Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Буало-Нарсежак.

Дурной глаз.

Глава 1

«Это неправда, — думает Реми. — Этого просто не может быть!» Однако он знает, что он прошел вчера чуть больше, чем позавчера, а позавчера — чуть больше, чем в предыдущие дни. Но ему помогали. Он опирался на их плечи. Он слышал рядом дружеские голоса. Они тянули его вперед. Ему оставалось только покориться. В то время, как сегодня…

Он приподнимает одеяло, смотрит на свои ноги, которые неподвижно были вытянуты рядышком, и очень тихонько пытается их пошевелить. «Они шевелятся, но они меня не будут держать». Он откидывает одеяло, и, свесив ноги, садится на краю кровати. Задравшиеся штанины пижамы приоткрывают его вялые, бледные, безволосые икры, и Реми машинально повторяет: «Они меня не будут держать!» Он опирается о ночной столик и встает. Какое странное ощущение, когда тебя никто не поддерживает! Теперь нужно продвинуть вперед ногу. Какую? \"Это не имеет значения, \" — утверждал знахарь. Однако Реми в нерешительности раздумывает. Он не осмеливается сдвинуться с места, неспособен пересилить свою скованность. Он чувствует, что сейчас не просто упадет, а прямо таки обрушится на пол и разобьет себе голову. Реми прошибает холодный пот. Он стонет. Зачем им нужно, чтобы он ходил? За своей спиной он нащупывает шнурок и что есть мочи дергает его. Звонок должен вызвать дикий переполох на первом этаже. Скоро придет Раймонда. Она поможет ему лечь. Она принесет ему завтрак. Она его умоет, причешет… Раймонда! Он кричит так страшно, словно человек, который после пробуждения не может понять, где он находится. Внезапно он приходит в бешенство.

Его больше никто не любит. Его презирают, потому что он беспомощный калека. Его… Он сделал шаг. Он только что сделал шаг. Рука оторвалась от ночного столика. Вот он совершенно один, но он удерживает равновесие. И не падает. Слегка дрожат ноги. Реми испытывает предательскую слабость в коленях, но все же держится на ногах. Скользя подошвой по полу, он протаскивает оставшуюся позади ногу, потом еще раз продвигает ее вперед. Что говорил знахарь? «Ни в коем случае не раздумывайте, попытайтесь не думать о том, что вы идете». Реми медленно удаляется от кровати. Гнев прошодит. Ему больше не страшно. Он направляется к окну. Оно далеко, очень далеко, но Реми чувствует, что его лодыжки становятся более гибкими, что его ступни крепко стоят на полу. Он свободен. Он больше ни от кого не зависит. У него больше нет необходимости «с видом капризного ребенка», как говорила Раймонда, кого-то просить, чтобы открыли окно, подали ему книгу или сигарету. Теперь он сам может ходить.

«Я иду», — произносит Реми, перейдя от шкафа к зеркалу. Он улыбается своему отражению, откидывает нависшую над правым глазом светлую прядь волос. У него узкое девичье лицо, слегка вытянутый лоб и громадные глаза, которые так запали, что казались слегка подкрашенными. Забавно шагать по комнате, неожиданно чувствовать себя настолько высоким, что голова достает до этажерки, на которой Раймонда складывает книжки. Реми останавливается. Ему не верится, что он такой большой. Особенно, что он такой худой. Пижама висит на нем, как на вешалке. Она вяло свисает с его плеч, как будто внутри ее ничего нет. «В восемнадцать лет папа, вероятно, был вдвое толще меня», подумал Рени. Что касается дяди Робера… Но дядя Робер не был человеком.

Это скорее какой-то дикарь, издававший непонятные гортанные звуки, нелепое существо, которое то что-то невнятно про себя бурчало, то неожиданно и беспричинно взрывалось от смеха. Ну и видок же у него сейчас будет, когда он узнает, что его племянника вылечил какой-то шарлатан, гипнотизер, тип, который суеверно крестится, прежде чем дохнуть на больного и начать проделывать над ним пассы! Ведь дядя ни во что иное, как в Науку, не верит! Реми делает еще несколько шагов. Он чувствует, что ему нужно перевести дух, восстановить силы, и цепляется за подоконник, перевешивается из окна, чтобы дать отдых ногам. Этим утром все кажется таким новым, таким лучистым, сияющим. На авеню Моцарта четко обрисовываются контуры голых платанов, во дворе воробьи дерутся в пыли, залетают на крышу оранжереи. Оранжерея!… Реми считает на пальцах. Девять лет он туда не входил. Доктор, «настоящий» доктор, которого нанял дядя, утверждал, что влажная и тяжелая атмосфера подобного места опасна для больного. Да он просто не любил оранжерей, этот доктор! И дядя тоже. Должно быть, дядя и посоветовал ему дать такое предписание. Потому что эта оранжерея, такая экзотическая со своими тропическими деревьями, лианами, струйками воды, журчащими где-то в глубине сада, со своими скамеечками, скрытыми в необычной листве, была построена по маминому желанию… Реми еще сильнее наваливается на подоконник. Перед полуприкрытыми глазами мотается прядь его волос. Он пытается мысленно увидеть маму, но ему удается оживить в памяти только зыбкий силуэт, который где-то на окраинах сознания теряется среди теней прошлого. Все, что предшествовало несчастному случаю, мало-помалу стерлось из памяти. Однако Реми хорошо помнит, что мама почти каждый день водила его в оранжерею. Он помнит ее белую блузку с кружевным воротником. Перед глазами четко вырисовывается эта блузка, но сверху над нею ничего нет. Он изо всех сил старается представить мамино лицо… Он знает, что у нее были светлые волосы, выпуклый лоб, как у него самого… Он рисует в воображении хрупкую, грациозную девушку, но этот искусственно вызванный призрак не возбуждает никаких эмоций в его душе. Все это было так далеко! И потом, прошлое теперь не играет роли. Воспоминания… это неплохо, когда ты прикован к постели или к инвалидной коляске. В сущности, ей теперь место в гараже. Нельзя сказать, чтобы Реми ее ненавидел. Когда он, как всегда, зябко закутанный в плед, проезжал на ней по улице, люди оборачивались ему вслед. Он улавливал их полные сочувствия взгляды. Раймонда специально очень медленно катила коляску… Эта Раймонда прекрасно его знает! Неужели и в самом деле прошлое уже не играет роли? Уверен ли он, что уже не жалеет о том времени, когда?… Он поворачивается, осматривает комнату, останавливается взглядом на шнурке звонка у изголовья кровати, потом переводит его на костюм, который Клементина вчера вечером распаковала и разложила на кресле.

