Войдя в дверь, он одним взглядом охватил всю картину: мадемуазель Роза уже находилась на своем месте — у кассы, молоденькая продавщица также стояла там, где ей подобало — за прилавком. Гастон жизнерадостно всех поприветствовал, снял шляпу, перчатки и поинтересовался утренней выручкой.

Мадемуазель Роза доложила: всего два клиента, из которых один «обещал подумать». После этого Гастон Беррьен пересек магазин и вошел к себе в кабинет. Через стеклянную дверь он мог наблюдать за всем, что происходило в его заведении. Он сел, и тут же зазвонил телефон.

— Магазин головных уборов Беррьена, вас слушают. Женский хрипловатый и немного вульгарный голос произнес:

— Я хотела бы переговорить с месье Максом.

— Он у телефона, — сказал Гастон.

— Месье Макс, говорит Жильда. Вчера вечером все прошло, как вы хотели?

Гастон открыл шкатулку, вытащил оттуда сигару и послюнявил конец. Да, все произошло так, как было задумано. Двери были открыты, свет зажегся ровно в десять часов, диван был развернут к окну, хорошо симулированный обморок…

— Да, Жильда. Благодарю вас, было отлично. После моего ухода молодой человек не доставил вам слишком много хлопот?

— Хм, и да и нет! Он кричал, что ему подстроили западню, что все это так просто не сойдет с рук и он расскажет, как я завлекла его к себе при помощи таинственного письма, что он явился, не подозревая, что я с ним сделаю, что я его напоила… в общем, он не был доволен.

— Вам удалось его успокоить?

— Думаю, что да, — раздался легкий смех. — Он ушел только около двух ночи, обещая вернуться.

Гастон закурил. На его губах поигрывала улыбка. Он возобновил разговор:

— Превосходно, спасибо, Жильда. Вы, естественно, уничтожили письмо, которым его завлекли?

— Ясное дело, оно было у него в бумажнике.

— Великолепно.

— Должна ли я возвратить вам ключи от виллы?

— Не стоит. Сегодня вечером вас навестит месье Фред, вручит обещанную сумму и заодно заберет и их. Судя по голосу, Жильда колебалась.

— Извините меня, месье Макс, но… он неплохой парень, этот Ги. Почему вы не хотите, чтобы он женился на вашей дочери?

Губы Гастона сжались. Он сухо отрезал:

— Вы знаете, Жильда, что от своего персонала я в первую очередь требую сдержанности. Вам известно, что проявлять любопытство опасно. ОЧЕНЬ опасно.

— Да, понятно. Извините меня. До свидания, месье Макс.

Гастон положил трубку, затянулся и откинулся в кресле, устремив глаза к потолку. Так почему же он хотел воспрепятствовать связи своей дочери с Ги Таннеем? Причина была очень простой. Даже несколько весьма простых резонов. Первый: он считал Эвелин слишком юной, чтобы выходить замуж и иметь детей. Пусть малышка поживет ещё в свое удовольствие. Второй: сын бывшего политического деятеля представлял несомненную опасность. Отцу захочется узнать, с какой семьей он связывается через эти брачные узы, и он наведет подробные справки относительно Гастона Беррьена. А это было совсем ни к чему, и Гастон не хотел подвергаться даже малейшему риску. Поэтому и была затеяна вся эта махинация, жертвами которой стали Ги и Эвелин. Не без боли наблюдал Гастон за горем дочери, но, когда желаешь добра близким, не следует скряжничать в отношении средств.

Через стеклянную дверь Гастон увидел, как в магазин вошел человек, в котором он сразу узнал одного из своих самых верных клиентов. Прежде чем пойти и обслужить его лично, он написал на листочке дату, час и адрес. Свернув бумажку, он сунул её в карман и вышел в магазин, излучая самую любезную улыбку.

— Не надо, — бросил он на ходу суетившейся молоденькой продавщице, — я сам займусь этим клиентом. — Здравствуйте, месье Лоранжис, чем могу быть полезным?

