— Вспомни, что нам рассказывал Гастон. Они же были на грани разорения. Уж не с этой ли продажи она…
— А вот с нашими двадцатью миллионами, да при хорошем совете — да!
— Но, черт возьми, должен же быть какой-нибудь способ или мы ничего не можем сделать?
— Ничего! И мы только что в этом убедились. У нас нет никаких доказательств. Только слова, ты понимаешь?!
— Так что же, мы будем продолжать прозябать, ходить пешком, пока эта… эта…
Сильви не в состоянии подобрать нужное слово и разражается слезами. Что касается Дидье, на его лице играет странная, интригующая улыбка.
— Минуточку! Ты еще не знаешь, на что я способен… Предоставь все мне. Я ей устрою! Не пройдет и двух дней, ты слышишь меня, Сильви, двух дней, и ты не захочешь поменяться с ней местами… Клянусь тебе, она мне заплатит… за двадцать-то миллионов!
После обеда супруги Марассен посещают все лавочки старого квартала.
— Нам нужны цветы… что-нибудь очень приличное… Это для похорон нашего кузена, мсье Гастона Крепуа… ну, вы знаете его магазин «Стоит только подумать».
— Ах! Так вы его родственники… Хороший был человек! Какой внезапный конец, не правда ли? А он казался таким крепким!
— Крепким! Да это была скала, а не человек! Он регулярно приезжал в Париж и, могу вас заверить, чувствовал себя лучше нас с вами… — Дидье несколько раз задумчиво качает головой. — Не станете же вы убеждать меня, что люди вдруг умирают вот так, без всякой причины, в расцвете лет…
Цветочница инстинктивно понижает голос.
— Вы думаете… что здесь не все чисто?
— Я? Я ничего не думаю… совсем ничего… Я просто очень и даже очень удивлен… Представьте только, что свой последний день мсье Крепуа провел в Париже с нами… и чувствовал себя покрепче Нового моста… Ну так что вы мне посоветуете?.. Венок… букет… или просто веточку?..
После цветочницы — бакалейщик.
— Пожалуйста, банку зеленого горошка… А мадам Крепуа не ваша ли постоянная покупательница?
— Ну как же! Бедная женщина! А вы, наверное, родственник?
— Я его двоюродный брат из Парижа. Да, родственник… Ах, мы до сих пор не можем прийти в себя.
— Увы! С сердечниками чаще всего именно так и происходит.
— Сердечник! Не слишком ли поспешный вывод?
Это сказано таким тоном, что бакалейщик застывает с протянутой над горой консервных банок рукой.
— Как?.. Вы думаете, что…
— Ну, я ничего не думаю… И ничего не говорю… Только констатирую… Горошек самый мелкий, какой у вас есть… Сколько с меня?
После ухода супругов бакалейщик некоторое время стоит в раздумье, затем поворачивается к комнатке за магазином и восклицает:
— Джульетта, Джульетта… Послушай-ка!
Булочник… Мясник… Молочник… Потом небольшой кружок по рынку Массена. И — последний штрих — визит к доктору Гильбу, дом которого располагается за оградой в римском стиле.
— Доктор, наш приход к вам имеет абсолютно конфиденциальный характер, поэтому мы просим соблюдать полную тайну… Так вот, мы родственники Гастона Крепуа, вашего несчастного пациента, и мы не будем от вас скрывать, что были совершенно ошарашены известием о…
Прокурор Республики долго разглядывает Берту Крепуа, очень гордую в своем трауре.
— Если бы речь шла только об анонимных письмах, я думаю, ими бы все и закончилось… Но есть еще общественное мнение, не говоря уже о неком вмешательстве, оглашать которое пока преждевременно… Короче, как вы уже знаете, мадам, судебно-медицинский эксперт в конечном итоге подписал разрешение на эксгумацию, и вскрытие было проведено… Я только что получил отчет профессора Эрбийона. Читаю: «сильная доза токсичного вещества, полученного из луковичной поганки, попавшего в организм во время ужина…» Как вы объясните это, мадам?..