«Лучше пройдусь!» — решает Реми. Он идет по направлению к креслу. Он больше не испытывает никаких колебаний. Чувство одеревенелости в коленях и лодыжках изчезает. Реми натягивает безупречно отутюженные брюки и долго рассматривает себя в зеркале. Будут ли на него еще обращать внимание? Разве могут они себе представить, что он не такой, как остальные? Шикарный костюм! Наверняка его выбрала Раймонда. Выходит, она признала, что он не ребенок, что он стал мужчиной, что он также обладает и правами мужчины… Он слегка краснеет, быстро приводит себя в порядок, натягивает тупоносые ботинки с черной подошвой. Он спешит оказаться за пределами комнаты, шагать по улице вместе с остальными прохожими, рассматривать женщин, проносящиеся мимо машины. Он свободен. Кровь ударяет ему в голову, и он чувствует, что краснеет. Свободен… Свободен… Он больше не потерпит, чтобы с ним обращались, как с больным. Рядом с коляской Клементина поставила палку с резиновым наконечником, и у Реми появляется желание бросить эту палку во двор. Он кладет в карманы пиджака портсигар, зажигалку, бумажник. Нужно подумать о том, чтобы потребовать денег… Реми с удивлением спрашивает себя, как он мог на протяжении столь долгого времени выносить то, что с ним обращались, как с вещью, что его, как какой-то бездушный предмет, перемещали с места на место. Он открывает дверь, пересекает лестничную площадку. Сможет ли он нормально пройти по лестнице? А если он потеряет равновесие?.. Он закрывает глаза, на мгновение жалея о том, что он не в комнате, где его руки инстинктивно находили опору. Нужно было взять палку. Да, это верно, он всего лишь мягкотелый и беззащитный бедолага… Гулко стучало сердце. Чем они там занимаются внизу? Неужели никто не придет к нему на помощь? Разве не должен быть тут, рядом с ним, его отец? Должно быть, хорошо иметь сына, который постоянно находится в лежачем положении; просунул голову в дверь, брякнул: \" Ну как, все в порядке, малыш?.. Тебе что-то надо?.. \" и свалил, вздыхая и тихонько так прикрывая за собой дверь. А если Реми вернется в комнату? Если он притворится, что не может ходить? Ну нет. Это говорит его нечистая совесть. Он отлично знает, что должен в одиночку выдержать это испытание. И он понимает, что его специально оставили одного. Чтобы доказать ему, что у него есть сила воли, как у настоящего мужчины… Он стискивает зубы, хватается за перила и рискует поставить ногу на первую ступеньку. Теперь его притягивает к себе бездна, в которую, подобно каскаду, аж до самого вестибюля стекает красный ковер.

Вторая ступенька… Третья… В сущности, нет никакой опасности… Все это происходит в его мозгу. Он сам, чтобы доставить себе удовольствие, придумывал все эти страхи. Чтобы себя помучить. Если бы тут был этот знахарь, при помощи пассов вокруг лба и висков он снял бы мучительное состояние тревоги. Еще одно усилие… Ну вот, наконец! Он выпрямляется и не испытывая ни малейшего смущения, идет по направлению к столовой. Он передвигается так тихо, что ему удается появиться на пороге, не привлекши внимания Клементины. Она что-то штопает, шевеля при этом губами, словно молится.

— Здравствуй.

Она испускает крик и поднимается. Ножницы падают и втыкаются в паркет. Засунув руки в карманы, Реми продвигается вперед. Какая она крошечная, вся какая-то узловатая, морщинистая, со слезящимися глазами за металлической оправой очков. Господи, Реми опускается, поднимает ножницы. Он специально не опирается при этом о стол. Клементина всплескивает руками и смотрит на него с выражением какого-то страха.

— Ну что, разве не шикарно! — говорит Реми. — Ты могла бы мне и помочь.

— Хозяин мне запретил.

— Это меня не удивляет.

— Доктор сказал, что тебе нужно с этим справиться самому.

— Доктор?.. Ты имеешь ввиду знахаря?

— Да. Похоже, что ты уже давно бы мог ходить. Это страх тебе мешал стоять на ногах.

— Кто тебе это сказал?

— Хозяин.

— Выходит, я был парализован только потому, что я этого хотел?

Реми в бешенстве пожимает плечами. Его прибор был уже на столе. На электрической плитке дымится серебряная кофеварка. Он наливает себе кофе. Старая Клементина не отрываясь на него смотрит.

— Да сядь ты, наконец, — ворчит он. — Где Раймонда?

Клементина снова берет свое шитье и опускает глаза.

— Я не нанималась за ней следить, — бормочет она. — У нее нет привычки сообщать мне, куда она идет, когда выходит из дому.

Реми мелкими глотками пьет свой кофе. Он чувствует себя несчастным.

Он считает, что если бы у него была нормальная семья, в такой день, как этот, все должны остаться дома, чтобы любовно окружить чудом исцелившегося больного. А здесь… Даже Раймонда его предает. Куда податься? Для чего тогда ходить? Он зажигает сигарету и прищуривается.

— Клементина, почему ты на меня так смотришь?

— Ты сейчас так похож на маму.

Бедная старушка, она становиться идиоткой!

Реми выходит во двор. Он медленно продвигается вперед, проходит перед пустым гаражом. В глубине двора, за выгребной ямой, Адриен поставил маленькую черную машину, таратайку для инвалида, которую заводят вручную. Надо будет ее кому-то отдать. Надо будет порвать с этим прошлым, которое липнет к тебе, как смола. Для этого он должен быть способным жить, как все, быть счастливым, беззаботным, добропорядочным мальчиком. Реми останавливается перед оранжереей, прижимается лбом к стеклу. Бедная мамочка! Если бы она увидела этот запущенный сад! Неужели никто больше сюда не входит? Пальмы, покинутые на произвол судьбы, кажутся ему неестественно больными; в бассейне гниют листья; все заросло чудовищно разросшимся папоротником, который стал похож на один гигантский куст. Настоящие джунгли! Продираться сквозь них? Реми не может на это решиться. Могила мамы! Лучше бы они поддерживали порядок в этой оранжерее, где она раньше любила укрываться в одиночестве. Никто больше не ходит на кладбище. Скоро, однако, будет праздник Всех Святых. Реми вспоминает свое последнее посещение кладбища Пер-Ляшез. Он был еще маленьким мальчиком. Адриен нес его на руках. Раймонда у них еще не служила… Они остановились в начале какой-то аллеи. Кто-то сказал: «Это тут». Реми бросил букет на гранитную плиту и потом, перед тем, как уснуть, долго плакал в машине. С тех пор он туда больше не возвращался. Запретил врач. Реми уже не помнил, какой из них. Он столько видел этих врачей! Но теперь больше никто не помешает ему пойти на кладбище. Как знать, может быть, мамочка каким-то мистическим способом будет извещена, что ее сын начал ходить, что он стоит на своих собственных ногах у ее могилы, рядом с ней. Очевидно, что никто не должен об этом знать. Даже Раймонда. Есть вещи, которые ее не касаются, к которым она больше не имеет отношения. Начиная с сегодняшнего дня, Реми перестает им принадлежать. У него появилась своя личная жизнь.