Месье Лоранжис, рослый старик, высочайшей пробы элегантности, носил монокль в правом глазу. Он также поприветствовал хозяина магазина и затем сказал:

— Мой дорогой друг, мне нужен котелок серо — жемчужного цвета для присутствия на скачках. Что — нибудь добротное и ноское,

— Разве хотя бы одна из моих шляп вас разочаровала?

Оба рассмеялись. Гастон, усадив клиента, пошел за головным убором, который он, соблюдая все предосторожности, распаковал. Котелок пришелся точно по размеру, и старик выразил свое удовольствие:

— Ну и память же у вас! Вы держите в ней размеры голов всех ваших клиентов?

— Только лучших из них, — в шутку ответил Гастон, незаметно засовывая за подкладку головного убора записку, вытащенную им из кармана.

Он протянул котелок продавщице, которая завернула его в тонкую бумагу и положила в обшитую сатином коробку. Клиент прошел к кассе и передал банкноту мадемуазель Розе. В ожидании пакета месье Лоранжис поинтересовался здоровьем мадам Бсррьен, которую он имел удовольствие когда — то встретить в магазине.

— Жена чувствует себя хорошо, благодарю вас. А вот дети доставляют хлопоты.

— Вы знаете, это удел всех отцов, — посочувствовал клиент. — Кажется, ваш сын готовится к поступлению в «Большие школы»?[2]

В его устах это прозвучало как «БОЛЬШИЕ ШКОЛЫ».

— Да нет, он хочет стать кинорежиссером. Знаете, все эти «новые волны»! Просто взбрело парню в голову.

_ Это возрастное. Пусть перебесится, — любезно посоветовал Лоранжис. К тому же, имея за спиной такого отца, как вы, он всегда выпутается в случае каких — нибудь передряг.

— И все же! Вы представляете себе: кино! Ну пусть хотя бы уж театр! Это по меньшей мере серьезно: там разоряются, но ставят Клоделя… Вы любите Клоделя, месье Лоранжис?

Тот воскликнул:

— Люблю ли я Клоделя? Мой друг, я не засну, если перед этим не прочитаю хотя бы одну — две строчки из «Золотой головы». Этим сказано все!

С пакетом под мышкой месье Лоранжис покинул магазин. Гастон посмотрел на часы:

— Мадемуазель Роза, у меня семейный завтрак, и до трех меня не будет. Будьте предельно любезны при обслуживании клиентов.

Они понимающе переглянулись. У мадемуазель Розы вопреки её имени и скромному поведению был явный избыток физических достоинств, в данном случае кое — как прикрытых строгого покроя закрытым платьем. Молодая женщина ответила:

— Можете на меня рассчитывать, месье. Приятного аппетита.

Молоденькая продавщица бросилась открывать дверь, и владелец магазина головных уборов, поплотнее надвинув на лоб шляпу, вышел, натягивая на ходу перчатки.

Ярко светило солнце, женщины вокруг были очаровательны, с Эвелин урегулировано. В общем, все шло как нельзя лучше. Он позволил себе проехаться до Сен — Клу на такси.

* * *

Гастон был всегда рад видеть сестру Лили и её мужа Филиппа Малосена. Лили было под тридцать, Филипп выглядел не старше своей жены. Детей у них не было, и жили они на улице Тронше. Филипп был коммивояжером по сбыту сельскохозяйственной техники. Если продажа товаров и вынуждала его проводить восемь месяцев в году в разъездах по стране, то она же и позволяла ему жить на широкую ногу и иметь две машины. Это был высокого роста энергичный мужчина, со светлыми глазами, умевший блистательно говорить. Гастон его очень любил.

Он окинул удовлетворенным взглядом накрытый стол. Филипп говорил безудержно, Лили о чем — то шепталась с Франсуазой Беррьен, стройная фигура которой удивляла всех, кто знал, что она мать двух восемнадцатилетних близнецов. Гастон с нежностью взглянул на жену, а затем сосредоточил внимание на Эвелин, которая все время молчала и не притрагивалась к еде. Он вздохнул.

