Дорога петляла в глубине острова. Мимо проплывали крестьянские хутора, луга с пасущимися белыми коровами и черными овцами. В одном дворе трое мужчин гонялись за большим боровом, видимо убежавшим из свинарника. Они проехали через Хемсе, затем через Альву и Грётлингбу, прежде чем свернуть в сторону побережья.

По дороге обсуждали, как будут вести себя, когда приедут на место. Что им известно о Яне Хагмане? В общем, очень немногое. Он на пенсии, пару месяцев назад овдовел. Двое взрослых детей. Интересуется юными девушками. Во всяком случае, интересовался.

— У него были истории с другими ученицами? — спросила Карин.

— Насколько нам известно, нет, — ответил Кильгорд. — Но вполне вероятно, что были.



Суровый пейзаж на мысе Грётлингбу украшали четыре ветряка. К морю вела дорога, прямая как стрела, обрамленная с двух сторон низкими изгородями, сложенными из камней. Среди кустов можжевельника, карликовых сосен и больших валунов, торчавших из земли, паслись овцы готландской породы, с густой шерстью и витыми рогами. Хутор Хагмана располагался почти на самом острие мыса, с видом на залив Гансвикен. Его легко было отыскать среди домов, разбросанных тут и там. Так как Карин уже побывала здесь, она показывала дорогу.

О своем приезде они заранее не предупредили.

На самодельном почтовом ящике красовалась табличка «Хагман». Они припарковали машину и вышли. Перед ними возвышался изрядно обветшалый жилой дом из белого дерева, с серыми наличниками, дверями и углами. Когда-то он наверняка смотрелся роскошно. Теперь краска на стенах облупилась.

Чуть в стороне располагался большой сарай, кажется готовый вот-вот развалиться. «Значит, вот где повесилась его жена», — подумал Кнутас.

Приближаясь к дому, они заметили движение за шторами в окне на втором этаже. Поднявшись на полусгнившее крыльцо, постучали в дверь. Звонка рядом с дверью обнаружить не удалось. Им пришлось постучать трижды, прежде чем им открыли. В дверях появился молодой мужчина, который никак не мог быть Яном Хагманом.

— Добрый день, — проговорил он и вопросительно посмотрел на них.

Кнутас представил всех троих.

— Мы ищем Яна Хагмана, — сказал он.

Дружелюбная улыбка на лице мужчины сменилась тревогой.

Я трахнул Диди, потом вернулся обратно в свою комнату, где сидела Сьюзен, она рыдала. Лягушатник, полагаю, в Нью-Йорке. Только ее мне сейчас не хватало, я сказал ей проваливать, после чего заехал в городе перекусить в «Бургер-кинг», по дороге к Роксанн, где мне предстояло решать вопросы с ее новым дружком — крупным и злобным городским барыгой по имени Руперт. Все эта сцена просто какая-то дурацкая шутка. Роксанн укурилась в такой хлам, что даже одолжила мне сорок баксов и сообщила, что «Карусель» (где Руперт тоже работает барменом) закрывается потому, что бизнес идет дерьмово, и меня от этого тоска пробрала. Руперт чистил шкаф с оружием и был под таким кайфом, что даже улыбнулся и дал мне снюхать дорожку. Я забрал у него стафф и двинулся обратно в кампус. Ехать было холодно и муторно, да и мотоцикл чуть не сдох прямо перед воротами, и я с трудом доехал последние три километра до колледжа. Я был слишком накурен, и меня тошнило от «бургер-кинговской» еды, и эти три километра после ворот в три ночи были полной жестью. Я курнул еще травы у Марка в комнате, и теперь он ее приканчивает. Ничего нового. Плавали, знаем.

— А в чем дело?

Марк прикуривает ментоловую сигарету и произносит:

— Ничего серьезного, — успокоил его Кнутас. — Мы хотели бы задать ему пару вопросов.

— Говорю тебе, Сэм, это все Кеннеди! — Его согнутая в локте рука на плече. Он облизывает губы. — Этот стафф…

— Это опять о маме? Кстати, я Йенс Хагман, сын Яна.

— Я слышу тебя, брат, — вздыхаю я, потирая глаза.

— Нет, дело касается совсем другого, — заверил его Кнутас.

— Этот стафф…

— А, ну ладно. Ян во дворе колет дрова. Минутку.

— Ну?

Он повернулся, достал откуда-то пару деревянных башмаков и всунул в них ноги.

— Отличный.

— Пойдемте со мной. Он за домом.

Марк писал диплом по Grateful Dead. Сначала он старался вставляться пореже, чтобы не заторчать, но было уже типа слишком поздно. Я доставал ему наркотики с сентября, и он динамил меня с расплатой. Он только и говорил, что после «интервью с Гарсией» у него будет бабло. Но Гарсия давненько не наведывался в Нью-Гэмпшир, и терпение мое заканчивалось.