Скрипит выходящая на улицу дверь, и Реми оборачивается. Раймонда! Увидев его там, перед оранжереей, она тоже испускает легкий крик. Она застывает на месте, и именно он вынужден преодолеть отделяющее их пространство. И тот и другой чувствуют себя смущенными. Возможно ли, что эта женщина, такая рафинированная, такая элегантная, обязана была… Еще вчера она помогала ему садиться на кровать; в некоторые дни она его кормила… Он с опаской протягивает руку. Ему хочется попросить у нее прощения.

Раймонда смотрит на него точно таким же взглядом, какой недавно был у Клементины, потом она машинально протягивает ему свою руку в перчатке.

— Реми, — говорит она. — Я вас не узнаю. Вы сумели…

— Да. Без труда.

— Как я рада!

Чтобы лучше рассмотреть, она слегка отстраняет его от себя.

— Какая трансформация, мой маленький Реми!

— Я больше не маленький.

Она внезапно улыбается.

— Для меня вы всегда будете малышом…

Он резко ее обрывает:

— Нет… Особенно для вас.

Он чувствует, как загорелись ее щеки, и неловко берет ее руку.

— Извините меня… Я пока еще не знаю, что со мной происходит… Я немножко стыжусь всего того, что вам пришлось выдержать со мной… Я был нелегким больным, не так ли?

— Теперь это закончилось, — говорит Раймонда.

— Хотелось бы… Вы мне позволите задать вам вопрос?

Он открывает дверь оранжереи и пропускает молодую женщину вперед. Тяжелый, затхлый воздух, пахнет размокшим деревом. Они медленно идут по центральной аллее, и по их лицам скользят зеленоватые отблески.

— Кому пришла в голову идея пригласить знахаря? — спрашивает он.

— Мне. Официальная медицина никогда не внушала мне доверия, а раз врачи рассматривали ваш случай как безнадежный, ничего не стоило попытаться…

— Я не то хотел сказать. Раймонда, неужели вы и в самом деле думали, что я специально притворялся больным, чтобы не ходить? Она останавливается у какого-то дерева, задумчиво хватает нависавшую низко ветку и притягивает ее к своей щеке. Она размышляет.

— Нет, — наконец, говорит она. — Но вы представляете себе, какой вы испытали шок, когда умерла ваша мать?..

— У других детей тоже умирают матери, но их от этого не разбивает паралич.

— Но, мой маленький Реми, затронуты были не ваши ноги, а ваш мозг, ваша воля, ваша память. Паралич служил вам чем-то вроде убежища.

— Сказки какие-то!

— О, нет! Только знахарь Мильзандье объяснил нам, что с вами произошло.

Он считает, что теперь вы очень быстро поправитесь.

— Выходит, он меня еще не совсем вылечил.

— Да нет, увидите, вы станете нормальным человеком. Еще несколько сеансов, и вы сможете заниматься спортом, плавать, делать все, что угодно. Все зависит от вас, от вашего желания. Мельзандье нам сказал: \"Если он любит жизнь, я за него ручаюсь. \" Это буквально его собственные слова.

— Легко сказать, — бормочет Реми. — Вы в это верите, в эти его флюиды?

— Ну да, верю… Доказательство налицо.

— А отец? Он доволен?

— Реми! Почему, когда вы говорите об отце, вы становитесь таким злым?

Если бы вы знали… Он был так взволнован, что даже не мог поблагодарить.

— А сегодня утром он был так взволнован, что даже не зашел взглянуть, как я провел ночь. А вы, Раймонда?

Своей надушенной рукой она прикрывает ему рот.

— Молчите!… Вы собираетесь говорить глупости… Мы получили указания. Мы должны были оставить вас одного. Такой эксперимент.

— Если бы я знал…

— И что? Может быть, вы бы продолжали лежать? Чтобы нас позлить?.. Вот какой вы, Реми!

С опущенной головой он пинает ногами камешки. Пальмовым листом Раймонда щекочет ему ухо.

— Улыбнитесь же, мальчишка! Вы должны быть таким счастливым!

— Я счастлив, — бурчит он. — Я счастлив, счастлив… Если я буду все время это повторять, вы увидите, что в конце концов, это станет правдой.

— Ну что с вами, Реми?

Он поворачивает голову, чтобы она не заметила его слез. Он все же достаточно большой, чтобы не пускать нюни.

— Вы не очень то со мной любезны, — продолжала она. — Я вышла, чтобы купить вам книгу. Смотрите: «Чудеса силы воли». Тут куча забавных историй. Автор утверждает, что путем концентрации психической энергии можно воздействовать на людей, животных и даже на предметы.

— Спасибо, — говорит он. — Но я думаю, что с развлечениями такого рода покончено. Теперь отец захочет, чтобы я серьезно начал работать.

— Ваш отец не палач. Я даже могу доверить вам один секрет, если вы мне пообещаете молчать… Обещаете?

— О, да… Но я вам могу заранее сказать, что это меня не интересует.

— Спасибо… Так вот, он намеревается вас отправить в Мен-Ален.

— Если я правильно понял, он вам рассказывает обо всех своих делах.

— Мой маленький Реми, вы просто смешны.

Они смотрят друг на друга, не говоря ни слова. Реми вытаскивает платок, вытирает краешек скамейки и садится.

— Вы распоряжаетесь мною, как вещью, — с горечью произносит он. — Вы даже меня не спрашиваете, хочу ли я уезжать из Парижа или нет. Вы постоянно интригуете за моей спиной. Вчера это был знахарь. Завтра это будет… А если я хочу остаться здесь, а!

— Если вы будете разговаривать со мной таким тоном…

Она делает вид, что уходит.

— Раймонда… Раймонда… Я вас умоляю… Вернитесь… Я устал. Помогите мне!

Как она быстро повиновалась, мгновенно! Похоже, она сразу же не на шутку обеспокоилась. Он тяжело поднимается, цепляется за ее руку.

— Кружится голова, — шепчет он. — ничего… Я еще не слишком крепок… Если я туда поеду, вы отправитесь с нами?

— Что за вопрос!… Реми, вам не следует долго оставаться на ногах.

Он слегка улыбается и выпускает ее руку.

— Я специально заставил вас вернуться, — признается он. — совсем не устал… Не сердитесь на меня… Подождите, Раймонда! Вам будет приятно, если нас застанут здесь вдвоем?