— Неужели ты думаешь, — говорил Филипп своему племяннику, — что карьера режиссера перспективна?

— Конечно, — пожал плечами Фредди, — стоящий режиссер выдает два фильма в год — то есть работает по шесть месяцев — и зарабатывает от пяти до десяти миллионов франков на каждом фильме.

— Но, прежде чем стать режиссером, надо побыть его ассистентом, и нередко это затягивается на долгие годы! — уточнил Гастон, которого сын удостоил притворно искренним взглядом.

— Отец, ты, кажется, так и не расстался с довоенными представлениями! В наши дни главное условие успеха в кино — никогда не быть ассистентом и не ступать на подмостки. Есть вспомогательное средство — критиковать! О, как я их всех критикую! Ты же читал мои статьи в «Эзотеризм для всех»? Так вот, я не лезу за словом в карман, устраивая разнос всем этим шишкам! Они все дрейфят в ожидании моего первого фильма! Пусть ещё немного понаслаждаются своими тепленькими местечками! Но наступили новые времена! Завтрашнее кино будет элитарным…

— Помолчи, пожалуйста, ты уже наскучил своими рассуждениями, — прервал его Гастон.

Разговор переключился на литературные темы, и в него вступили женщины. Лили прочитала очень интересный роман, но не помнила ни его названия, ни автора, ни сюжета. Однако в любом случае это было прекрасное произведение, и она посоветовала всем членам семьи как можно скорее достать его. Франсуаза попыталась порассуждать о Саган, но без видимого успеха.

— В конце концов начинаешь путаться в этих персонажах, которые то и дело спят друг с другом…

— Франсуаза Саган безмерно талантлива! — безапелляционно заявил Фредди.

Эвелин неожиданно встала из — за стола, воскликнув:

— Как я ненавижу всех этих писателей!

Она вышла, рыдая в салфетку. Повеяло холодом.

— Это все нервы, — объяснил Гастон. — Она готовится к очень трудному экзамену и слишком много работает. Через несколько дней ей станет лучше.

Гастон и Филипп попытались повернуть разговор в сторону политики. Оба согласились, что придерживаются умеренных взглядов, близких к конформизму. Фредди терпеливо слушал. Но когда отец и его дядя, перескакивая с одного сюжета на другой (политика внутренняя и внешняя, политика в Алжире, современная молодежь, «черноблузники»), дошли до яростных нападок на молодых преступников, Фредди не выдержал и, крепко стукнув по столу кулаком, заорал:

— Если молодежь и захлестывает преступность, то чья в этом вина, если не их родителей, которые подали нам пример малодушия, конформизма и бесхребетности?

— Замолчи, Фредди, прошу тебя!

Но не так — то просто было остановить этими словами резкую реакцию со стороны того, кто всего лишь позавчера участвовал во взломе итальянской бакалейной лавки.

— Не более чем мелкие буржуа, раз в неделю читающие «Канар аншене»[3], а по воскресеньям посещающие концерты шансонье! Интеллектуальный комфорт… демагогия… пустые фразы…

Под свинцовым взглядом отца он остановился. Гастон сурово произнес:

— Ты получишь право участвовать в нашем разговоре, когда будешь зарабатывать на жизнь, малыш. А сейчас доставь мне удовольствие: поднимись в свою комнату и посиди там до начала занятий в лицее.

Бравируя до конца, Фредди, уходя, громко хлопнул дверью. Четверо уцелевших переглянулись и рассмеялись. Филипп вытер набежавшую слезу и сказал:

— Ну и характер у твоего сына.

— У дочери не лучше, — вздохнул Гастон. Разговор зашел о делах, которые шли хорошо, но могли развиваться и лучше.

* * *

Фредди, двинув несколько раз ногой по мебели, закурил сигарету. Поискав среди пластинок, он поставил любимого джазового певца, включив проигрыватель на полную мощность. Немного успокоившись после музыкального душа, он прошел в комнату отца, где стоял телефон.