Обойдя дом, они услышали стук топора. Человек, которого они искали, стоял, чуть наклонившись над колодой, весь уйдя в работу. Он приподнял топор и ударил. Полено раскололось надвое, дрова упали на землю. Лицо мужчины обрамляли густые волосы. Он был в шортах и легком джемпере. Ноги волосатые и уже порядком загоревшие. Когда он опускал топор, на руках вздувались мощные мышцы. По джемперу расплывались большие пятна пота.

— Марк, ты должен мне пятьсот баксов, — говорю я ему, — мне нужны деньги до твоего отъезда.

— Ян! Приехала полиция. Они хотят поговорить с тобой, — крикнул сын.

— Господи, у нас были… у нас здесь были такие безумные времена…

Кнутас наморщил лоб, отметив странную манеру сына называть отца по имени.

На этой реплике я всегда начинаю подниматься.

Ян Хагман опустил топор, отставил его в сторону.

— Теперь все… по-другому… — (и пр., и пр.), — и времена те прошли… и места уже не те… — говорит он.

— Чего надо? — спросил он сурово. — Полиция уже тут побывала.

Я пялюсь на кусок разбитого зеркала рядом с пипеткой и компьютером, и теперь Марк говорит о том, чтобы завязать со всем и отправиться в Европу. Я смотрю на него: изо рта воняет, не мылся неизвестно сколько, засаленные волосы забраны в хвостик, грязная, в пятнах рубашка.

— Сейчас у нас дело совсем иного рода, — сказал комиссар. — Мы могли бы пройти в дом и присесть?

— …Когда я был в Европе, чувак… — Он ковыряет в носу.

Мужчина недружелюбно посмотрел на них и не проронил ни звука.

— У меня завтра пара, — говорю. — Как там с деньгами?

— Конечно-конечно, — ответил за него сын. — А я пока сварю кофе.

— В Европе… Что? Пара? Кто ведет? — спрашивает он.

— Дэвид Ли Рот. Слушай, ты дашь деньги или как?

Они вошли в дом. Кнутас и Карин Якобсон расположились на диване, а Кильгорд уселся в кресло. Они сидели молча, оглядываясь по сторонам. Мрачная комната в мрачном доме. Темно-коричневое ковровое покрытие на полу, темно-зеленые обои. На стенах картины. Большинство изображало животных на фоне зимнего пейзажа. Косули на снегу, куропатки на снегу, лоси и зайцы на снегу. Даже не будучи знатоком искусства, можно было сказать, что это не шедевры. На одной стене висели ружья. На маленьком круглом столике поверх вязаной крючком салфетки Карин, к своему ужасу, разглядела чучело зеленого попугая на палочке.

— Да, понял я, понял, тише, Резина разбудишь, — шепчет он.

В доме царила тяжелая, гнетущая атмосфера, словно сами стены вздыхали. Плотные шторы почти не пропускали дневной свет, падавший из окон. Мебель была темная, неуклюжая и к тому же видавшая виды. Кнутас как раз раздумывал, как ему удастся встать с этого продавленного дивана без посторонней помощи, когда в комнате появился Ян Хагман. Он переоделся в чистую рубашку, но на лице было все то же мрачное выражение.

— Мне наплевать. Резин на «порше» разъезжает. Он может заплатить, — говорю я ему.

Он сел в кресло у окна.

— Резин без денег сидит, — говорит он. — Я все отдам, все.

Кнутас прокашлялся.

— Марк, ты должен мне пятьсот баксов. Пятьсот, — говорю я этому гнусному торчку.

— Нас привела сюда не трагическая смерть вашей жены. Кстати, выражаем соболезнования, — проговорил Кнутас и снова откашлялся.

— Резин думает, что Индира Ганди живет в Уэллинг-хаусе. — Марк улыбается. — Говорит, что шел за ней от столовой до Уэллинта. — Он медлит. — Врубаешься… в это?

Теперь Ян Хагман взирал на него с откровенной враждебностью.

Он встает, едва добирается до кровати и падает на нее, опуская рукава. Оглядывает комнату, уже куря фильтр.

— Нас интересует совсем иной вопрос, — продолжал комиссар. — Полагаю, вы не могли не слышать об убийствах двух женщин, которые произошли на Готланде в последнее время. Полиция сейчас занята тем, что выясняет подробности жизни погибших. Нам стало известно, что у вас были отношения с одной из них, Хеленой Хиллерстрём, в начале восьмидесятых, когда вы работали в Сэвескулан. Так?

— Гм, — произносит он, запрокидывая голову.

И без того тягостная атмосфера в комнате теперь стала давящей. Хагман и бровью не повел.

— Да ладно, у тебя есть бабки, — говорю. — Одолжи хоть пару баксов!

Повисла долгая пауза. Кильгорд вспотел и вертелся в своем кресле, так что оно скрипело. Кнутас ждал, не сводя пристального взгляда с Хагмана. Карин Якобсон мечтала о стакане воды.