— Что вы хотите сказать?… Вы действительно сегодня утром просто смешны, мой маленький Реми…

— О! Хватит называть меня маленьким Реми… Признайтесь, что если бы я не был больным, вы бы даже на меня не взглянули… Что я для вас, Раймонда?.. Вы только что сказали: мальчишка. Вам платят за то, чтобы вы занимались этим мальчишкой, возили его на коляске, и особенно за то, чтобы вы за ним следили. А по вечерам вы пишите рапорт, вы даете отчет моему отцу. Скажите, что это не правда.

— Вы меня огорчаете, Реми.

Он на мгновение умолкает и чувствует, что у него вспотели руки в карманах. Потом с мягкой улыбкой он добавляет:

— Это не профессия, Раймонда. Целыми днями ухаживать за таким малым, как я, рядом с типом, который напоминает могильщика, и ворчащей по любому поводу старой служанкой. На вашем месте я давно бы уехал…

— Да что это вы устраиваете сцену! — не выдерживает Раймонда, — Ну-ка, пошли… Дайте мне руку… И не нужно делать такой обиженный вид. Честное слово, можно подумать, что вы такой несчастный!… Нет, Реми, я не рассказываю все вашему отцу.

— Вы клянетесь?

— Клянусь.

— Тогда…

Он наклоняется к ней. Его губы касаются щеки молодой женщины.

— Реми!

— Что!… Раз об этом никто не узнает… А если вы мне не позволите это сделать, я чувствую, что мне снова станет плохо. Вам придется привести сюда Клементину.

Разозлится ли она на него? Смотря в сторону двора, она учащенно дышит. Ее глаза блестят. Раймонда быстро проводит языком по губам. Ее рука ищет ручку двери.

— Если вы не хотите больше быть серьезным… — начинает она.

Он победил. Впервые он непринужденно улыбается.

— Раймонда… Это просто, чтобы вас отблагодарить… за знахаря… Ну вот. И это все. Не нужно на меня дуться.

Она отпускает руку и после небольшого колебания приближается к нему.

— Вы становитесь невыносимым, — вздыхает она. — Нам лучше вернуться.

Он берет ее за руку. Нужно спуститься на несколько ступенек, чтобы из оранжереи попасть в котельную, откуда следующая лестница ведет в прихожую. Оттуда они проходят прямо в гостиную, и Раймонда раскладывает на столе книги.

— Неужели в самом деле нужно заниматься? — спрашивает Реми. — Сейчас полдень. Скоро придет отец. И потом, знаете, математика… с моей-то памятью… Вы говорили знахарю о моей памяти? Я все начисто забываю, и, уверяю вас, я в этом не виноват. Я, наверное, скоро снова пойду к этому дяде. Мне кажется, у меня есть куча вещей личного характера, чтобы ему рассказать.

— Не знаю, будет ли ваш отец…

— Снова отец! — бросает Реми. — Само собой разумеется, он меня любит. Ради меня он отдает последнюю копейку… Между нами, у него есть, что отдавать. Но, в конце концов, разве я его пленник?

— Молчите… Если Клементина вас услышит…

— Ну и что, пусть слушает! Пусть идет и все ему расскажет…

Со скрипом открываются входные ворота. По двору мягко проезжает длинный бежевый «хочкис», и у Реми было время заметить, как в бледных лучах солнца по проспекту бесшумно скользят машины. Потом из лимузина вылезает Адриен, закрывает тяжелые створки и запирает их на засов, словно и среди бела дня они боялись воров!

— Я вас покидаю, — говорит Раймонда.

Реми даже не слышит, как она выходит. Через окно он смотрит, как отец помогает выбраться из машины дяде Роберу. Они о чем-то спорят. Они все время спорят. Дядя, естественно, тащит с собой свой портфель. Не успев выйти из машины, он начинает похлопывать по нему ладонью. Без сомнения, его аргументы были там.

Цифры… Цифры… Он верит только в цифры. Сейчас он усядется за стол и будет приводить в порядок цифры. Он вытащит ручку, записную книжку, отодвинет в сторону тарелки, бутылки, и будет с пеной у рта доказывать, что… Реми поднимается. Черт, нужно отсюда сматываться! Сменить обстановку! Но в конце концов, что может удерживать Раймонду в этих стенах? Ведь ей всего двадцать шесть. Ее примут в любой дом, где нуждаются в опытной сиделке, чтобы ухаживать за больными… Дядин голос теперь доносится из прихожей. Он говорит густым баритоном, слегка при этом задыхаясь. Дядя всегда вынужден был бежать за своим братом, который получал удовольствие в том, что, когда тот находился рядом, специально шел размашисто и быстро. В сущности, эти двое, они не так уж любят друг друга. Реми зажигает сигарету и, чтобы сохранить самообладание, прислоняется спиной к камину. Он пока еще чувствует себя хрупким и уязвимым. Внимание! Они идут.

— Здравствуй, дядя. Как дела?

Нет, он все-таки ужасно комичен со своими овернскими усами и большими бледными, постоянно трясущимися щеками. Он с недоверчивым видом, слегка склонив голову, застывает на месте.

— Глядите! Он ходит.

Реми небрежно делает несколько шагов, коротким движением откидывает прядь волос. Наблюдая за своим отцом, он замечает, что тот побледнел и у него на лице появилось такое же выражение страха, какое было недавно у Клементины.

— Вот это да… великолепно! — говорит дядя. — У тебя все прошло? Не насилуешь себя? Ну-ка, посмотрим, как ты пройдешь до окна.

Он хмурит брови так, словно, старается разгадать, как Реми проделывает этот трюк. Он вытирает платком лысину и строго смотрит на брата.

— Как это ему удалось?

— Пассы… Руками… вдоль ног.

— И ему не делали облучения?

— Нет. Через пять минут он ему просто сказал: \"Вы можете ходить. \"

— Ладно, — говорит дядя. — Но… как долго это будет действовать?

— Он гарантирует.

— О, гарантирует! Он гарантирует! В конце концов, черт с тобой. Если ты доверяешь таким людям… Какие лекарства он ему прописал?

— Никаких. Только упражнения. Свежий воздух. Я собираюсь его отправить в Мен-Ален. Он мог бы там гулять по парку.

— А ты не боишься, что…

Дядя внезапно останавливается, потом очень быстро, с принужденной веселостью продолжает:

— А впрочем… отличная идея! Может быть, и я схожу к твоему знахарю проконсультироваться по поводу моей астмы.

Он смеется и подмигивает брату.

— К несчастью я сделан из вещества, над которым трудно творить чудеса. У меня нет веры… Он дорого тебе обошелся?

— Он ничего не взял. Заявляет, что у него нет права извлекать выгоду из своего дара.

— Да этот тип просто сумасшедший! — говорит дядя.