Но у Берты нет сил. Она даже не пытается сопротивляться. И падает в обморок. Ею руководила больше ненависть, нежели корысть. Она дважды давала мужу небольшие дозы яда после его «парижских возвращений». Доктор Гильбу ни о чем не догадывался. В приступах Гастона Крепуа он усматривал лишь очевидные последствия загула. Так почему на этот раз должны были возникнуть подозрения? Он же сам часто предупреждал своего пациента. И печальный конец должен был лишь подтвердить пессимистичные предсказания. Такие слова подталкивали Берту. Если бы не это неожиданное вскрытие!
Поскольку преступник не может наследовать имущество жертвы, Дидье и Сильви вызывают к нотариусу — наследниками Гастона становятся они. К сожалению, долги магазина столь велики, что супругам останутся лишь какие-то несколько тысяч франков.
— Ну что же, — вздыхает Сильви, — за неимением лучшего, мы все же сможем купить машину и совершить прогулку по побережью!
Вот так и мчатся они на своем автомобиле по направлению к Вансу.
Остановившись у бензоколонки, заправляются. Рядом с ними останавливается белый кабриолет. За рулем — эксцентричная девушка в белом платье, рядом с ней — жиголо.
— Смотри, Сильви! — восклицает Дидье. — Я не ошибаюсь, это действительно…
Сильви пристально всматривается.
— Да ведь это Аврора! Ну и ну!
Кабриолет срывается с места и уносится, как смерч. Но Аврора тоже узнала супругов Марассен; проезжая мимо, она машет им рукой.
— О! Вы знаете ее? — восклицает заправщик. — Вот уж кому повезло! Подумать только, всего месяц назад она была простой горничной… А потом — бац! Выигрышный билет Государственной лотереи… это еще называется «свипстейк» — скачки с лотереей…
Но, впрочем, она не долго так протянет… Дважды уже чуть не разбилась! Ну а пока живет в свое удовольствие!
Обернувшись одновременно, Сильви и Дидье в отчаянии провожают удаляющийся на бешеной скорости кабриолет.
Каюта № 11
Ницца
Жан-Клод бросает взгляд на часы бара. Двадцать минут первого ночи. Он хочет спать. К тому же с некоторых пор качка на море усилилась. И он бы многое отдал, чтобы растянуться сейчас на кушетке. Но не скажешь же едва знакомой молодой и красивой женщине: «Извините, но ужасно хочется спать… и меня слегка укачало». Да Югетта рассмеется ему в лицо. Журналистка! Эти не знают усталости, у них поступь старых морских волков, привычных к виски. И дернуло же его пригласить Югетту выпить! Ведь тот факт, что случай свел их за одним столиком, еще ничего не значит… Тем более что не очень-то он и богат!
— А с Лиз Тейлор вы знакомы? — спрашивает Жан- Клод, лениво поддерживая разговор.
— Конечно. Ведь это моя работа.
— А с Барбарой Штейн?
— Я специально сделала крюк, проехав через Бастию, чтобы побывать на съемках ее фильма. Приехала как раз в тот вечер, когда украли ее знаменитое колье.
— Что? Так это действительно было? Мне показалось, что все было устроено ради рекламы.
— Жаль, что вы не видели, как Барбара рыдала у меня на плече, иначе бы так не говорили.
— Так она еще и рыдала на вашем плече!
Югетта с умилением рассматривает своего спутника. Высокий угловатый юноша действительно полон шарма, с его наивными вопросами, пылающими от румянца щеками, на удивление светлыми глазами… и мешковато сидящим пиджаком.
А Жан-Клод между тем оживился.
— И дорого оно стоит?
— Кто? Что?
— Колье Барбары Штейн!
— Ах, колье… Что-то около ста тысяч долларов. Но, может быть, теперь поговорим немного о вас?
— Обо мне? Да во мне нет ничего интересного. Да и что бы вы хотели узнать? Зовут меня Жан-Клод Жолибуа, я студент…
— И что же вы изучаете?
— Горное дело, если это вам о чем-то говорит.
— Очень смутно: уголь, метан… А что вы делали на Корсике?
— Приятель пригласил, только и всего. Сейчас возвращаюсь домой — каникулы закончились. Послезавтра утром я буду в Париже.
— У папы с мамой?
— Да, а что?
— Так, ничего… Вы просто чудо!