Он оглядывает комнату, со щелчком раскрывает пустую коробку из-под пиццы, затем косится на меня:

Когда сын вошел в комнату с подносом в руках, возникло ощущение, что открылось окно.

— Нет.

— Я подумал, что вы захотите кофе, — сказал он без всякого выражения и поставил на столик поднос с чашками и магазинным печеньем на блюдце.

— Я студент на дотации, чувак, мне нужны деньги, — умоляю я. — Всего пять баксов.

— Спасибо, — хором проговорили трое полицейских, и на несколько мгновений гнетущая атмосфера в комнате слегка разрядилась из-за позвякивания чашек.

Он закрывает глаза и смеется.

— А теперь оставь нас, — жестко сказал отец. — И прикрой за собой дверь.

— Я все отдам, — только и произносит он.

— Да-да, — откликнулся сын и вышел из комнаты.

Резин просыпается и начинает разговаривать с пепельницей. Марк предостерегает меня, что я порчу его карму. Я ухожу. Торчки — довольно-таки жалкое зрелище, но богатые торчки еще хуже. Хуже баб.

— Ну, так как обстояло дело с Хеленой Хиллерстрём? — спросил Кнутас, когда за тем закрылась дверь.

— Все верно. У нас был роман.

Пол

— С чего он начался?

Гребаное радио как-то само включилось в семь утра, и заснуть снова не удалось, так что, выбравшись из кровати, я сразу же закурил и прикрыл окна, потому что в комнате был мороз. Я едва смог приоткрыть глаза (потому что, если б я их открыл, череп точно бы раскололся), но все равно увидел, что на мне по-прежнему галстук, трусы и носки. Было непонятно, почему на мне только эти три предмета одежды, и я долго стоял и пялился в зеркало, пытаясь вспомнить прошлую ночь, но не смог. Я доковылял до ванной и принял душ, радуясь, что осталась теплая вода. Потом спешно оделся и вытащил себя на завтрак.

— Она училась в одном из классов, которые я вел, и у нас сложились хорошие отношения на уроках. Она была такая веселая и…

На самом деле на улице было довольно приятно. Был конец октября, когда с деревьев вот-вот опадет осенняя листва, и утро было холодным и бодрящим, в воздухе чувствовалась свежесть, а солнце, спрятавшееся за сереющими облаками, поднялось еще не слишком высоко. Однако чувствовал я себя столь же отвратно, а пять таблеток анадина, которыми я закинулся, даже не собирались подействовать. С затуманенным взором я чуть не сунул двадцатку в разменник. Прошел почту, но у меня в ящике ничего не было, потому что для писем было еще слишком рано. Я купил сигарет и отправился в столовую.

— И?..

В очереди никого не было. За стойкой стоял этот милый блондин с первого курса, напялив самые огромные солнечные очки, которые мне когда-либо доводилось видеть, и, не произнося ни слова, раскладывал по тарелкам наижидчайший на вид омлет и маленькие коричневые зубочисточки, которые, по-видимому, являлись сосисками. Стоило только подумать о еде, как подступала неминуемая тошнота, и я смотрел на этого мальчика, который просто стоял со шпателем в руках. Пробудившийся во мне поначалу сексуальный интерес уступил место раздражению, и я пробормотал, не выпуская сигареты изо рта:

— Благодаря ей мне веселее работалось.

— Строит тут из себя, — и взял себе чашку кофе. Была открыта только главная столовка, так что я

— Как начался роман?

— Это было осенью. После школьных танцев. Хелена была на втором курсе. То есть дело было в восемьдесят втором году.

зашел и сел с Раймондом, Дональдом и Гарри — этим мелким первогодкой, с которым задружились Дональд и Раймонд, он симпатичный мальчик, обеспокоенный типичными для первогодок вопросами, вроде того, есть ли жизнь после Wham! Они не спали всю ночь, нюхая амфетамины, и меня тоже приглашали, но вместо этого я потащился за Митчеллом, который теперь сидел за столиком в другом конце столовки, на эту дурацкую вечеринку. Я старался не смотреть на него и на эту отвратную потасканную шлюху, с которой он сидел, но не мог сдержаться и проклинал себя за то, что не подрочил, проснувшись утром. Эти три пидора сгрудились над листом бумаги, сочиняя черный список студентов, и, несмотря на то что челюсти у них ходили ходуном, они меня заметили, кивнули, и я сел с ними.

— А вы-то что делали на танцах?

— Студенты, которые едут в Лондон и возвращаются с акцентом, — сказал Раймонд, бешено строча.

— Нескольким учителям поручили наблюдать за порядком, я был одним из них.

— Можно у тебя сигаретку дернуть? — попросил меня Дональд с отсутствующим видом.

— Что произошло между вами и Хеленой?