И осененный внезапной идеей, он, понизив голос, прибавляет:

— А ты не думал о том, чтобы рассказать ему о?.. А? Кто знает?

— Я тебя прошу, Робер.

— Хорошо. Я не настаиваю… Ладно, дети мои, я вами доволен. Слушай, Этьенн, это надо спрыснуть!

Не ожидая остальных, он проходит в столовую. Слышится звон стаканов. Реми приближается к отцу. Тот весь как-то зажат и отстранен от всего, что его окружало. Теперь Реми с ним одного роста. У него появляется абсурдное желание взять его за руку, пожать ее, как мужчина мужчине, чтобы устранить это невидимое препятствие, которое отделяло их друг от друга сильнее, чем стена.

— Папа.

— Что?

И все на этом закончилось. У Реми больше нет смелости. Он снова чувствует, как все у него внутри затвердело. Он оборачивается и видит дядю, который направляется к ним с подносом в руках.

— Чертов Реми, слушай, раз ты стал мужчиной, открывай бутылку. Твой знахарь, надеюсь, не запретил тебе аперитивы. Ну, за удачу… Желаю тебе выбраться из этой передряги, мой бедный Этьенн.

— Это решено? — бормочет Вобер. — Ты нас покидаешь?

— Я вас не покидаю. Я просто беру на себя это дело в Калифорнии. И все… Повторяю, ты вот-вот пойдешь ко дну. У меня есть рапорт Бореля. Ты ведь не можешь отрицать цифры…

Он хлопает по своему портфелю. Реми отходит к окну и смотрит во двор. Адриен с закатанными рукавами ходит вокруг машины. Показывая пальцем на руль, Раймонда ему что-то объясняет. Они смеются. Реми прислушивается, но дядин голос заглушает все остальное.

Глава 2

Шарлатан! Скорее нечто вроде мелкого чиновника. Неряшливый, крошки табака на жилете. Из одного кармана в другой — толста цепь из какого-то светлого металла. Вульгарное лицо со следом ожога на левой щеке, как будто когда-то ее гладили и забыли на ней утюг. Близорукие глаза, которые увлажнялись и немного косили, когда он протирал свое пенсне о край рукава. Квадратные, тяжелые руки. Он их часто скрещивал у себя на животе, словно для того, чтобы его поддержать. И однако, у большинства людей, которые с ним сталкивались, возникало желание выложить ему начистоту все, что накопилось внутри, беспорядочно мешая дурное с хорошим, потому что, похоже, жизнь и его здорово потрепала. Среди вещей, которые валялись в его кабинете, можно было встретить и толстенные талмуды, и старую пишущую машинку, и распятие, которое, судя по всему, просто выстругали ножом, и трубки, валявшиеся в разных углах комнаты, и наконец, какую-то целлулоидную куклу, сидящую на стопке регистрационных карточек. Он слушал Реми, балансируя на ножках стула, и Реми, не переставая говорить, все спрашивал себя, был ли он достаточно интеллигентен, и стоит ли его называть доктором или просто мсье.

— Как давно вы стали сиротой?

Реми подпрыгнул от неожиданности.

— А разве отец вам не объяснил?

— Все же, расскажите.

— Да достаточно давно… Моя мать умерла в мае 1937. Начиная с этого момента я…

— Позвольте, позвольте! Вам, выходит, сразу не сообщили, что ваша мать умерла.

— Нет. Учитывая то состояние, в котором я находился, они предпочли подождать. Сначала мне объяснили, что она уехала путешествовать.

— Иначе говоря… ваша болезнь предшествовала тому моменту, когда вам сообщили это фатальное известие. Вы были «уже» ею поражены, прежде чем его узнали, и допуская, что горечь утраты и эмоциональное волнение еще усугубило ваше состояние, остается предположить, что, вероятней всего, смерть вашей матери не имеет никакого отношения к нервному припадку, который вас сразил.

— Не знаю. Мне только известно, что это было приблизительно в одно время… Но ведь мой отец должен был вам все рассказать…

— Он мне объяснил, что вас нашли в глубоком обмороке в парке вашего имения в Мен-Алене. И вы ничего не запомнили из того, что предшествовало вашему падению.

— В самом деле. Я часто пытался вспомнить… Я, должно быть, играл; я бежал и на что-то наткнулся.

— Однако, похоже, на вашем теле не было следов удара; вы вовсе не ударились… Неужели в вашей памяти не осталось пусть даже очень слабого образа, предшествующего обмороку?

Реми жестом показал, что он ничего не помнит.

— Все это было так давно… Знаю только, что на протяжении нескольких недель я лежал весь скрюченный, как…

— Как зародыш в чреве матери?

— Да, возможно.

— А перед этим у вас были проблемы с памятью?

— Трудно сказать… Я был совсем маленьким.

— Вы умели читать и считать?

— Да, немного.

— А как это выглядит сейчас, если поточнее?

— Я все забываю. Например, моя учительница, мадемуазель Луан, мне что-то сегодня объясняет, а завтра я уже не умею это делать. Я часто забываю то, что она мне объясняет накануне.

— А что вы легче всего забываете?

— Математику.

— У вашего отца техническое образование?

— Он закончил Высшую политехническую школу. Он внушил себе, что я должен быть таким же хорошим математиком, как и он. Он хочет, чтобы я походил на него во всем.

— Отдохните немного, мсье Вобер.

Знахарь встал, прошел за спину Реми, положил ему руку на голову. Они слышали, как в соседней комнате шумно играют дети. Что-то катилось по полу. Наверное, механическая лошадка. Рука начала плавно двигаться по голове Реми.

— Расслабьтесь… Вот так… Не волнуйтесь. Теперь вы похожи на ваших ровесников. Вам восемнадцать лет, не так ли?

— Да.

— Разве вы не могли бы немного попутешествовать? Чем занимается мсье Вобер?

— Мой отец занимается импортом цитрусовых. Он владеет большой компанией в Алжире.

— Отлично! Попросите его, пусть он вас туда отошлет на два-три месяца… Что? Вы боитесь отказа?.. Он так строг?

Реми чувствовал, что начинает краснеть.

— Не в этом дело, — прошептал он. — Я не смогу ничего сделать в одиночку… За меня всегда все делали другие…

Человек, стоящий позади него, начал смеяться низким утробным смехом, который почему-то приятно было слышать. Его рука опустилась на плечо Реми.

— Вы боитесь, что у вас не хватит энергии? — сказал он. — Ничего не бойтесь. Просто постарайтесь сильно это захотеть… изо всех сил. Говорите себе: я это могу! Я это могу! Поверьте мне: сила воли способна на все. К тому же, я вам буду помогать. Я буду думать о вас.

— Но… Когда я буду далеко?..

— Расстояние не имеет значения. Для духа не существует расстояний.