— Алло, могу я поговорить с Фредериком Бремезом? Шеф подошел к аппарату.

— Послушай, чтобы набить руку, я придумал потрясающий план.

Бремез — младший говорил с полным ртом. Он спросил без всякого энтузиазма:

— Так что же это за план?

— Магазин. Магазин головных уборов моего отца.

— Ты что, тронулся?

— Ничего подобного. Я достану дубль ключей. Вечером в квартале никого. К тому же отца надо хорошенько проучить. Как только он возбудит дело, я заявлю, что это я ограбил магазин.

Было слышно, как на том конце провода шеф что — то дожевывал. Потом Бремез буркнул:

Ладно, надо подумать. Увидимся на лекции.

* * *

Эвелин вся в слезах, с трагическим выражением лица, на цыпочках вышла из своей комнаты. Она забежала к отцу, чтобы тайно позвонить, и наткнулась на выходившего оттуда брата. Тот понимающе ущипнул её и исчез, оставив наедине с телефоном. Чуть поколебавшись, она набрала номер.

— Алло, попросите Ги Таннея.

— Кто говорит?

— Мадам Дюран[4].

Служанка пошла на поиски Ги, который вскоре взял трубку и несколько обеспокоенно спросил:

— Кто это?

— Это я, Эвелин. Я просто хотела тебе сказать, что между нами все кончено. Прошу тебя, верни мои фотографии и письма, если ты их ещё не сжег…

При последних словах она не выдержала и её голос дрогнул. Ох! Ги и эта блондинка! Но Ги, достойный сын своего отца, знал все дипломатические ходы.

— Послушай, — сказал он, — я могу тебе все объяснить. Это недоразумение. Нам нужно срочно увидеться.

Сердце Эвелин бешено заколотилось. Ги сказал именно те слова, которые она и ожидала от него услышать. Увидеть его. Она сейчас встретится с ним. Он все ей объяснит, и она, конечно, поверит всему, что он скажет, даже самому невероятному. Любовь всегда возрождается из пепла.

— Не думаю, что у меня есть время, — сказала она. — После завтрака меня пригласил Марк, завтра я занята… завтра вечером танцы у друзей… Нет, решительно ничего не…

— Тогда я сам сейчас приду к тебе. Бегу! — воскликнул Ги.

— Нет, не надо! — испугалась она. — Лучше уж я… Давай встретимся, как всегда, в «Мадригале»?

— В три часа.

Она стремглав бросилась к себе в комнату с одной только мыслью в голове: какое надеть платье.

* * *

Лили и Франсуаза пошли прогуляться по саду. Филипп и Гастон задымили сигарами. Из открытого окна приятно тянуло свежим воздухом. Где — то на ветвях каштана щебетали птицы. Мужчины разговаривали вполголоса.

— Жильда звонила утром в магазин. Надо, чтобы ты навестил её сегодня вечером и вручил обещанные пятьдесят тысяч франков. Одновременно она вернет тебе ключи от виллы в Сюси.

— Подходит, — ответил Филипп, просмотрев отметки о встречах в записной книжке. — Я подъеду к семи. Это все?

— Завтра вечером соберемся в Рони.

— Все знают?

— Сообщат всем. Утром я поставил в известность об этом Лоранжиса, а он передаст остальным. Пока не оповещен только персонал, но этим займется Роза.

— Превосходно. А я подобрал виллу в Шату. На втором этаже три большие комнаты, все в отличном состоянии, гараж на шесть машин, чудесный сад.

— Ты знаешь, что в этих вопросах я целиком полагаюсь на тебя. Сколько?

— Десять миллионов. Стоящее дело.

— У тебя уже есть подставное лицо?

— Конечно, он даже не знает моего имени. За пятипроцентное вознаграждение он будет покупать виллу якобы для себя.

— Согласен. Немного коньячку?

Продавец головных уборов наполнил пузатые рюмки. Филипп, продегустировав коньяк, продолжил:

— Я нашел также покупателя и на дом в Сюси. Потеряем на этом всего пятьсот тысяч, что мне представляется совершенно допустимым. Так я продаю?