— Хочешь у меня дернуть? — спросил я в ответ. Кофе был отвратный. Митчелл ублюдок.

— Ночью, когда мы прибирались после танцев, она осталась, чтобы помочь. Она была очень общительная… — Голос Хагмана сорвался, лицо смягчилось.

— Спустись на землю, Пол, — пробормотал он, когда я протянул ему покурить.

— И что произошло дальше?

— Почему бы тебе самому не купить? — спросил я его настолько вежливо, насколько можно с бодуна за завтраком.

— Она хотела, чтобы кто-нибудь подвез ее домой, а мне было по пути, вот я и предложил. А потом — даже и не знаю, как все получилось. В машине она поцеловала меня. Она была молодая и красивая. А я мужик, в конце концов.

— Те, кто ездит на мотоцикле, и те, кто ездит «зайцем», — произнес Гарри.

— И что было дальше?

— И те, кто приходит на завтрак, не тусуя всю ночь, — зыркнул на меня Дональд.

Я состроил ему гримасу и сел нога на ногу.

— Мы стали встречаться тайно. У меня ведь была семья, дети.

— Две лесбиянки, которые живут в Маккаллоу, — сказал Раймонд, записывая.

— Как насчет всего Маккаллоу? — предложил Дональд.

— Как часто вы встречались?

— Еще лучше. — Раймонд что-то нацарапал.

— А что с той шлюхой, рядом с Митчеллом? — предложил я.

— Довольно часто.

— Спокойствие, Поль. Остынь, — сказал Раймонд саркастически.

Дональд рассмеялся, но все равно написал ее имя.

— Насколько часто?

— А как с этой жирной модной злючкой? — спросил Гарри.

— Раза два-три в неделю.

— Она живет в Маккаллоу. Уже охвачена. Выносить эти пидорские шуточки в столь раннее

— А что ваша жена? Она ничего не замечала?

утро было нелегко, я собирался встать сходить еще за кофе, но сил не было даже на это, так что я сел обратно, стараясь не смотреть на Митчелла, и вскоре все голоса стали неотличимы один от другого, включая мой собственный.

— Нет. Мы встречались днем, сразу после занятий. А дети были уже достаточно большие, обходились без моей помощи.

— Те, кто носит бороду или любую растительность на лице.

— Какие отношения были у вас в браке?

— Так, отлично.

— Из рук вон плохие. Поэтому совесть меня не мучила. Во всяком случае по отношению к жене, — сказал Хагман.

— Как насчет этого мальчика из Эл-Эй?

— Каким человеком была Хелена? — спросил Кильгорд.

— Она… даже не знаю, как и сказать. Она была прекрасна. Благодаря ей ко мне снова вернулась радость жизни.

— Ну, скорее нет.

— Как долго продолжался ваш роман?

— Ты прав, но запиши его все равно.

— Он оборвался, когда начались летние каникулы.

— Те, кто берет в салат-баре добавку.

Хагман опустил глаза и стал смотреть на свои руки. Карин Якобсон заметила, что он непрерывно крутил большими пальцами. Она вспомнила, что он делал так и в прошлый ее приезд, после смерти жены. «До чего странная манера!» — подумала она.

— Пол, ты пойдешь на прослушивание на пьесу Шепарда?

— Под конец года, кажется в мае, класс Хелены поехал в Стокгольм. Несколько учителей сопровождали их. В том числе я.

— Что? О чем ты говоришь?

— И что там произошло?

— О роли. Пьеса Шепарда. Сегодня прослушивание.

— Однажды вечером после ужина мы с Хеленой забыли об осторожности. Она пошла со мной в мой номер. Кто-то видел это и рассказал другой учительнице. Она вызвала меня на разговор. Мне оставалось только признаться. Тогда она пообещала, что все это останется между нами, если я дам слово никогда больше не встречаться с Хеленой. Я пообещал.

— Те, кто ждет, чтобы поставить себе брекет-систему после школы.

— Что было потом?

— Нет, не пойду.

— Мы вернулись из поездки. Я порвал отношения с Хеленой. Она не поняла меня. Вскоре мы снова стали встречаться. Против нее я был просто безоружен. Однажды вечером коллега застукал нас с ней в раздевалке. Для учеников уже начались каникулы, а мы, учителя, работали еще неделю.

— Люди, которые считают, что они перевоплотились.

— Как отреагировали в школе?

— Под этот пункт подпадает вся администрация.

— Quelle horreur! [3]

— Директор не стал поднимать скандала. Он подыскал мне место в другой школе. Пересудов было! Я всякого тогда наслушался. В глазах окружающих я был полным дерьмом. Моя жена, конечно, тоже узнала. Я хотел развестись, но она не согласилась. Тогда мы решили уехать. Мое новое место работы располагалось в Эйе, так что мы купили этот хутор. Здесь мне было близко и удобно, да к тому же удалось избежать слухов. Но с Хеленой я уже, конечно, не мог встречаться. Когда ее родители про это узнали, они пришли в ярость. Прислали мне письмо, в котором угрожали убить меня, если я еще раз подойду к их дочери.