Странно было слышать такие слова в устах человека, от которого пахло табаком и грязным бельем, и у которого руки и пальцы, как у простолюдина, вульгарно заросли рыжим пушком. Он снова уселся за стол, поиграл некоторое время распятием, которое ему, в конце концов, удалось установить в равновесии вдоль каретки печатающей машинки.

— Ваше заболевание — это классический случай. Не старайтесь его понять. Вы слишком интересуетесь собственной персоной. Все вы в этом похожи… Однако, если вы потеряете к себе доверие, если вас снова будет мучить тоска и безысходность, возвращайтесь ко мне… Просто приходите со мной поболтать… Вы увидите… Успокоение придет само по себе… Я вам это обещаю.

Внезапно открылась дверь и на пороге появился ребенок.

— Франсуа, будь умницей, — сказал он. — Слушай, возьми куклу… сядь в сторонке и постарайся поменьше шуметь.

Он ущипнул малыша за шею, когда тот проходил мимо, и улыбнулся Реми.

— Попутешествуйте немного, — сказал он. — Это всегда полезно… И не только для вас.

Реми встал, и знахарь протянул ему руку. Нужно ли ему предлагать деньги? Или просто поблагодарить? Реми предпочел уйти, не сказав ни слова. В зале ожидания, в коридоре вплоть до лестничной площадки толпился народ. У него вызвало легкое омерзение все это сборище калек, которые полушепотом о чем-то спорили между собой. Некоторые из них были забинтованы. Спускаясь по лестнице, Реми обнаружил в себе какую-то ненависть к многолюдным сборищам, к толпам людей, где его то и дело касались и толкали незнакомые люди. Он спешил снова обрести свое одиночество, он больше не мог этого выносить. Этот толстяк отлично все понял. Нужно срочно уезжать отсюда! Но что он там увидит? Склады Вобера, конторы Вобера, служащих Вобера! И незнакомые ему люди почтительно будут покачивать головой: «О, так вы сын самого Вобера!» Реми медленно продвигался по краю тротуара; сумеет ли он, по крайней мере, взять себя в руки, чтобы остановить такси? Он смотрел на солнце, на плечи прохожих, и это было приятно. Приятно было просто шагать по улице, но все же это было вовсе не то, что он себе представлял… Когда он был маленьким, и его возили в инвалидной коляске, он чувствовал себя более сильным, более уверенным. Он, например, заставлял людей оборачиваться ему вслед и уступать дорогу; он почему-то вдруг вспомнил девочку из парка Ранла, которая подарила ему букет фиалок.

Реми поднял руку. Слишком поздно. Такси прошло мимо. Еще один взмах руки. С тем же результатом. Он, однако, не мог поехать в метро. Он даже не знал, как оно устроено, это метро. Он знал мир, город, в котором он жил, только по иллюстрациям в журналах. И теперь все эти картинки беспорядочно смешались у него в голове. Там были и небоскребы, и большие пассажирские теплоходы, китайские и африканские пейзажи или иногда фотографии Елисейских полей, площади Оперы вечером после концерта, но там не было маленьких бистро, темных, но чистеньких и свежих, антикварных магазинчиков, мясных лавок с монументальными витринами, увешанными тушами животных, — все это было для него новым, волнующим, и одновременно в этом открывающимся перед ним веселом и пестром мире чувствовалась какая-то неопределенная, смутная опасность. Как животное вдали от своего логова, Реми ощущал себя слегка обескураженным шумом, движением, всем этим водоворотом запахов и звуков, в который он внезапно попал.

— Эй!

Перед ним с визгом остановилось такси, старый желтоватый «рено» с сомнительными засаленными сидениями. Реми колебался. В самом деле, должен ли он это делать?.. Это так далеко!… Сможет ли он там купить цветы? И эта жалкая тачка!… Шофер приоткрыл дверцу. Ладно.

— Кладбище Пер-Ляшез. Центральный вход.

На этот раз Реми решился. Вот уже три дня он в нерешительности бродил вокруг стоянок такси. В сущности, не было особой срочности в этом рандеву с мертвой. Он даже толком не знал, хотелось ли ему ехать на кладбище. Могила… Сама по себе она не имела большого значения. Мертвые… Клементина утверждала, что они где-то обитают. Будучи ребенком, Реми выучил несколько молитв. Конечно, теперь он их забыл. Также, как и все остальное.

Он не ощущал в себе необходимости молиться за маму, но он думал о ней с нежностью, потому что она была неотделима от его детства. Она принадлежала к миру, который существовал «до этого». И внезапно Реми осознал, что в доме больше ничего не осталось с того времени, которое он называл «до этого». Мамина одежда, ее вещи — ведь, в конце концов, у нее было много драгоценностей, безделушек — что с ними случилось? Их, должно быть, перевезли в деревню, в Мен-Ален. Забавно будет полазить по чердаку, порыться там среди старых вещей. Еще один дом, в котором Реми обитал, в сущности его не зная.

Такси выехало на какую-то грохочущую улицу, и у Реми создалось впечатление, что он пересекает незнакомую страну. Если с ним здесь что-то случится, что нужно будет сделать, чтобы попасть на авеню Моцарта? «Я это могу!» — подумал он. Но это, возможно, лишь слова? Что-то вроде талисмана? Этот человек казался таким уверенным в себе.

Такси подрулило ко входу и остановилось. Пер-Ляшез. Почему Реми все время воображал себе какое-то мрачное место? Он увидел перед собой две открытые чугунные двери, лужайки с бордюрами из хризантем, и с обоих сторон как отдаленный рокот, как неуловимая вибрация воздуха чувствовалось дыхание города. \"Я могу, \" — повторил Реми. Он расплатился с таксистом, пересек улицу и вошел в узкую темную цветочную лавку, похожую на деревенский дом; казалось, черепичная крыша ее вот-вот раздавит. Он купил букет гвоздик и, выйдя из лавки, тотчас пожалел о своем выборе. У него, должно быть, нелепый вид жениха на свадьбе. Но на него никто не обращал внимания. Какой-то человек сгребал в кучу опавшие листья. Он прошел через вход, попытался оживить в себе впечатления тех дней. Вот аллея, которая уходила вдаль, как столбовая дорога… Нет, он ее не узнавал. Зачем он сюда приехал со своими цветами, похожий на гостя, которого больше не ждут. Из здания напротив вышла женщина в трауре, и Реми прочел на табличке «Отдел захоронений». Ему, без сомнения, здесь могут дать справку. Он толкнул дверь, торопливо и сердито спросил:

— Могила Окто, пожалуйста?

Сторож посмотрел на гвоздики, потом на Реми.

— Вы хотите знать, где находится могила?

— Да, — нервно ответил Реми.

— Окто, вы можете назвать по буквам?

