у вас здесь места.

Я подавил досаду, загнал ее на самое дно души и стерпел эту шуточку: стал хохотать вместе со всеми; побагровевший от бурного веселья Оскар треснул меня по спине и проорал:

— К мадам Тюссо, — ответила Нина, помогая ему сесть в такси.

— Икс наносит новый удар! Его ничем не возьмешь!

Старик вытащил трубку, набил ее табаком.

Она закрыла глаза и откинулась на спинку сиденья. Саша с довольным видом устроился рядом и стал смотреть в окно, по которому стучал дождь.

Элис стали приглашать на телевидение; тиражи книги росли, с ними росла и ее слава. Как–то журналист из газеты «Гардиан» спросил, существует ли реальный прототип героя ее произведения, и она ответила: «Нет». Жуткое было время. Я сгорал со стыда: она меня нагло использовала и вдобавок своими бредовыми тестами вывернула меня наизнанку и выставила напоказ. Самое же обидное — в ее книге я похож на распускающего нюни придурка, этакого современного всеобщего угодника. Крайне оскорбительный образ, но, как положено исправному клерку Х, я, конечно же, поддержал жену: «Ты молодчина, любимая! Я тобой очень горжусь». Она обожала славу. Постоянно твердила:

— Ага. Это Гэлловей. Один человек может здесь укрыться от другого человека, если вы понимаете, о чем я говорю.

Глава 1

— Понимаю. Иногда всем нам приходится это делать.

— Это очень важно для моей профессии, для карьеры, для всей компании: еще бы — консультант со списком печатных работ! Любой был бы рад и счастлив[118]. Ее имя и ссылки на книгу то и дело мелькали В статьях (один раз даже в журнале «Экономист»), посвященных резкому росту числа интернет–компаний и активному поиску работников с выдающимся творческим потенциалом. Именно тогда выражения типа «Нестандартное мышление» и «Не стоит заново изобретать колесо» действительно вошли в повседневный обиход.[119]

Ранним январским утром Александр Озеровский стоял у автобусной остановки на Пятой авеню. Натянув коричневые замшевые перчатки, он смотрел в сторону Девяносто шестой улицы, не обращая внимания на собравшихся на остановке людей. Они же с любопытством поглядывали на хорошо одетого молодого человека, одиноко стоявшего на краю тротуара и явно выделявшегося из толпы.

Впереди послышался испуганный крик девочки. В руках у Финлея сразу же появился обрез. Они бросились вперед и увидели Мораг, боровшуюся с высоким, крепко сбитым мужчиной. Как у Финлея, у него был обрез. Лицо, покрытое густой щетиной, раскраснелось от ярости, из-под кепки торчали соломенные лохмотья волос. Он прижимал к себе девочку, будто наслаждаясь ее страхом. Кассейн чувствовал, как волна гнева подкатывает к нему, но первым подал голос Финлей.

Саша, как все звали его на русский манер, не был красавцем, но внешность его невольно привлекала внимание. Ясные серые глаза, орлиный профиль и гордая осанка (результат многолетних занятий верховой ездой) выдавали в нем принадлежность к нью-йоркскому высшему свету.

Когда я попытался обсудить эту тему с женой, объяснить ей, что глубоко уязвлен тем, как она меня использовала, она стала все отрицать и, пожав плечами, заявила:

— Оставь ее в покое, Мюррей!

Несмотря на довольно ранний листопад, на деревьях в Центральном парке еще оставались побуревшие листья, упрямо льнувшие к обледенелым ветвям. У тротуара разлилось целое озеро грязной воды, которое проходившие мимо легковые автомобили и автобусы безуспешно пытались объехать. Заметив приближающуюся машину, Саша быстро отступил назад, чтобы его не окатило водой. Другим ожидающим повезло меньше. Погруженные в чтение газет, они отскочили слишком поздно, отчаянно ругаясь и отряхивая мокрую одежду.

— Фрэнк, что за бред! Икс — вовсе не ты, и давай не будем огорчаться из–за личных успехов другого. Хорошие супруги такого себе не позволяют, правда?[120]

Мужчина ухмыльнулся, оттолкнул девочку и натужно улыбнулся.