— Чуваки с деньгами и дешевыми проигрывателями.

— Как отреагировала Хелена?

— Парни, которые не умеют пить.

Долгое время Хагман сидел молча и нервно крутил пальцами. В конце концов молчание стало невыносимым, и Кнутас уже собирался повторить вопрос, когда последовал ответ:

— А как с парнями, которые умеют пить?

— Хелена не пыталась разыскать меня. Она была еще так молода. Продолжила свой путь по жизни без меня.

— Правда, правда.

— А вы не пытались связаться с ней?

— Запиши девчонок, которые не умеют.

— Нет. Никогда.

— Я просто запишу тех, кто легко напивается.

— Когда вы в последний раз видели ее?

— Как насчет Дэвида Ван Пельта?

— Вот тогда. В раздевалке.

— Почему?

— Но вы решили не оставлять жену?

— Почему бы и нет?

— Ну, я все-таки с ним спал.

— Да. Она хотела все забыть, и все такое прочее. Почему — я понятия не имею. Меня она никогда не любила. Да и детей тоже, — добавил Хагман, бросив взгляд в сторону закрытой двери, словно желая убедиться, что сын не слышит его слов.

— Ты не спал с Дэвидом Ван Пельтом.

— Дети узнали о случившемся?

— Нет, спал.

— Нет, они ничего не поняли. Йенс тогда уже не жил с нами. Он переехал в Стокгольм, к моей сестре и зятю, сразу после девятого класса. Хотел закончить гимназию там. С тех пор он живет в Стокгольме. Лишь иногда приезжает меня навестить. А дочь живет в Хальмстаде. После гимназии она встретила парня из тех мест и перебралась туда.

— Он легко напивается. Я сказал, что мне нравятся его скульптуры.

Снова наступила пауза. Кнутас заметил божью коровку, которая ползла по ножке стула. «Они везде», — подумал он. Тишину нарушил Кильгорд.

— Но они ужасны!

— У вас были романы с другими ученицами, кроме Хелены? — быстро спросил он.

— Знаю.

Хагман переменился в лице. Косточки его пальцев побелели, с такой силой он вцепился в подлокотники кресла, грозно уставившись на Кильгорда.

— У него заячья губа!

— Что вы такое несете, черт подери? — Слова вылетали, словно снаряды.

— Да знаю, знаю. По-моему, это… возбуждает.

Кильгорд выдержал его взгляд:

— О’кей.

— Я спрашиваю, спали ли вы с другими своими ученицами?

— Те, у кого заячья губа. Запиши это.

— Нет, нет и нет. Для меня существовала только Хелена. — Хагман шумно дышал.

— Как насчет Милашки-Придурашки?

— Это точно? Если у вас были отношения с другими ученицами, это все равно выяснится. Проще сразу во всем признаться.

Меня подмывало поинтересоваться, что это за Милашка-Придурашка такой, но почему-то я никак не мог заставить себя сосредоточиться и спросить. Чувствовал я себя дерьмово. Я совсем не знаю этих людей, думал я. Ужасно быть на третьем курсе, теперь актерского отделения. Я начал потеть. Отодвинул кофе и достал сигарету. Я столько раз менял специализацию, что мне стало вообще наплевать. Театральный — последнее, что мне выпало. Дэвид Ван Пельт был отвратителен, или, по крайней мере, я так считал. Но сейчас, в это утро, его имя несло в себе нечто эротическое, и я прошептал: «Дэвид Ван Пельт», — но вместо этого вырвалось имя Митчелла.

— Вы что, не слышали, что я сказал? Только Хелена. После нее у меня никого не было. Все, с меня хватит. Мне больше нечего сказать.

Затем неожиданно они заржали, все так же сгрудившись над листом, они напоминали мне трех ведьм из «Макбета», только заметно лучше выглядели и носили Армани.

Лицо Яна Хагмана побледнело, несмотря на загар. Он резко поднялся.

— А как насчет тех, чьи родители до сих пор женаты?

Кнутас понял, что им лучше уехать. Хагман разъярен, так что больше из него все равно ничего выудить не удастся. Во всяком случае в этот раз.

Они засмеялись, поздравили друг друга и записали это с довольным видом.



— Извините, — прервал я, — но мои родители все еще женаты.

Звонок с урока прозвонил, когда он как раз взялся за очередной пример. Он так сосредоточился на их решении, что забыл о времени. Математика была единственным предметом, в котором он полностью растворялся. Она на мгновение преображала мир, и сам он забывал о времени и пространстве. В такие минуты он был почти счастлив.

Все подняли глаза, улыбки моментально сдулись, на лицах глубокое огорчение.