Гастон обдумывал это предложение.

— Как долго мы ею пользуемся? Кажется, с год?

— Да нет, меньше, девять — десять месяцев. Гастон снова раскурил сигару, поморщился и раздавил её в пепельнице.

— А чего торопиться? Поработаем на ней ещё месяц — другой, пока не подготовят новую виллу.

— Хорошо, покупатель подождет. Это нетрудно сделать, беру на себя. У тебя с собой итоги за последний месяц? Продавец головных уборов заерзал.

— Нет! Ты ведь знаешь, что все записи по этим вопросам я храню в сейфе магазина! Дома вообще ничего нельзя держать из — за детей и жены, которые повсюду суют нос. Но я подвел некоторые итоги. В общем наша чистая прибыль составила девять миллионов франков.

— Ничего себе! — воскликнул обрадованный Филипп. — Жаль, если придется прикрывать это дело. Я думаю, ты правильно сделал, устранив с пути сына Таннея. Этот идиот навлек бы одни неприятности! Как отреагировала Эвелин?

— Вполне разумно, впрочем, я знал, что так и будет. С этой стороны проблема решена. Через пару недель она влюбится в другого парня…

— Тебе бы надо послать её куда — нибудь попутешествовать. Это благотворно повлияло бы на её настроение.

— А почему бы и нет?

Именно в этот момент появилась Эвелин, одетая в прелестное белое в синий горошек платье, с подобранными «конским хвостом» волосами и с ученическими тетрадями в руках. Она с мрачным видом заявила:

— Иду на занятия в лицей. До свидания, папа! Всего хорошего, дядя Филипп!

Постукивая высокими каблучками, она быстро исчезла, провожаемая растроганными взглядами обоих мужчин. Филипп заметил:

— Вылитая мать.

Они видели, как стройный силуэт Эвелин исчез в саду, выпили ещё немного коньяку. Затем Гастон, понизив голос до шепота, сказал:

— Кстати… ты порвал со своей подружкой? Филипп, казалось, смутился:

— Видишь ли, не совсем так. Ну, ты знаешь, как это бывает. Начинается с легкого флирта на несколько дней, затем привязываешься к человеку…

— Во Франции только временное всегда окончательно, не так ли? Но ты все же муж моей сестры, и я очень люблю Лили. Выпутывайся сам как можешь. Это твое дело, но ты понимаешь, что я не хочу, чтобы Лили от этого страдала.

Филипп пристально разглядывал свои ногти. Он вздохнул, улыбнулся Гастону и пообещал:

— Осталось совсем недолго. Я порву с ней на будущей неделе.

Гастон закурил новую сигару.

— Не мне читать тебе мораль, но я считаю (пуф — пуф)… что порядочность всегда себя окупает. Возьмем, к примеру, меня. Я преуспел в своем деле, потому что никому не нанес ущерба ни на сантим, а в браке никогда не изменял Франсуазе (пуф — пуф)… Хочешь, дам тебе совет? Сделай ребенка Лили. Ты убедишься, как это укрепляет семью.

ГЛАВА 4

ИГОРНЫЙ ДОМ — зал для игры в мяч. В более широком значении — место, где занимаются спекуляцией, например игра на бирже Словарь Ларусс
Пригород спал: только что пробило полночь. Внешне вилла ничем не отличалась от соседних домов: тот же потемневший фасад, такой же молчаливый сад. Только очень любопытный соглядатай мог бы обратить внимание на необычное скопление в саду первоклассных автомобилей, припаркованных вплотную друг к другу. Но помимо того, что живая изгородь из бирючины уже сама по себе скрывала превращенный в место парковки сад, никто, любопытный он или нет, не шастал по этим местам. И вообще, какого черта кому — то пришла бы в голову мысль заглянуть в сад виллы, ничем не отличавшейся от других, погруженной во мрак и тишину?

И тем не менее за её окнами, тщательнейшим образом замазанными густой краской, на обоих этажах стоял шум и гам, раздавался смех, царило оживление.