УСЛОВИЯ И СОСТОЯНИЕ КЛЕРКА Х

Стоя среди ворчащей толпы, Саша продолжал смотреть на поток машин, надеясь поймать свободное такси. Если не повезет, придется идти пешком. Перспектива ехать в переполненном автобусе в компании мрачных промокших людей его совсем не привлекала. Кинув взгляд в сторону парка, он заметил прислонившегося к ограде бродягу. На голове у того была большая корона из фольги, а в руках плакат с надписью: «Свергнут с престола. Согласен править за еду».

Ниже — не подлежащий публикации отрывок. Можете подать на меня в суд. Вперед!

— Да я ничего.

Сумасшедший город, подумал Саша. Пошарив в карманах, он подошел к бродяге и бросил всю найденную мелочь в жестяную банку у его ног.

«Клерк X эмоционален, в своих действиях руководствуется интуицией. Он обладает ярко выраженной способностью к сопереживанию, высокоморален. Для современной корпорации эти качества могут рассматриваться как аргументы за, но одновременно и как аргументы против найма клерка Х. К примеру, бесконтрольное сопереживание высокого уровня может привести к ничем не сдерживаемому, избыточному эмоциональному всплеску. У X возможны приступы рассеянности, вплоть до полного переключения внимания на то, какие «чувства» испытывают окружающие по поводу его деятельности»[121].

Саша посмотрел на массивные часы из розового золота — их подарили дед с бабушкой, когда ему исполнился двадцать один год, — и понял, что опаздывает. Потеряв надежду поймать такси, он пошел пешком. Оставив позади вымокших людей, среди которых был свергнутый монарх, он пустился в путь той размашистой походкой, которую так часто критиковали его друзья.


От: fuckthis@hotmail.com Кому: franklynmydear@hotmail.com


Саша хорошо знал Пятую авеню. Он всю жизнь прожил в Нью-Йорке, и его теперешняя квартира на Девяносто седьмой улице находилась всего в шести кварталах от дома, где он жил в детстве, пока не умерла мать. Однако сегодня прогулка по Пятой авеню была настоящим испытанием. В попадавшихся на пути зданиях Саша видел лишь дома людей, которых не смог склонить к участию в художественных аукционах «Лейтона».

Тема: Плюнь на сигналы

«У нас же неплохой подбор вещей, — утешал себя Саша, шагая по улице. — Серебряный чайный сервиз Фаберже, столик с серебряными накладками, принадлежавший великой княгине Марии, позолоченный рыбный прибор. Есть картины Серова и Левитана, но нужно что-то еще. Что-нибудь такое, что могло бы конкурировать с тем проклятым колье у „Кристи“».


Фрэнк, привет!
Вьетнам кишмя кишит скутерами. На светофоры никто не Обращает внимания. Скутеристы просто жмут на клаксон, предупреждая, что едут сзади.
Тут гоняют с помощью эхолокаторов!
Мой водитель-вьетнамец сказал: «В Сайгоне нельзя сигналить — только собьешь людей с толку».
С любовью и светофорами, Малк.


Саша взглянул на здание, мимо которого проходил. Пятая авеню, дом № 1003. У Трэвисов есть часы в виде яйца, покрытого лососево-розовой эмалью, но они не хотят их продавать. Как там сказал мистер Трэвис? «Я жду, пока стабилизируется рынок». Чепуха. Его жена хочет попасть в попечительский совет Метрополитеноперы, все члены которого являются клиентами «Сотби». Она, вероятно, надеется использовать часы как приманку, которая поможет ей достигнуть вожделенной цели.


Р. S. На вьетнамских дорогах гибнет немыслимое множество людей.


Дом № 980. Здесь дела обстоят не лучше. Мадам Жобер продолжает дразнить его ожерельем из миниатюрных яиц Фаберже, но назначенная ею цена слишком велика. Она включает приглашение провести вместе выходные на ее вилле на Ривьере.