Вокруг вскакивали с мест одноклассники. Заскрежетали стулья, с шумом захлопывались книги, грохотали крышки парт.

— Что ты сказал? — спросил один из них.

Как один и тот же звонок мог уводить то в рай, то в ад? Иногда он был таким долгожданным, как ласковые объятия, как спасение в трудную минуту и возможность найти хоть временное убежище в классе. А иногда он ненавидел его больше всего на свете. Начинал нервничать, потеть и дрожать. Звонок наполнял его ужасом перед тем, что его ожидало.

Я прокашлялся, сделал театральную паузу и сказал:

Сейчас мысли бились в голове, как птицы в клетке, пока он собирал книги, уставившись в парту.

— Мои родители не в разводе.

Как пережить эту перемену? Удастся ли ему ускользнуть? Может, задержаться в классе как можно дольше? Тогда, возможно, им надоест его поджидать. Или, наоборот, поторопиться, чтобы выбежать из класса и поскорее спрятаться?

Наступила долгая тишина, а затем они возопили нечто среднее между обманутыми ожиданиями и нежеланием поверить и, подвывая, рухнули головами на стол.

Неопределенность разъедала душу, пока он механически складывал в сумку книги. Когда он подошел к двери класса, боль в животе снова стала почти нестерпимой. Почти не в силах дышать, он вышел из класса, словно шагнув в пропасть.

— Да ладно! — удивленно и несколько настороженно сказал Раймонд, глядя на меня так, будто я только что раскрыл строжайшую тайну.

Дональд сидел с раскрытым ртом.

В коридоре было полно детей с сумками и рюкзаками, сапогами, куртками и шапками, синими и красными мешочками с физкультурной формой. Все, что олицетворяет собой школу, — все то, что он ненавидел. Он почувствовал, что ему надо в туалет, и побежал.

— Да ладно, Пол.

Но прежде он должен забрать форму для физкультуры. Взглядом он отыскал крючок. Его крючок в длинном ряду крючков на кирпичной стене коридора. Никого из ненавистных врагов не было видно.

Он был поражен и даже отодвинулся, словно я прокаженный.

Добравшись до крюка, он сорвал с него мешок, развернулся и кинулся в туалет, который, на его счастье, оказался свободен.

Гарри был в таком шоке, что не мог и рта раскрыть.

Запершись, он позволил себе перевести дух. Теперь он просидит на унитазе, пока не закончится перемена и не прозвонит звонок на следующий урок. Правда, это означает, что он на несколько минут опоздает на физкультуру и магистр Стюресон его отругает, но оно того стоит.

— Я не шучу, Дональд, — сказал я. — Мои родители такие скучные, что даже развестись не могут.

Мне нравилось, что мои родители до сих пор женаты. Был ли этот брак счастливым — оставалось гадать, но тот простой факт, что большинство или даже все родители моих друзей были либо в разводе, либо жили отдельно, а мои нет, давал мне скорее ощущение спокойствия, нежели обделенности. Я буквально вырос в глазах Митчелла и порадовался такой дурной славе. Я выжал из ситуации по максимуму и уставился на этих троих, чувствуя себя немного получше.

Среда, 20 июня

Они все так же ошарашенно таращились на меня.

— Возвращайтесь к своему дурацкому списку, — произнес я, хлебнул кофе и отмахнулся от них. — Хватит на меня пялиться.

Юхан лежал на кровати в номере и смотрел в потолок. Он только что закончил телефонный разговор с матерью. Она плакала в трубку и жаловалась на то, как все безнадежно плохо, а он пытался ее утешить. Помимо скорби и пустоты после смерти мужа, мама начала осознавать и другие последствия его ухода. Чисто практические. Когда перегорала пробка или засорялась раковина, она чувствовала себя совершенно беспомощной. Возникли и финансовые проблемы, она уже не могла позволить себе многое из того, к чему привыкла, — теперь ей приходилось тщательно планировать расходы, чтобы сводить концы с концами. Друзья и родственники, приезжавшие ее утешить после смерти мужа, навещали ее все реже, а потом и совсем перестали. Семейные пары уже не приглашали ее в гости, как раньше. Собственно говоря, вообще не приглашали. Юхан очень жалел ее, но не знал, что делать, чтобы ее жизнь наладилась. Все это вызывало чувство безысходности. Он так хотел, чтобы у мамы все было хорошо. Ему по-прежнему не хватало времени на то, чтобы пережить собственное горе по поводу смерти отца. Поначалу он был занят всякими организационными вопросами. Похороны, завещание, множество формальностей, которые требовали его участия. Мама пребывала в полной апатии, поэтому все братья обращались за поддержкой к нему. Каждый по-своему. Он был весь в заботах о других, а потом началась гонка на работе, поэтому он так и не успел сосредоточиться на собственных чувствах.

Они медленно перевели глаза на список и вернулись к нему после короткой оглушительной тишины, но возобновили свою игру уже с меньшим азартом.