Улыбаясь, Югетта показывает идеально ровные зубы. Внезапно она замирает. В почти уже пустой бар входит мужчина. Ему около сорока, немного одутловатое лицо, волосы кудрявые и блестящие, на голове чуть сдвинутая набок мягкая белая шляпа с широкими полями, напоминающая сомбреро. Ярко-голубой пиджак небрежно наброшен на плечи. Под мышкой зажата толстая книга. Мужчину так шатает, что он вынужден опираться о столы. Правда, килевая качка здесь ни при чем. Проходя мимо них, он спотыкается о стул Жан-Клода и из последних сил добирается до стойки бара.
— Двойное виски!
Жан-Клод наклоняется к Югетте, которая не спускает с прибывшего глаз.
— Я вижу, вам знаком этот пьяница?
— Именно. Это Жак Моран, проходимец… Управляет несколькими ночными клубами на площади Пигаль. Но иногда ему доверяют и другие дела. Опасный человек, очень опасный.
Жак Моран залпом опорожняет стакан. Сделав знак бармену повторить, столь же стремительно выпивает и второй. Затем, вручив ему скомканный банкнот и не дожидаясь сдачи, устремляется к двери.
Жан-Клод достает бумажник, щелкает пальцами.
— Будьте любезны!
— Вы проводите меня? — улыбается Югетта.
Перед ними, по-прежнему шатаясь, идет Жак Моран. Мгновение спустя он скрывается за углом коридора. Югетта останавливается перед своей каютой, достает из сумочки ключ.
— Зайдите на минутку, Жан-Клод, я покажу вам фотографии, которые сделала в…
— На помощь! — чей-то вопль обрывает ее приглашение.
На секунду оцепенев, Жан-Клод и Югетта срываются с места, достигают угла и сворачивают. Две каюты справа и слева и еще одна в конце коридора. Дверь захлопывается и распахивается вновь в такт качке корабля. На пороге они застывают. Тело Морана безжизненно распростерлось на полу. Жан-Клод одним взглядом примечает все: открытый иллюминатор, вытряхнутый на кушетку чемодан, шляпа, закатившаяся за умывальник, валяющийся пиджак, книга… Он встает на колени, хочет приподнять человека, одновременно ощупывая его.
— Мертв? — спрашивает Югетта из-за спины.
— Нет… Но получил изрядный удар по голове.
— Нужно предупредить комиссара судна.
— Конечно! Идите, а я позабочусь о нем.
Сон и тошнота Жан-Клода мгновенно прошли. Он удивляется собственному спокойствию. Поднявшись на ноги, он внимательно осматривается. В углу каюты — маленькая дверь. После короткого раздумья Жан-Клод резко распахивает ее, сжимая кулаки и готовясь к бою. Но это лишь маленький и пустой гардероб. Он возвращается обратно, поднимает пиджак, шляпу, подкладка которой выпачкана кровью, и вешает все это в шкаф. Затем берет и осматривает книгу. Это «Унесенные ветром». Кладет ее на тумбочку возле кровати. И наконец делает то, с чего бы следовало начать: намочив салфетку, прикладывает ее ко лбу раненого. Вскоре Моран открывает глаза.
— Все очень просто, — объясняет Моран. — Я читал, потом захотел выпить. Поднялся в бар, оттуда вернулся в каюту, открыл дверь… Свет горел, и я увидел человека, стоящего вот здесь… Наверное, открыл дверь отмычкой… Он бросился на меня и ударил… Кажется, я крикнул.
— Вы узнали его? — спрашивает комиссар.
Моран, похоже, шокирован таким вопросом.
— Видел впервые в жизни.
— Но вы, наверное, заметили, как он выглядел, ведь свет горел?
— Еще бы! Огромный детина с тусклым лицом, боксерским носом и шрамом на виске. Волосы ежиком, одет во что-то серое. Вам это о чем-нибудь говорит, комиссар?
— Да… Возможно.
Комиссар поворачивается к Жан-Клоду и Югетте, которые стоят, прижавшись друг к другу, облокотившись о стену каюты.
— А вы не видели этого человека?
— Это и сбивает меня с толку, — говорит Жан- Клод. — Мы были недалеко, за углом, когда мсье Моран закричал… И сразу же бросились сюда. Значит, непременно должны были наткнуться на нападавшего… Если, конечно, он не вылез через иллюминатор.
— Здесь и ребенок не пролезет. А потом, там же открытое море.