— О… к… т…

— Достаточно… О… к… Так, посмотрим, о… к…

Хранитель порылся в регистрационных книгах, открыл одну из них, и его палец заскользил по страницам.

— О… к… Оброн… Олер… Окто… Ага, вот. Окто Луиза Анжель… Участок № 7, номер…

Он встал и показал пальцем в окно.

— Это очень просто. Видите аллею… не центральную, а ту, которая идет прямо перед нами. Следуйте по ней до Шмен Серре, которая пойдет направо. Ваша могила будет слева пятая по счету.

— Спасибо, — пробормотал Реми. — Но… простите, вы правильно сказали: Окто Луиза Анжель?

Хранитель склонился над книгой и ногтем подчеркнул имя.

— Да, Окто Луиза Анжель… Это не то?

— Нет, нет. Это моя бабушка, но… после?

— Что после?

— Разве там нет другого имени?

— Нет. Это последнее захоронение. После этого у меня идет могила Отман, не имеющая отношения к Окто.

— Вы, должно быть, сделали ошибку. Там есть наверняка Вобер, Женевьева Вобер… Ее похоронили несколько месяцев спустя в том же склепе… 30 мая 1937 года.

Хранитель спокойно перечитал.

— Сожалею, — сказал он. — Прямо перед этой записью у меня стоит Окто Эжен Эмиль…

— Да, это мой дедушка… В конце концов, это невозможно. Здесь наверняка какая-то ошибка, должно быть, забыли записать.

Реми положил свой букет на конторку, обошел стол и, в свою очередь, прочитал: Окто Луиза Анжель…

— Это можно легко проверить, — сказал хранитель. — Достаточно справиться во «входном регистре».

— Прошу вас.

— Какое число вы сказали?

— 30 мая 1937 года.

Хранитель положил на регистрационную книгу фолиант гигантских размеров и начал его листать.

Реми то скрещивал, то разнимал руки. Дрожащим голосом он добавил:

— Мадам Вобер Женевьева Мари, рожденная Окто.

— Нет, — сказал хранитель. — Посмотрите!… Этого имени нет 30 мая. А у вас нет другого фамильного склепа?

— Есть, рядом с Шатору, в Мен-Алене.

— Тогда все понятно. Вы просто перепутали.

— Невозможно. Там фамильный склеп моего отца. Я уверен, что моя мать похоронена здесь.

— Вы присутствовали на похоронах?

— Нет. В то время я был болен. Но я чуть позже приходил на могилу.

— Ну что я могу вам ответить? Вы посмотрели книги… Вы все еще хотите пройти к склепу?.. Справа будет Шмен Серре… мсье, не забудьте ваши перчатки.

Реми шел по аллее между могил. То тут, то там он видел людей, которые останавливались перед какой-нибудь плитой. Им повезло! Их мертвые были на своих местах. В то время, какон!… Он, однако, был уверен, что они приезжали на именно на Пер-Ляшез. К тому же, зачем им нужно было хоронить маму в другом месте? Но регистрационные книги… Он их видел сам, официальные записи ведутся безошибочно. Тут не может быть никаких подвохов. Справа он увидел Шмен Серре. Он посчитал могилы. Хранитель сказал: пятая. Это был простой камень с уже изъеденной временем надписью: «Гробница Окто». Сквозь слезы Реми почти ничего не видел. Так кто же все-таки лежит под этим камнем? Как это узнать? Выходит, они все ему лгали? Ах, зачем сегодня такое праздничное солнце? Если бы было пасмурно, Реми, возможно, мог бы узнать могилу, вспомнить какие-нибудь ранее замеченные и потом забытые детали. Но этот облупившийся камень, на котором колыхалась тень кипариса, ничего не говорил его памяти. И соседние могилы не порождали никакого отклика: Грело… Альдебер… Жусом… Реми огляделся вокруг. Куда он мог бросить свой букет, когда он был тут в детстве? На чье тело? На каком кладбище? Слезы высохли на его щеках. Он был неспособен сделать малейшее движение. К чему желать то или это, если судьба по-прежнему продолжает измываться над ним? Одно время благодаря этому знахарю, он поверил… а затем его ожившие ноги привели его к этой абсурдной гробнице. Другой на его месте наверняка нашел бы могилу своей матери. А он!… Он был обречен на невероятные проишествия, которые случались с ним в самых обыденных ситуациях, на странную, непонятную жизнь; его на каждом шагу подстерегали какие-то дикие, изощренные испытания. Даже не стоит труда защищаться.

Кто-то повернул на аллею. Реми пошел назад. Это очевидно, что никто ему не скажет правду. Раймонда?.. Она у них служит только пять лет. Клементина?.. Всегда сварливая, недоверчивая, до предела обидчивая, усматривающая насмешку или скрытый намек в самых безобидных словах… Дядя?… Да он просто посмеется над ним. Мама теперь не идет в расчет в этом доме. Ее уже давно забыли. Реми подумал об отце, который постоянно ходил с убитым видом. Что ему сказать? Что у него спросить? Действительно ли он любил маму? Вопрос показался Реми ужасным. И однако… Разве мог этот холодный, педантичный, замкнутый человек кого-либо любить? Он не часто упоминал об умершей. Однако, когда это случалось, он говорил: «Твоя бедная мать», и никогда: «Женевьева». Но в его голосе при этом всегда появлялся какой-то оттенок печали. Реми остановился. Была ли это на самом деле печаль? В любом случае, не безразличие. Скорее сожаление, что мама умерла прежде, чем они смогли уладить какой-то серьезный спорный вопрос… А Адриен слишком хорошо вышколен… Этот поостережется обсуждать дела своих хозяев. Все очень просто. Реми снова оказался в одиночестве. Во второй раз он стал сиротой. «Это мое призвание, — с горечью сказал он себе. — Сиротство — это специально для меня. Это мне отлично подходит. И я великолепно с этим справляюсь». Он почувствовал, как его переполняет гнев ко всем людям, которые по-настоящему живут нормальной, счастливой жизнью. Опустив глаза, он увидел свой букет, который он забыл положить на могилу. Реми его швырнул на ступеньки какого-то претенциозного подобия греческого храма с начертанной золотыми буквами надписью:



Огюст Рипай — 1875-1935
Кавалер Ордена Почетного Легиона
Член Министерства народного образования
Ты был хорошим мужем и добрым отцом
Вечно скорбим




У Реми появилось желание, чтобы его букет превратился в бомбу, чтобы все кладбище с его крестами, его гробами, его костями, его регистрационными книгами, его тишиной и покоем взлетело в воздух. Держа руку на груди и чувствуя, что ему становится трудно дышать, он пошел прочь. Когда он подошел к выходу, сторож отдал ему честь. Два пальца к козырьку. Возможно, с небольшой долей иронии, но теперь весь мир смотрел на Реми с иронией. Он узнал улицу, по которой недавно поднималось такси. Улица Рокетт. Это было написано на табличке. Она спускалась вниз, туда, где в голубой дымке двигались люди, шумели машины, где пульсировала жизнь, и Реми еще раз остановился. В глубине маленького кафе беседовали два служащих похоронного бюро. Он вошел туда, положил руки на стойку.