Он очень любил отца, с ним можно было поговорить обо всем на свете. Как Юхану не хватало отца сейчас, когда его терзали сомнения по поводу Эммы! Он невольно упрекал себя. Кто он такой, собственно говоря? Что же он, такой неудачник, что не может найти себе свободную женщину? Какое право он имеет вторгаться в жизнь Эммы? Никаких прав у него нет. Другой мужчина живет с Эммой, другой делит с ней все тяготы жизни. Мужчина его возраста, который заботится о своей семье. Как поступил бы он сам, если бы кто-то соблазнил его жену, мать его детей? Убил бы. Или сделал инвалидом на всю оставшуюся жизнь.

— Как насчет тех, у кого гобелены в комнате? — предложил Гарри.

Он поднялся, закурил и принялся бродить взад-вперед по комнате. А что, если у Эммы в общем все хорошо? Просто у нее с мужем временный кризис в отношениях… Это и неудивительно после всего, что произошло.

— Это уже есть, — сказал Раймонд, вздыхая.

Он открыл мини-бар, достал бутылку пива. Одни и те же мысли неотвязно крутились в голове.

— Спиды еще остались? — спросил Гарри, вздыхая.

А если она все-таки несчастлива с мужем? Если по привычке старается сохранить отношения, в которых уже не осталось и следа гармонии, все умерло? Может быть, и детям плохо в семье, где родители постоянно ссорятся? Недовольные лица, постоянное раздражение, сердитые голоса, ссоры по пустякам, тягостная обстановка за столом. Что ему известно о ее семье? Эмма ничего не рассказывала. Боже мой, да они едва знакомы! Встречались всего три раза. Почему же она уже так много для него значит? Ему было стыдно перед самим собой.

— Нет, — ответил Дональд, тоже вздыхая.

Тревожные мысли не отпускали. Нужно пройтись немного. Он надел кроссовки и вышел на улицу. По улицам бродили одетые по-летнему люди, ели мороженое, словно в мире не существовало никаких проблем. Он двинулся в сторону порта. Мимо яхт, которых с каждым днем становилось все больше. Усевшись на краю причала и глядя на море, блестевшее в лучах солнца, Юхан вдыхал морской воздух. Близость к морю успокаивала его.

— Как насчет тех, кто пишет стихи о Женственности?

В чем суть, смысл его жизни? Он весь в работе. Дни похожи один на другой. Он поставляет сюжет за сюжетом. Очередное задержание партии наркотиков, очередное убийство, ограбление или драка. И так год за годом. Он живет в своей маленькой квартирке, иногда встречается с друзьями, выпивает по выходным.

— Большевики из Канады?

Впервые в жизни он повстречал женщину, которая перевернула все внутри, задела за душу, заставила задуматься о важном… Над морем кричали чайки, в порт входил паром с материка. Новые радостные люди, едущие на встречу с восхитительным Готландом. А почему бы ему не переехать сюда? Он мог бы устроиться в редакцию «Готландс алеханда» или «Готландс тиднингар». Ведь он всегда мечтал писать, просто не выпадало такого случая. Здесь он мог бы рассказывать не только о преступлениях, мог бы сблизиться с людьми.

— Все, кто курит гвоздичные сигареты?

Подумать только, от скольких неприятностей, которые обрушиваются на стокгольмцев, избавлены жители Готланда! Никаких пробок, очередей, стресса, толпы в метро. Мир вертится все быстрее и быстрее. В последний раз, приехав домой с острова, он сразу заметил разницу. Едва сойдя с парома в Нюнэсхамне, он автоматически прибавил шагу. Разозлился из-за очереди в магазине. Стресс — неотъемлемая часть жизни большого города. Там люди не смотрят друг на друга так, как на Готланде. Здесь есть время для неторопливой беседы, для того, чтобы посмотреть человеку в глаза. Жизнь течет медленнее и мягче. Остается время на размышления. Кроме того, ему всегда нравился Готланд с его восхитительной природой и близостью к морю. И еще здесь Эмма. Он мог бы переехать сюда ради нее. Только вот захочет ли она этого? Он еще не знал. Нужно подождать, посмотреть. Прежде всего они должны встретиться снова.

— К слову о сигаретах, Пол, можно стрельнуть еще одну? — спросил Дональд.

Митчелл потянулся через стол и дотронулся до ее руки. Она засмеялась.

Четверг, 21 июня

Я скептически посмотрел на Дональда.

— Нет, нельзя, — произнес я на грани истерики, — ни в коем случае. Это меня бесит. Ты вечно «стреляешь» сигареты, и больше я терпеть это не намерен.

Жужжание гончарного круга было единственным звуком, раздававшимся в мастерской. Гунилла Ульсон сидела, расставив ноги, на грубой деревянной табуретке и работала. Одна нога нажимала на педаль, при помощи которой она регулировала скорость вращения круга. Высокая скорость поначалу, когда она пускала в дело новый комок глины, потом помедленнее.