— Тогда остается одно-единственное предположение, — продолжает Жан-Клод, его глаза сверкают. — Незнакомец мог спрятаться в одной из соседних кают, в десятой или двенадцатой. Тогда мы и не могли его увидеть.
Он говорит с видом знатока. Югетта не узнает его. А он, казалось, снова решал одну из многочисленных математических задач. Моран и комиссар рассматривают его с любопытством. Комиссар машет руками.
— Не так быстро! Эти каюты занимают два священника, я лично с ними знаком. Могу вас заверить, что…
— Но послушайте, не стал же мсье Моран жертвой привидения?
Комиссар проводил Морана в медпункт и поспешно вернулся в свой кабинет. Заглянув в какую-то книгу, он поднял телефонную трубку.
— Алло, Бертье! Человек со сломанным носом, шрамом на виске, волосы ежиком… Надеюсь, вам это о чем-то говорит? Черт возьми! Антуан Версари, да… Немедленно свяжитесь с отделением Национальной безопасности в Марселе… Узнайте все, что им известно.
Он вешает трубку и нажимает на другую кнопку.
— Мишель? Немедленно отправляйтесь в стопятнадцатый и ждите меня. Антуан Версари… Что? Нападение в каюте номер одиннадцать… О, вне всякого сомнения. И все же осторожность и ловкость прежде всего.
Югетта достает из своей папки фотографии и передает их Жан-Клоду.
— Вот Антониони, а женщину в профиль узнаете?.. Моника Витти… А вот Барбара Штейн со своим колье. Представляете, целое состояние! Вот это — Мастрояни и Софи Лорен. Красавица, правда? Знаете, мне повезло — это впервые ее сняли в… Вы что, заснули, Жан-Клод?
— Прошу прощения.
— Все еще думаете о Моране?
— Не совсем, больше об исчезновении нападавшего. Что-то здесь не так, вы не находите?
И, не дожидаясь ответа, он хватает лист бумаги. Еще немного — и он воспользовался бы оборотной стороной фотографии! Быстро набрасывает схему: это — каюта, тут коридор…
— Вот этот крестик — Моран. А этот — человек со сломанным носом… А вот эти два — это вы и я. Моран зовет на помощь. Всего четыре крестика. Мы поворачиваем за угол, и остается только три. Куда подевался четвертый? Иллюминатор слишком узок… Кюре из кают десять и двенадцать вне подозрений. Что тогда? Должно же быть какое-то объяснение. Если только Жак Моран не ударил себя сам. Но чем? Мы бы обнаружили этот предмет… А потом, он никогда не смог бы ударить себя с такой силой.
Жан-Клод подносит карандаш к губам. Взгляд у него отсутствующий, и только губы слегка подрагивают. Наверное, у него бывает такое же выражение лица, когда он пишет рефераты. Югетта громко вздыхает, и он вздрагивает от неожиданности.
— Простите, но это сильнее меня. Когда я чего-то не понимаю…
— Должно быть, таких вещей немало!
Но Жан-Клод не успевает отреагировать на это явно двусмысленное замечание. Раздается стук в дверь. Это снова комиссар. Вид у него утомленный. Он буквально падает в кресло, предложенное ему Югеттой.
— Ну, как он? — спрашивает Югетта.
— Пустяки. Он уже у себя в каюте. За него-то я совсем не беспокоюсь, просто мне бы очень хотелось поймать вора.
— Вора?
— Ах да! Вы же ничего не знаете! Моран обнаружил, что пропал его несессер с туалетными принадлежностями. Он утверждает, что это подарок, которым он сильно дорожил. Его чуть удар не хватил!
— Никогда бы не подумала, что он столь… сентиментален, — замечает Югетта.
— Поэтому и напрашивается вывод, что там было нечто более ценное, нежели бритва или пилочка для ногтей, — говорит Жан-Клод.
Комиссар согласно кивает головой.
— Мы тоже так считаем. Кстати, мы установили личность нападавшего. Это некто Антуан Версари, хорошо знакомый марсельской полиции. Он до сих пор не вернулся в свою каюту. Его ищут. Как только наступит утро, придется побеспокоить пассажиров. Делать нечего, нужно все обыскать. Думаю, он от нас не уйдет.