В обширном зале на втором этаже прохаживались одетые в смокинги господа Макс и Фред, улыбаясь членам клуба. Господин Макс при этом говорил своему спутнику:

— Было бы очень досадно продавать этот дом сейчас. Ты ведь знаешь, что всякий раз, как мы переезжали на новое место, мы теряли членов.

— Вполне с тобой согласен. Но через пару месяцев здесь запахнет паленым.

Господин Макс, красавец — мужчина примерно сорока лет, не очень высокий, но пропорционально сложенный, курил сигару. Разговаривая, он то и дело, будто страдая словесным тиком, вставлял: «не так ли?» Его компаньон, господин Фред, был помоложе и повыше ростом, обладал голубыми, очень светлыми глазами и был очень убедителен, когда беседовал с другими людьми. Оба месье уже многие годы являлись руководителями игорного дома, который полиция, если бы знала о нем, квалифицировала бы как «притон». Они создали его, соблюдая крайнюю осторожность, тщательно отсортировали как клиентуру, так и персонал, и рисковали минимально. Более того, в их заведении играли абсолютно честно, сами они довольствовались всего десятью процентами комиссионных от ставившихся на банк сумм. В их залах встречались только парижане, известные своим состоянием и боязнью любого скандала вокруг их имени, а в роли крупье выступали обходительные особы женского пола. Тем самым репутация месье Макса и Фреда как директоров частного казино была безупречной.

Их заботами вилла была благоустроена так, что три зала находились на первом и столько же на втором этаже. Внизу размещался бар и играли в «мелкие игры»: «очко», английский пас, бириби. Там стоял даже столик для домино, где ставки тем не менее делались по пять тысяч луидоров за очко.

Наверху играли в покер, шмен — де — фер, баккара, шары и классическую рулетку. За каждым игорным столиком стояла очаровательная молодая женщина в элегантном вечернем платье. Две девушки, менявшие деньги, в коротких, расшитых блестками юбках, прогуливались между игроками с перекинутыми через плечо сумками.

Женам членов клуба доступ в игорный дом был категорически запрещен. И они с этим мирились. Кроме того, член клуба мог пригласить сюда своего друга только после шестимесячного срока пребывания в нем. Тем самым отбор шел плавно, чинно и с достоинством.

Игры проводились только раз в неделю, ночью, в разные дни. Члены клуба оповещались по телефону в самую последнюю минуту. «Службу информации» возглавлял месье Лоранжис, бывший регент церковного хора, человек, достойный самого полного доверия. Набором персонала руководила мадемуазель Роза. В этот момент она как раз входила в зал, где играли в рулетку. На ней было шикарное карминного цвета платье, которое оставляло открытой значительную часть её молочного оттенка груди. Любезным наклоном головы она приветствовала обоих директоров, сообщив:

— Пришел советник с новым членом клуба. Он заверяет в его корректности и даже берет под личную ответственность. Он из СТОЯЩИХ людей. Даже очень. Влиятельный политический деятель…

— Не надо имен! — воскликнул месье Фред.

— Сдержанность, не так ли? Он заплатил вступительный взнос?

— Сто тысяч франков наличными.

— Подписку взяли?

— Да, он согласен.

— Ну что ж, все, кажется, в порядке. Можете впустить.

В клубе действовало правило: каждый новый член подписывает документ, в котором признает свою ответственность за то, что сам, по доброй воле, нарушил закон об азартных играх, действующий в Парижском департаменте. Это было простой предосторожностью, которая, однако, скрепляла самым тесным образом директоров с их клиентами.

Вокруг столиков столпились люди в черных фраках. Густые клубы табачного дыма поднимались к потолку, откуда специальными вентиляторами их вытягивало наружу. Звонко, в ускорявшемся темпе звенели голоса крупье и шеф — де парти, следивших за соблюдением правил игры.

— Делайте ваши ставки, месье. Ставки сделаны.

— На банке двадцать тысяч луидоров.