— Да будет тебе, — сказал Дональд, как будто я просто шутил, — я куплю потом. У меня нет денег.

В окна, расположенные вдоль всей стены, светило заходящее солнце. День накануне праздника летнего равноденствия[9] — самый светлый день в году. Гуси еще не улеглись на ночь. Они бродили под окнами и, гогоча, щипали траву.

— Нет! Меня бесит еще и то, что твой отец владеет чуть ли не половиной «Галфэнд вестерн», а ты все время делаешь вид, будто у тебя никогда не бывает денег, — произнес я, пристально глядя на него.

Она бросила на планшайбу еще один комок готландской глины. Смочила руки в стоявшем рядом ведре и легко, но решительно положила пальцы на вращавшуюся на круге пока еще бесформенную заготовку.

— Неужели прям так все плохо? — спросил он.

Полки вдоль стен были заставлены керамикой — горшки, кувшины, тарелки, бокалы, вазы. Тут и там на дереве виднелись следы засохшей глины. На одной стене висело зеркало, пыльное и грязное, в котором уже почти ничего нельзя было разглядеть.

— Да, Пол, кончай с этой эпилепсией, — сказал Раймонд.

Сидя на табуретке, Гунилла тихонько запела. Потянулась, откинула косу за спину. Сейчас сделает еще два горшка, и хватит на сегодня.

— Почему у тебя такое дурное настроение? — спросил Гарри.

Заказ, который она уже заканчивала, потребовал несколько недель интенсивной работы. Однако на обещанный солидный гонорар можно было прожить большую часть зимы. Она решила позволить себе парочку выходных в праздник летнего равноденствия. Провести их в спокойной обстановке вдвоем с подругой. Сесилия — ее коллега по цеху, тоже художница, тоже живет одна. Правда, они знакомы всего несколько месяцев. Познакомились на Пасху на художественной выставке в Югарне и сразу подружились. Теперь они вместе проведут праздники на даче Сесилии.

— Я знаю почему, — лукаво произнес Раймонд.

Гунилла уже много лет не отмечала праздник летнего равноденствия по шведским обычаям. Прошлой зимой она вернулась в Швецию, прожив десять лет за границей. Во время учебы в художественной академии она повстречала Бернарда — студента-бунтаря из Голландии. Бросив учебу, уехала с ним на Мауи, один из Гавайских островов, чтобы начать новую, свободную жизнь под ярким солнцем. Там они жили в коммуне и занимались искусством. Счастье казалось безбрежным. Когда выяснилось, что она беременна, все рухнуло. Бернард бросил ее ради восемнадцатилетней француженки, которая смотрела на него как на бога.

— Скоро свадьба? — хихикнул Дональд, посмотрев на стол Митчелла.

Гунилла уехала домой, чтобы сделать аборт. На нее навалилась депрессия, друзей не было, она полностью ушла в работу. И дела пошли в гору. Состоялось несколько персональных выставок, ее работы хорошо продавались. Кроме того, в последнее время у нее появились новые знакомые. Сесилия — одно из таких новых приобретений.

— Да, именно так все плохо.

Ее мысли прервал громкий гогот гусей за окном. «Что за чертовщина?» — подумала она. Ей не хотелось прерывать работу, она как раз заканчивала верхнюю часть горшка. Что там у них могло случиться?

Я был непреклонен и не обращал на них внимания. Убью эту шлюху.

— Ну дай ты сигарету. Не будь сукой.

Она приподнялась и посмотрела в окно. Гуси во дворе сбились в кучку. Она окинула взглядом все пространство. Ничего необычного. Тогда она снова уселась, чтобы доделать два последних горшка. Конечно, ее всегда считали мечтательницей, однако к работе она относилась ответственно.

— Ладно, я дам тебе сигарету, если скажешь, кто в прошлом году взял «Тони» за лучший костюм.

Гуси умолкли, в доме снова раздавалось лишь жужжание гончарного круга.

Она не сводила глаз с заготовки в центре планшайбы. Форма будущего горшка почти вылеплена.

После этого наступила тишина, которая показалась мне унизительной. Я вздохнул и опустил глаза. Эта троица замолчала, пока в конечном итоге Дональд не сказал:

Внезапно она замерла. Что-то шевельнулось под окном, мелькнула чья-то тень. Или ей показалось? Она не была уверена. Остановила круг, прислушалась, ожидая сама не зная чего.

— Это самый бессмысленный вопрос, который я когда-либо слышал.

Медленно повернулась, пристально оглядела помещение. Покосилась на дверной проем. Дверь во двор стояла приоткрытой. Она увидела, как мимо проковылял гусь. Это ее успокоило. Наверное, это всего лишь гуси.

Я снова посмотрел на Митчелла, затем запустил пачку через стол.