— Коньяк!

Никто не удивился, и он почувствовал от этого смутное облегчение. Попивая белое вино, служащие говорили о приближающейся забастовке. Коньяк был неважный, он обжигал горло, и Реми вспомнил историю одного калифа, который ночью уходил из своего дворца и с наслаждением инкогнито наведывался в грязные притоны и злачные места. Неужели и он вынужден убегать из дома по ночам, чтобы ходить на кладбище? Гнев снова ударил ему в голову. Он швырнул на стойку банкноту, и не допив коньяк, снова оказался на улице с одним и тем же вопросом в голове: \"Что я делал в момент смерти мамы? \" Какой-то тупик. В то время он был болен. Ему сказали, что мама путешествует, потом ему сообщили, что она умерла и больше не вернется, но ничего страшного, умирать не больно… Это просто долгий сон. Все люди должны умереть, даже дети; ведь когда они вырастают, они становятся старыми, такими же старыми как бабушка. Бабушка тоже ушла из жизни несколькими днями раньше мамочки. Теперь они вместе на небесах, и оттуда они наблюдают за маленьким Реми. Но, утешая Реми, Клементина почему-то плакала. Она его пугала. Разве может он забыть, что на протяжении долгого времени он часто внезапно просыпался по ночам и в ужасе вскакивал на постели, так как ему чудилось, будто он слышит в комнате мамины шаги? Чуть позже Клементина ему объяснила, что мама умерла в результате ужасного приступа аппендицита… Только Мильзандье был прав. Мама не виновата в том, что он оказался калекой. Что же тогда?.. Кто в этом виноват?.. Какая-то наследственная болезнь? Но в этой семейке все были такие здоровяки… А с маминой стороны? В действительности именно в этом вопросе он был намного меньше информирован… Он ничего не знал о своих родственниках по материнской линии… Более того, даже о маме он ничего не знал… абсолютно ничего!

Реми продвигался по узкому, заставленному лотками тротуару. Да, он решительно не любит эти народные кварталы, где из каждой подворотни тебе бьет в нос пресный запах нищеты. Почему?.. Почему он заболел? Если это не произошло в результате потрясения от утраты близкого человека, то в результате чего?.. Отец всегда ему говорил: « Мой бедный Реми, ты рассуждаешь, как ребенок!» Ну вот, теперь он рассуждает, как взрослый. Этот паралич не случился сам по себе, беспричинно. Симуляция? Слишком просто. Здесь было что-то другое. Но что?.. Он отогнал какую-то приблудную собаку, которая начала обнюхивать его ноги. Очевидно, что маму должны были похоронить где-то в другом месте, а не на Пер-Ляшез. Но почему, раз у Окто был там семейный склеп? Может быть, потому что мама пожелала лежать в той же могиле, где однажды к ней присоединится ее муж. В этом нет ничего невозможного…

— Пшел!

Собака отбежала в сторону, но Реми почувствовал, что через мгновение она снова начала преследовать его по пятам. Он постарался подавить в себе ярость. Смешно расстраиваться из-за пустяков! Согласен, болезнь сделала его раздражительным, но разве его не уверяли в том, что он вылечится?.. Итак, маму похоронили в другом месте. И, чтобы не углубляться в ненужные и болезненные детали, они продолжали говорить Реми о Пер-Ляшез. Вот настоящее объяснение. Реми сжал кулаки, начал искать глазами какую-нибудь палку, чтобы покончить с этой проклятой собакой. Гневно сверкнув глазами, он резко обернулся. Собака прыгнула в сторону, на шоссе, и у нее уже не было времени вскочить обратно на тротуар. Реми услышал, как завизжали тормоза. Машина мягко два раза качнулась, потом снова набрала скорость.

— Так ей и надо, — сказал какой-то голос.

Сразу же вокруг собралась толпа, все склонили головы, разглядывая мертвую собаку. Реми облокотился о стойку двери. Он хотел посмотреть, но что-то ему сдавило горло, как слишком туго завязанный галстук. И, как в тот момент, когда он впервые встал, начали дрожать ноги. Легкое головокружение сделало голову пустой, и у него была только одна мысль: вернуться. Вернуться! Снова оказаться за запертой решеткой в тихом, спокойном доме… Он сделал несколько шагов, и ему показалось, что он шагает по вате.

— Такси!

— Вам плохо? — спросил шофер.

— Пустяки, легкое недомогание.

Ветер, врывавшийся в окошко, трепал прядь его светлых волос. Тошнота прошла. С полуоткрытым ртом и руками, безвольно опущенными на сидение, он некоторое время оставался в полной прострации… Пропавшая могила… Раздавленная собака… Не отдавая толком себе отчет в том, что происходит, он смутно угадывал какую-то скрытую связь между эти событиями. Он не должен был выходить… Спиртное жгло ему горло. Он медленно расстегнул воротник рубашки. Воздух посвежел, и он почувствовал, что они выехали к Сене. Да, деревня пойдет ему на пользу. Нужно туда ехать как можно быстрее, и стараться поменьше думать до отъезда. Он приподнялся на локте, и увидел, как перед его глазами проносится незнакомый город. Он видел фланеров перед лотками букинистов, парочки влюбленных, молодых людей его возраста, споривших на террасах кафе, весь этот запретный для него мир, который ускользал от него, как греза, и какой-то голос все шептал: \"Так ему и надо. Так ему и надо. \" Он вытер о брюки свои влажные ладони. Что он себе вообразил? И только потому, что собака… Такси затормозило, и услышав характерный звук визжащих по щебню шин, он побледнел и нагнулся, чтобы посмотреть… За чугунной решеткой молчаливый и углубленный в себя стоял его дом. Он приехал.

— Ну, все в порядке? — спросил шофер.

— Спасибо, — буркнул Реми… Оставьте себе сдачу.

Унизительно было платить, считать монеты. Реми пока еще не умел пользоваться деньгами, и у него не было никакого желания этому учиться. Он вошел через маленькую дверь, которую Клементина запирала в девять вечера. Во дворе стояла дядина машина: «ситроэн 15 cv». Огромный «хочкис» тоже был там. Значит, отец вернулся.

В глубине гаража работал Адриен. Он поднял глаза, улыбнулся, показал свои черные руки.

— Извините, мсье Реми. Вы видите, в каком я состоянии. Хорошо погуляли?

— Да, так. Немного устал.