— Девятка, красное, нечет и манк.

Внезапно дородный мужчина отошел от стола, вытирая вспотевший лоб. Он нервно огляделся, заметил двух стоявших неподалеку директоров и с вымученной улыбкой подошел к ним.

— Дорогие друзья, сегодня отличный банк. Я только что проиграл пять миллионов, а больше с собой не взял. Могу я позвонить домой, чтобы мне подвезли наличные?

Месье Макс ответил с отменной вежливостью:

— Дорогой мой, в этом нет никакой необходимости. Сколько вам нужно?

Месье расцвел и, немного подумав, сказал:

— Можете ли вы ссудить мне… скажем, три миллиона?

— Ну конечно.

— Я напишу расписку.

— Зачем же! Я авансирую вас этой незначительной суммой в личном плане, и вы мне вернете её, когда вам будет угодно. Я вам полностью доверяю.

Щелкнув пальцами, он подозвал девушку, менявшую деньги:

— Выдайте этому месье фишек на три миллиона, а если понадобится, то и больше.

Игрок рассыпался в благодарностях, настоял на том, чтобы оба они взяли по сигаре из его позолоченного портсигара, и побежал занимать место за столиком. Макс пренебрежительно повертел сигару между пальцами, проворчав:

— С таким — то состоянием он мог бы курить сигары и получше!

— Мне кажется, — решился вставить слово Фред, — что немного рискованно одалживать ему столько денег…

— Это наш лучший и самый старый клиент! Ты забываешь, что половина нашего капитала хранится в одном из его банков. Надо уметь делать людям приятное… К тому же уже завтра он вернет всю сумму, так что не расстраивайся. Гляди — ка, а вот и советник с новым членом клуба.

Они направились к двум мужчинам лет пятидесяти, только что вошедшим в зал, но неожиданно застыли на месте. Новый игрок, с холеным лицом, в роговых очках, который как раз в этот момент улыбался своему другу… Это лицо с багровыми прожилками, эти тонкие, едва проступавшие усики, над которыми ещё несколько лет назад потешались все карикатуристы…

— Черт побери! — забывшись, воскликнул Фред. — Это же Тайней!

— Отец того парня! — уточнил Макс.

Но они быстро взяли себя в руки и подошли к вновь прибывшим, чтобы их поприветствовать. Советник представил всех друг другу:

— Господин Макс, господин Фред… а это мой друг Паскаль Тайней, у которого я давно распалил желание стать членом нашего клуба.

Оба компаньона выразили свое восхищение состоявшимся событием и усадили месье за столик, где играли в шмен — де — фер.

Затем они обменялись репликами:

— То, что Тайней здесь, может оказаться опасным. Если он расскажет сыну, что побывал…

— Тот не сопоставит местонахождение виллы, если только отец не сообщит ему точного адреса, но это маловероятно. Этот человек никогда не признается сыну, что провел ночь в игорном доме в Сюси — ан — Бри!

— И все же кто знает… Надо как можно скорее менять место.

— Да, видимо, ты прав. Пойдем выпьем чего — нибудь.

Они спустились в бар, где, как всегда, толпились члены клуба, поскольку угощение было бесплатным, и заказали фруктовый сок. Ночь только начиналась, и оба директора намеревались после закрытия подсчитывать выручку на свежую голову.

Постепенно, час за часом, игроков за столиками становилось все меньше и меньше, а к четырем часам утра осталось лишь несколько самых фанатичных приверженцев рулетки. Персонал спустился вниз перекусить, а мадемуазель Роза доложила своим шефам о положении дел:

— Банкир попросил дать ему номер телефона Жозет — ты. Я его сообщила в обмен, как всегда, на десять тысяч франков.

— Хорошо.

— А комиссионер с Чрева Парижа[5] пожелал узнать сразу два номера Жанны и Клары. Итого — двадцать тысяч франков.

— Превосходно. У этих мясников слишком играет кровь. Это от мяса.

— Жильда, кажется, околдовала новенького, и я сказала ему, как можно до неё дозвониться.