Условия и состояния тестов

На дом № 925 Саша даже не посмотрел. У миссис Ллойд Уинтроп имеется серебряный сервиз, который Фаберже сделал для сестры Николая Второго, Ксении, и она каждый год, предварительно измотав Сашу переговорами, в последнюю минуту отказывается его продать.

Вот еще одно тестовое задание.


Философские дебаты (на тему «В чем смысл существования») меня интересуют:
А. Очень.
Б. Мало.
В. Ни один из приведенных выше ответов не подходит.


Надо найти нечто такое, что затмит бриллиантовое колье «Кристи», которое, как утверждают, принадлежало последней русской императрице Александре. С тех пор как оно было выставлено «Кристи», газеты не переставали восхищаться его огромными сверкающими камнями. Интерес к нему был столь велик, что «Сотби» и «Лейтон» оставили всякую надежду привлечь внимание прессы к своим вещам. Похоже, никого не волновало, что «Кристи» не может представить убедительного подтверждения происхождения колье. Это не имело значения. Над ним витал трагический образ императрицы Александры, горестно заламывающей царственные руки. Подтвердить его подлинность могли только сами Романовы, но они дипломатично хранили молчание.



Саша уже семь лет работал в отделе русского искусства «Лейтона» — одного из небольших, но первоклассных аукционных домов Нью-Йорка. Несмотря на свою молодость, он уже был признанным специалистом по русским иконам, серебру и ювелирным изделиям. Проведенная им экспертиза работ придворного ювелира Карла Фаберже снискала ему уважение коллег и принесла аукционному дому миллионы долларов.

Я чуть не спятил, когда она приставала ко мне с вопросом, какой я сад, так что можете себе представить, чего стоило мне это задание. Я сидел, не сводя глаз с листка, будто сроду не видал более устрашающего вопроса.

Фраза в скобках (В чем смысл существования) слепила меня пронзительным неоновым светом, потом все стало расплываться, и я вдруг осознал, что давно не переводил дух, — просто сидел бездыханный, в мареве собственной паники.

Саша посмотрел на белоснежные фасады домов Пятой авеню. Многих из их обитателей он хорошо знал, но в этом сезоне его связи не принесли ему ничего утешительного. Несмотря на кровное родство с доброй половиной аристократических семей Европы и старого Нью-Йорка, Саша потерпел неудачу. Впервые он не смог найти ничего, что составило бы конкуренцию «Кристи».

Я отпихнул от себя лист и сказал жене — она сидела напротив с секундомером в руках:

— Не хочу я больше делать твои тесты, любимая.

С того места, где он стоял, было хорошо видно здание, находившееся от него в десяти кварталах. Дом № 839 — высокая массивная башня, построенная в двадцатые годы, ничуть не изменилась со времени его детства. В ней жили нью-йоркские шишки, филантропы и кое-кто из богачей, которые в восьмидесятые годы полезли из-под земли, как грибы после дождя.

ДЕТИ: УСЛОВИЯ И ПРИМЕЧАНИЯ

Моя жена их терпеть не может.

Раньше на этом месте стоял особняк той самой миссис Астор[2], о чем теперешние обитатели дома и не подозревали. Но Сашиным деду с бабкой, которые въехали сюда в 1937 году, это было прекрасно известно. Знали об этом и Саша с отцом, поселившиеся здесь после смерти Сашиной матери, когда ее родители решили перебраться в Гринвидж. Интересно, здесь ли сейчас отец? — подумал Саша. Он уже месяц не звонил ему. Слишком занят, чтобы поговорить с собственным отцом.

Я детей обожаю. Завел бы трех, а то и четырех. Но Элис и одного не желает. Она — единственный ребенок в семье н обременена комплексами, типичными для подобных чад.[122]

Даже став взрослой, она по–прежнему считает, что дети могут посягнуть на нее — на ее время, тело, карьеру, на внимание ее родителей (и на ее игрушки!). Когда мы решили пожениться, она обещала, что мы обсудим, есть ли у нас возможность обзавестись детьми, но только после того, как она добьется успеха на работе (и я тоже). Отступать от этих условий она не собиралась, а я легко смирился с тем, что далыше «обсуждения возможности» завести детей дело не сдвинется.