— Не забывайте, что он отличается способностью становиться невидимкой, — продолжает Жан-Клод. — Вспомните, он же был всего в нескольких метрах от нас. Не было ни выходов, ни тайников, и тем не менее…
— О, я и не забываю, — ухмыляется комиссар. — Именно поэтому я здесь. Хочу составить рапорт. Так вот, я, конечно, прошу меня простить, но ваши свидетельские показания столь абсурдны…
Берег уже близко. В золотистом тумане вырисовывается порт. У реслингов с чемоданами у ног стоят Жак Моран, Югетта и Жан-Клод.
— Ну так что, мадемуазель, вы напишете эту статью?
— Но, мсье Моран, это ведь никому не интересно. Вот если бы вас убили, тогда другое дело! Но кража туалетных принадлежностей не заслуживает больше пяти строк в местной прессе.
— Не забывайте, что бандиту удалось скрыться и его напрасно искали всю ночь. Значит, он где-то притаился, готовый смыться, как только ослабят наблюдение. Это ли не захватывающий сюжет?
Жан-Клод сжимает девушке локоть.
— Господин Моран прав. Я бы на вашем месте рискнул… «Вор-невидимка» — по-моему, отличное название!
Моран поддакивает и улыбается Жан-Клоду. Он сменил свою белую шляпу на кепку, которая прикрывает повязку на голове.
— Ну так как, мадемуазель, согласны?
— Пожалуй…
— О, спасибо, спасибо!
Лицо Морана прояснилось. Он тут же добавляет:
— Я остановлюсь в «Мартинэ» в Ницце. А вы?
И снова Югетте сжимают локоть.
— Э… Я тоже.
— Тогда сделайте одолжение, позавтракайте со мной. Конечно, с вашим молодым человеком. В час встречаемся в баре, если не возражаете.
Корабль «Остров красоты» проплывает мимо маяка. Все пассажиры уже на палубе, и морякам трудно расчистить проход. Воспользовавшись сутолокой, Жан-Клод притягивает Югетту к себе.
— «Мартинэ» — это тот, что на Английской набережной? Построен еще в 1900 году, с такими огромными балконами вдоль всего фасада?
— Да, он самый. Но почему вы сделали мне знак?
— Некогда объяснять. Снимите номер на одном этаже с ним.
— Но…
— Прошу вас, Югетта. Именно на одном этаже. Смотрите, он вам машет.
Моряки пристраивают сходни. Моран и Югетта сходят на берег в числе первых. Моран останавливает такси.
Жан-Клод следит за машиной, пока она не исчезает из виду. Он закуривает и тоже ступает на сходни.
— Извините, мсье, не подскажете ли, где находится ближайший книжный магазин?
Югетта ждет, пока бармен отойдет от них, и нарочито суровым голосом спрашивает:
— Жан-Клод, вы, наконец, объясните мне, что происходит?
— Югетта, сейчас без трех минут час. Моран назначил нам встречу на час ровно, а мне кажется, что он — пунктуальный парень. Поэтому давайте без лишних слов. Номер его комнаты?
— 122.
— А вашей?
— 128.
— Ваш ключ?
— Простите?
— Быстрее! Пойдите к стойке и возьмите его.
— Зачем? Он у меня в сумке. Но…
— Никаких «но», Югетта. Время без одной минуты час. Ключ, и поскорее! Вы мне что, не доверяете? Или думаете, что я украду ваши туалетные принадлежности?
— Болван! Берите.
— Спасибо. И последнее. Сейчас, во время завтрака, я ненадолго отлучусь. Ну совсем ненадолго. Пять, десять минут максимум… А вы, в случае чего, задержите Морана. Нужно, чтобы он ни под каким предлогом не вставал из-за стола… Вы меня хорошо поняли? Ни под каким предлогом! О, здравствуйте, мсье Моран!
Моран положил свою руку на ладонь Югетты.
— Вам непременно нужно навестить меня в Париже. Я запишу вас в свой клуб. Вот увидите. Он несколько… необычный. Но я уверен, что вам понравится.
— Не сомневаюсь… Да! Кстати, о статье. Как вы хотите, чтобы я ее написала?..
Жан-Клод оглядывается вокруг. Метрдотель далеко, а официант занят раскладыванием блинов за соседним столиком. Никто не обращает на него внимания, и меньше всего Моран, занятый Югеттой. Вот он, этот момент! Жан-Клод роняет тарелку.
— Черт!
Салфеткой он вытирает рубашку и брюки, залитые беарнским соусом.
— Ну, вы и уделались! — замечает Югетта, едва сдерживая смех.
— Да. Пойду переоденусь. Прошу прощения.
Жан-Клод уходит, а к столику уже спешит официант. Моран снова завладевает рукой молодой женщины.
— Ну что за деревенщина этот ваш дружок!
Югетта и Жан-Клод сидят спиной к морю. Перед ними — внушительный фасад «Мартинэ».
— Видите, как просто перелезть с одного балкона на другой, — говорит Жан-Клод. — В два счета я оказался у него. К счастью, балконная дверь была приоткрыта. Я только чуть сдвинул штору.
— А если бы вас кто-нибудь заметил?
— Люди никогда не смотрят наверх. Это общеизвестно.
С легким оттенком горечи Югетта произносит:
— Вы многое замечаете, не так ли?
— Да, — невинно отвечает Жан-Клод. — Например, вчера вечером, в баре на «Острове красоты», вас не удивило, что человек, который захотел выпить стаканчик, шатается с книжкой под мышкой? Я бы на месте Морана оставил «Унесенных ветром» в каюте. К тому же меня просто потрясла белая шляпа Морана, когда я поднял ее с пола.
— А что с ней было не так?
— Она была вся выпачкана кровью изнутри.
— Но это скорее нормально, разве не так? От удара, полученного по черепу…
— Вот именно, Югетта! Но из этого следует, что, когда Моран был оглушен, шляпа находилась у него на голове, а в таком случае она должна была смяться. Либо он снял ее до того, но тогда она не могла запачкаться кровью. Или — или, понимаете?
Югетта внимательно рассматривает своего спутника.
— Да, вы из тех, кого зовут «головастыми».
— Исходя из этих двух фактов — книги и шляпы, — нужно было лишь немного поразмышлять, чтобы объяснить исчезновение Антуана Версари.
— Таким образом, вы поняли, как он смог…
— Нет. Именно потому, что он не смог. Если бы он действительно напал на Морана, когда тот входил в свою каюту, мы обязательно увидели бы, как он убегает. А мы его не видели. С другой стороны, Моран не мог ударить сам себя. В таком случае…
— Ну-ну!
— В таком случае ударили Морана несколько раньше. Этим объясняется и его двойное виски — он нуждался в подкрепляющем, — и его нетвердая походка, из-за которой мы решили, что он уже пьян. А криво надетая шляпа просто прикрывала рану.
— Тогда почему он не сказал правду? Зачем весь этот маскарад?
— Чтобы убедить всех, что Версари удалось скрыться.
— Так, значит, по вашему мнению…
— Совсем не по моему мнению, Югетта. Продолжим наши рассуждения. Если бы Версари удалось скрыться, его, безусловно, нашли бы. Искали ведь с часа ночи. «Остров красоты» не такой уж большой корабль, и экипажу известны все укромные места.
— Ну и?
— Ну, это все равно что исчезновение из каюты. Если бы Версари находился на борту, его бы обнаружили. А раз его не нашли…
И Жан-Клод делает вид, что выкидывает небрежно завернутый в газету сверток, который лежит у него на коленях.
— Несмотря на свою рану, Моран вышел победителем. Понимаете, о чем я говорю? Поскольку иллюминатор слишком мал, чтобы через него выбросить противника, то я делаю вывод, что он поднял тело на палубу и сбросил в море. Потом почувствовал желание выпить. Поставьте себя на его место… Вот только почему Версари пытался его убить? — спросите вы. Вероятно, здесь обычное сведение счетов, да мало ли что? В любом случае теперь все встало на свои места. Зачем победителю — Морану — рассказывать, что у него украли туалетные принадлежности? Зачем он просит вас написать об этом статью? Иначе говоря, зачем ему привлекать максимум внимания к несуществующей краже?
— А действительно, зачем?
Жан-Клод издает ехидный смешок.
— Вы только сейчас об этом задумались! Я вижу лишь один возможный ответ: потому что Моран везет с Корсики что-то весьма ценное, на что претендует кое-кто еще. Благодаря покушению, жертвой которого он якобы стал, Моран будет утверждать, что его обокрали, и сможет оставить себе то, чем должен поделиться с другими… Сознайтесь, чертовски хитро придумано! Разбитая башка Морана неплохо поработала.