Саша был вынужден признать, что, несмотря на все свои знакомства и родственные связи, источники, из которых он получал работы Фаберже, окончательно иссякли. Знакомых русских дилеров прикормили дома «Сотби» и «Кристи», предлагавшие им комиссионные, которые он не мог себе позволить. Клиенты утверждали, что им нечего больше продавать. Начальница его отдела возлагала на Сашу большие надежды, а он не мог найти ничего экстраординарного. «Эти торги я вряд ли вытяну», — подумал Саша, переходя Пятую авеню у Семьдесят третьей улицы и поворачивая к своему офису.

Я отчаянно хочу детей, а она не менее отчаянно их не хочет. Я часами уговариваю ее, уверяя, что охотно буду вести хозяйство, а она сможет вернуться к работе сразу после родов; я буду растить ребенка (или детей), буду менять пеленки, водить (или возить) Себастьяна/Полли/Тома/Джули Эми (да, я уже заготовил имена) к врачу, буду играть с ними, любить их и голубить; все заботы по дому возьму на себя, а жену после работы будет ждать идеально чистый дом, горячий вкусный ужин и безупречно отглаженная одежда. Когда я завожу этот разговор, она молча слушает, а потом говорит:



— Сумеешь сам родить ребенка — тогда по рукам, Не для того я столько сил положила, добиваясь идеальной фигуры, чтобы ради ребенка превратиться в пропахшую молоком тетеху в растянутых трениках. Фу! И не для того я так высоко вскарабкалась по служебной лестнице, чтобы подрывать свой потенцнал общением со скудоумным младенцем. Нет уж, уволь. Не нужен мне вечно хныкающий сопляк, не говоря уж об изнуренном домашней работой муже, который завидует моим успехам.

— Вот это да! — вырвалось у меня. — Время от времени тебе стоит выкладывать все, что накипело на душе.

Саша не уставал восхищаться красотой дома, в котором расположился аукционный дом «Лейтон». Построенный в середине двадцатого века для некоего газетного магната по проекту Маккима, Мида и Уайта, этот особняк представлял собой копию венецианского палаццо с галереей и колоннами. Подходя к одному из самых впечатляющих зданий Нью-Йорка, Саша окинул взглядом фасад, чтобы зарядиться энергией на целый день.

— Сарказм тебе не подходит, Фрэнк, — сказала она. — Сколько можно быть типичным EFTP! Пора бы уже перестроиться.

— А тебе пора попробовать выражаться по–человечески.

В его отделе беспрерывно звонили телефоны. Через стеклянную дверь Саша увидел, что Анна оживленно разговаривает с клиентом, постукивая пальцами по крышке серебряной супницы.

Чтобы смягчить непримиримую позицию жены насчет детей, я как–то привел к нам благонравного симпатичного мальчика в надежде, что он растопит ее холодное сердце. Дело в том, что от отчаяния я изъявил готовность провести денек с Лукасом, сыном Оскара. Лукас — чудесный мальчуган; я согласился присмотреть за ним главным образом потому, что жена Оскара Нина, очаровательная француженка, уже не знала, кого еще попросить о помощи, и тут меня осенило: Лукас — идеальный ребенок, для знакомства с моей женой лучше не найти. Прелестный, вежливый, не капризуля.

Доктор Анна Холтон была специалистом по русскому искусству, хорошо известным в мировых кругах. Среди коллег она пользовалась всеобщим уважением за прекрасное знание русского языка и культуры, которые приобрела за годы учебы в университете, преподавания в колледже Барда и работы в Собрании Форбса. Несмотря на тридцатилетний трудовой стаж, ее лицо сохранило всю привлекательность молодости. Однако в последнее время ее аристократические черты омрачало какое-то напряжение, эта почти осязаемая нервозность передавалась всем, кто находился рядом.

Когда Лукас пришел к нам, моя жена улыбнулась и похвалила его майку с надписью по–французски; Лукас, как положено хорошо воспитанному ребенку, ответил комплиментом на комплимент: какие у вас красивые туфли, сказал он[123].