— Или у вас слишком богатое воображение!
Жан-Клод смотрит на окна отеля, штора в комнате Жака Морана по-прежнему опущена.
— Не возражаете, если мы немного пройдемся? Мне бы хотелось отойти отсюда, прежде чем я закончу свой рассказ… Да и о поезде нельзя забывать!
— Ах да! Ваш поезд!
Когда они оказываются вне пределов видимости «Мартинэ», Югетта спрашивает:
— Что вы еще хотели сказать?
— Точнее, показать… Вы не подержите на минуточку мой чемодан?
Жан Клод разворачивает сверток и показывает Югетте книгу «Унесенные ветром». От неожиданности та останавливается.
— Так вы за этим и залезли в его комнату?
— Именно! Но успокойтесь… На ее место я положил точно такую же, предварительно склеив страницы.
— Склеив страницы?
Жан-Клод открывает книгу. Большим пальцем он протыкает верхнюю страницу, и обнаруживается вырезанное отверстие.
— Обычно это служит портсигаром. Поставьте мой чемодан и протяните руки, Югетта.
Он переворачивает книгу. В ладони девушки падает ожерелье Барбары Штейн.
— Это доказательство того, что я не очень-то заблуждался! Верните его вашей знакомой, а для меня попросите фотографию с автографом.
Какое-то время Югетта приходит в себя, потом поспешно убирает колье в карман пиджака. Они продолжают свой путь. Через некоторое время она спрашивает:
— А как же… Моран?
— А что Моран? До Парижа он, вероятнее всего, не откроет книгу, поскольку тайник кажется безупречным.
И добавляет с какой-то детской радостью:
— В итоге получается, что он говорил правду. С той лишь разницей, что колье было спрятано не в сумочке с туалетными принадлежностями.
— А ее он сам выбросил в иллюминатор?
— Браво, Югетта! Видите, стоит только немного подумать!
— Я вижу. А вот вы все время думаете.
В конце улицы Риволи виден вокзал, и Жан-Клод машинально смотрит на часы.
— Не беспокойтесь, не опоздаете, — замечает Югетта.
— Просто я сообщил о приезде и мне бы не хотелось, чтобы дома волновались.
— Ну конечно! Папа и мама! Ладно, простите, малыш… Я вас оставляю. Не чувствую в себе сил подняться по всем этим ступеням.
— Я не сержусь.
Он протягивает ей руку.
— Счастлив был с вами познакомиться, Югетта. И приключение было забавным. По крайней мере, надолго останется воспоминание о круизе.
— Вот именно — по крайней мере!
Она смотрит, как он удаляется, размахивая чемоданом. Потом медленным шагом возвращается к морю.
Ловушка
Болье
За столом для игры в бридж четверо игроков заканчивают последнюю партию: Антонен, Винсен, Симона Далюэр, хозяйка дома, и старый кюре, друг семьи. Ночь. Просторная гостиная, обставленная в провансальском стиле, освещена несколькими высоко подвешенными лампами с пестрыми абажурами. Четверо игроков всматриваются в угол комнаты. Там, над шахматной доской, глубоко задумавшись, сидят Далюэр и совсем еще юный Поль Ламбер. Рука Далюэра медлит, лицо выражает недовольство. Поль невозмутимо, полузакрыв глаза, смотрит на своего противника. Игроки в бридж медленно подходят к ним. Они следят за игрой, и Винсен качает головой.
— Все кончено, старина, — говорит он Далюэру.
— Вас кто-нибудь учил? — спрашивает Антонен Поля Ламбера.
— Нет… Просто пролистал несколько книг.
— Тихо! — восклицает Далюэр. — Нельзя ли немного потише?
Закусив губу, он передвигает ладью. Но Поль уже сделал ход конем: по всему чувствуется, что сейчас он «добьет» Далюэра. Он поднимает голову. Симона с тревогой смотрит на него. Он улыбается милой детской улыбкой и с прекрасно разыгранным легкомыслием передвигает фигуру по доске.
— Ах, простите! — смущается он. — Я не так хотел пойти.
— Ну ничего! — говорит Далюэр. — Ход есть ход.
И хвастливо произносит:
— Шах!