Затем Лукас положил школьный портфель на стол и нечаянно опрокинул бокал жены — красное вино растеклось по ее еще не дописанному докладу. Схватив со стола мгновенно промокшие листки, она заорала не своим голосом:

— Ce n’est pas possible![3] — твердо произнесла она по-французски с характерным фармингтонским акцентом. — Cette couronne est completement incorrecte — les Princes Wolconsky n’etaient pas…[4] Черт!

— Дубина стоеросовая! Смотри, что ты наделал!

Она бросила трубку и грохнула крышкой супницы.

Лукас заплакал и стал проситься домой; я вытер красную лужу, привел все в порядок и обнял мальчугана, сердито по. глядывая на жену. Она попыталась загладить свою грубость, но не слишком успешно:

— Прости, Лукас, понимаешь, я пишу очень важный доклад, а ты опрокинул на него очень дорогое вино… и… словом, не надо было мне повышать голос и тебя обзывать, но я рассердилась…

— Твое счастье, что она не фарфоровая, — произнес Саша, прислоняясь к косяку ее двери.

Лукас вытер глаза, посмотрел на мою жену и сказал: — Ты противная.

— Не такая уж я противная, — возразила жена и, подойдя к нему, неловко потрепала его по плечу.

— Это мадам Софья должна быть счастлива, что у меня нет времени лететь в Женеву, чтобы посоветовать ей найти себе лучшее занятие, чем бесконечно демонстрировать собственное невежество, — резко ответила Анна, закуривая «Галуаз». — Эта супница сведет меня с ума. Мадам настаивает, что она принадлежала княгине Волконской, и действительно, на ней имеется латинская буква W, но корона-то ведь графская. У нее есть документы, подтверждающие принадлежность супницы Волконским, но тогда чья это монограмма? В довершение всего эта супница сделана в тридцатых годах девятнадцатого века английским мастером Сторром. В общем, я не могу выставить ее на аукцион.

Мы с Лукасом видели, что материнский инстинкт развит у нее не больше, чем у скорпионихи; Лукас мне улыбнулся, а жене сказал: — Извините, что я пролил ваше вино на вашу работу. Она улыбнулась; словом, они вроде бы помирились, но я видел: она раздражена, ведь ей пришлось сделать над собой усилие; отношения между ними так никогда и не наладились. Когда мы с Лукасом сели раскрашивать картинки, жена намеренно его игнорировала. При этом она то и дело вздыхала, явно досадуя, что добрая половина ее обеденного стола 3анята рисунками и цветными карандашами, а спустя недолгое время перестала скрывать свою неприязнь к Лукасу. Стоило какому–нибудь карандашу попасть на ее часть столешницы, жена резким движением пальцев откатывала его обратно; поначалу весело, игриво, а потом довольно–таки враждебно. Пятилетний Лукас — на редкость симпатичный мальчик; к счастью, он почти не унаследовал отцовских генов: Оскар не наградил его ни отвратительной внешностью, ни гнусным характером. Мы с ним дружно делали вид, что ине замечаем насупленного лица мосй жены, и продолжали вырезать из цвстной бумаги цепочку людей, держащих друг друга за руки. Бросив взгляд на нашу цепочку, жена поморщилась и сказала:

На минуту Саша задумался, потом глаза его вспыхнули.

— Гм, ничего, но не супер: они же не похожи на настоящих людей.

— Один из графов Воронцовых был русским послом в Англии в начале девятнадцатого века; в Эрмитаже есть его большой портрет кисти Лоуренса. Возможно, его дочь или племянница вышла замуж за Волконского и это свадебное серебро с ее короной и монограммой.

Ну, кто скажет такое ребенку?

На лице Анны расцвела улыбка:

Не отрывая глаз от бумаги, Лукас обронил:

— Сама ты не супер.

— Ну что за голова. Саша, ты просто гений!

Впервые за весь день моя жена довольно улыбнулась: Лукас оказался достойным соперником.

— А ты, Лук, занятный мальчик, — сказала она.

Потрепав его по плечу, Анна побежала в отдел серебра, чтобы сообщить о своем открытии.

— Меня зовут Лукас! — прозвучало в ответ. — А ты не умеешь разговаривать с детьми.

— А ты — со взрослыми, — насмешливо парировала она и показала ему язык, видимо считая это забавной шуткой, но вышло противно и вульгарно.

Саша с облегчением направился к своему столу. Анна обычно скупа на похвалы, и услышать от нее подобный комплимент особенно приятно. Она была ученицей Сашиной матери и все, что та не успела передать сыну, он узнавал от Анны. Лишенный материнской поддержки, Саша особенно остро нуждался в добром слове и потому высоко ценил дружбу с Анной, возникшую за годы их совместной работы.

Решив, что затея с бумажными поделками не удалась, я предложил Лукасу пойти в гостиную и посмотреть мультики, но он мужественно стряхнул с плеча мою руку — ничего, мол, сам справлюсь, — потом наставил на мою жену пухлый пальчик, прищурил глаза (на миг в его серьезной мордашке проглянул Оскар) и тихо, но веско произнес:

— У меня из–за тебя все внутри умирает[124].

Он стал разбирать почту, просматривая фотографии, присланные ему для экспертизы. По столу, как опавшие листья, рассыпались карточки с изображениями икон, фарфора и других реликвий Российской империи.

Жена даже вздрогнула. Он произнес это очень по–детски, но что–то в его странной фразе глубоко ее задело (возможно, именно потому, что сказано было по–детски жестоко); она недовольно фыркнула и, встав из–за стола, отчеканила:

Раздался телефонный звонок. Это звонила Анна из отдела серебра.

— Ну, я сыта по горло этим мини–экспериментом, большое тебе спасибо.

— Слушай, Саша, весь отдел в ужасе. Твоя догадка означает, что они в принципе могут поднять стартовую цену, но из этого вряд ли что-нибудь выйдет. Я сказала им, что мы не успеем провести экспертизу до выхода каталога. Ведь нужно все закончить к концу недели.

— Какой же это эксперимент! — возмутился я. — Это ребенок, его зовут Лукас, а с детьми, Элис, так разговаривать нельзя, и тебе это прекрасно известно.

— Неумеренные похвалы, как показывают исследования, столь же вредят воспитанию детей, что и полное отсутствиь внимания, — отрезала она.

— Не глупи, я прекрасно все успею, — заявил Саша и тут же пожалел о сказанном. Он всегда старался поразить Анну своей работоспособностью и наваливал на себя слишком много работы.

— Положим, но, как показывают исследования, с теми, кто полагается исключительно на исследования и никогда — на собственную интуицию, довольно трудно ладить, — сквозь зубы процедил я: мне очень не хотелось скатиться перед Лукасом до откровенной грубости.

Жена только устало отмахнулась и скользнула за дверь, наверняка пошла откупорить очередную бутылку вина и потрепаться по телефону с Валенсией.

— Дело того стоит, Саша, — сказала Анна, и он почувствовал, что она улыбается. — Да, вот что, в десять придет наш новый клиент. По его словам, у него есть такая ценная вещь, что он может показать ее только в отдельной комнате. Этот человек русский, но прекрасно говорит по-английски. И он просил, чтобы ты обязательно присутствовал.

Я понял, что у нас с женой никогда не будет общих детей. Поглядев на нее ясными голубыми глазами маленького Лукаса, я поразился: в каких же порочных уродов мы с ней превратились. Ведь я привел к нам малыша, чтобы он обворожил мою жену, чтобы привнес тепло и свет в наше существование и убедил ее, что дети помогут нам преодолеть трудности. А Лукас, сам того не желая, словно рентгеновскими  лучами высветил трещины в остове наших изрядно подгнивших отношений.

— Почему я? — заинтересовался Саша. — Ведь начальник отдела ты.

Когда жена вышла и не могла услышать наш разговор, Лукас стал снова раскрашивать картинки и, мимоходом глянув на меня, спросил:

— Он особо подчеркнул, что хочет видеть его высочество князя Озеровского. Вещь, которую он принесет, имеет какое-то отношение к твоей семье. Это Фаберже.

— Почему она — твоя жена?!