Антонен и Винсен воздевают руки к небу.
— Как же так, — говорит Винсен, — он же был в ваших руках!
— Вы бы в два счета его разнесли, — добавляет Антонен.
— Но, простите… — Далюэр недоволен. — У него не было выбора. Я всегда мог остановить его слоном.
— Нет, — говорит Поль. — Если бы вы пошли слоном, я бы пошел ферзем.
Его палец совершает над шахматной доской какие-то быстрые движения, за которыми присутствующим трудно уследить. Но все понимают, что Поль не переставал вести игру по своему усмотрению. Кроме Далюэра, который прерывает спор, заявив:
— Что ж, мой мальчик, вы неплохо играете. Когда наберетесь немного опыта, станете вполне достойным игроком… Сигарету не желаете?
— Он не захотел выставлять его на посмешище перед Симоной, — шепчет Антонен на ухо Винсену. — А напрасно.
Кюре берет обоих мужчин под руки и увлекает за собой.
— Шепчетесь? А как же я? Что вы замышляете?
— О, пустяки! — тихо говорит Антонен. — Я только говорил, что игру следует всегда вести до конца — насколько это возможно. А Поль мог. Поэтому жаль. Вот и все.
Далюэр зажигает сигарету, расслабленный, довольный собой, а Симона в это время делает знак слуге принести верхнюю одежду гостей.
— До воскресенья, — бросает Далюэр. — Как обычно!
Он берет у слуги пелерину кюре и непринужденно набрасывает ее на плечи священнику.
— Ну что же вы, Поль? Мы уходим, — говорит Антонен.
Поль все еще с притворно озабоченным видом рассматривает положение фигур на доске.
— Нужно научиться проигрывать, — замечает Далюэр. — Но этого в книгах нет!
Гости прощаются с Симоной, и Далюэр провожает их до ворот. Прозрачная тихая ночь располагает к прогулке. Красивый дом Далюэров вырисовывается на фоне неба, а в бассейне отражаются кипарисы.
— Как у вас продвигается работа с часовней? — спрашивает Далюэр.
— Я почти закончил поперечный неф, — отвечает Поль. — На будущий год переделаю хоры. Уверяю вас, она приносит мне немало хлопот! Парижанин может только мечтать о заказе на перестройку маленькой провансальской часовни. Но, когда начинаешь работать, вот тут-то и убеждаешься, что это значит! Больше я такую работу на себя не взвалю.
Далюэр открывает ворота.
— Ну, до воскресенья. Всего хорошего.
Он провожает взглядом удаляющихся друзей. Друзей? Пожалуй, слишком громко сказано. Вот кюре — человек надежный. Малыш Поль Ламбер не в счет. Просто достойный противник для игры в шахматы. Остаются еще двое. Двое старых, давних друзей… Они выросли вместе, учились в одном лицее. У каждого из них свое дело в этом маленьком городке. И здесь они делят одну скуку на всех. Может быть, в глубине души уже ненавидят друг друга… А потом, Симона — настоящая красавица… Этого, кстати, достаточно, чтобы некоторые пришли к убеждению, будто она несчастлива. И тогда…
Сигара в руке Далюэра потухла. В это время на дороге Винсен и Поль, попрощавшись с приятелями, откровенничают.
— Да, он тяжелый человек, — поясняет Винсен. — Иногда я спрашиваю себя: как Симона может с ним жить?
— Да, — вздыхает Поль. — У нее такой отрешенный вид, и она почти всегда молчит… Я сразу же понял, что в этом браке что-то не так.
— Ей, бедняжке, не повезло. Лет десять назад она была помолвлена с парнем, который погиб в автокатастрофе. Потом ей пришлось выйти замуж за Далюэра. Он-то от нее без ума. Но вот она… Хотя мне кажется, что и она по- своему его любит. Но ее жизнь веселой не назовешь. Она почти никуда не выходит, занимается домом. Впрочем, за два месяца у вас было время самому все увидеть. Далюэр здесь не на своем месте. Ему бы подошла ферма на американский манер, лошади, активная жизнь. Знаете, ведь у него масса достоинств. Вот только он — ужасный зануда. Он всегда самый сильный, все делает лучше других. Вам бы следовало проучить его сегодня вечером. Мы были бы хоть чуточку отомщены.