Глаза молодой женщины округлились при виде той реакции, которую вызвало её в общем — то банальное сообщение. Оба патрона поперхнулись, стали хлопать друг друга по спине, а господин Макс даже процедил дурное слово, в то время как господин Фред безрассудно стукнул себя по лбу кулаком.

— Что, этого не надо было делать? — осведомилась Роза. — Но вы ведь ничего мне не сказали, а я хотела сделать как лучше, не так ли…

Оба директора наконец относительно успокоились. Они переглянулись, казалось взвешивая все «за» и «против». Наконец Макс заявил:

— По — моему, все может ещё уладиться. Роза, будьте добры, оставьте нас вдвоем.

Они довольно долго молчали, когда она покинула тесную комнатку, служившую компаньонам временным кабинетом. Первым заговорил Макс:

— Да, это действительно необыкновенная игра случая. Чтобы именно этот политикан явился сюда ночью и именно он заинтересовался той самой женщиной, с которой его сын не позже чем позавчера…

Фред нашел разгадку. Мрачный, как туча, он изрек:

— Ты знаешь, что я думаю? Что этому типу все известно. Его дурень — сын тотчас же помчался к папеньке и рассказал о своих злоключениях, сообщив ему адрес, где это произошло, то есть как раз здесь, и имя женщины, которая устроила ему ловушку. Придя сюда, отец узнал место, описанное его отпрыском, а через десять минут столкнулся с женщиной по имени Жильда… Так что, старина Гастон, он знает все!

— Макс, — поправил его Гастон.

— Старина Макс, — послушно повторил Фред. — Мы погорели! Что будем делать?

Он с беспокойством уставился на дверь, будто ожидая, что сейчас она откроется и войдет комиссар полиции, перепоясанный трехцветным шарфом. Однако Макс его быстро успокоил:

— Нет, это невозможно, и ничего ему не известно. Если бы ты видел, как струхнул этот мальчишка, когда я угрожал ему рассказать обо всем отцу! Нет, он наверняка ничего не сказал, и мы можем спать спокойно. Более того, теперь, когда парень и Эвелин порвали между собой, практически не осталось шансов на то, чтобы Тайней как — то сопоставил меня с отцом той девушки, с которой встречался его сын.

На Фреда эти аргументы не подействовали. Он налил полную рюмку «Бенедиктина» и улыбнулся, глядя на потолок. Этажом выше последние, самые отчаянные игроки просаживали оставшиеся ещё у них фишки. Выручка должна была быть отменной.

— Прикинем, как шли дела сегодня, — предложил он.

Макс развернул на столе записочки, на которых крупье и девушки, менявшие деньги, отмечали поступления. Почти на всех столах они были более или менее в выигрыше. Только на размене денег они приобрели четыре миллиона. За вычетом всех расходов каждый получил за вечер чистой прибыли в полтора миллиона франков. Фред потер руки:

— Пожалуй, теперь можно позволить преподнести Лили норковую шубку взамен старой, о чем она так настойчиво твердит уже полгода.

— А я, — сказал Макс, — куплю боны казначейства.

Они ещё раз пересчитали свои выкладки, затем сложили в два чемодана банковские билеты, предварительно перетянув резинкой пачки по сто тысяч франков. Это заняло у них час. За это время их оповестили, что самые упорные игроки уже разъехались. Им оставалось только расплатиться и попрощаться с персоналом. Затем они обошли все помещания, замаскировав столики и все, что напоминало об игорном доме, который вновь принял вид тихой загородной виллы.

В шесть утра они покинули Сюси — ан — Бри. В машине Макса, ставшего опять Гастоном, Филипп сообщил своему родственнику:

— Кстати, ты будешь доволен. Я порвал с ней. Не спуская глаз с дороги, Макс поинтересовался:

— Не очень переживала?

— Довольно остро. Горевала.

— На сколько?

— На два миллиона.

— Вот это да! Она тебя действительно любила. Кто она? Я её знаю?

Филипп ответил не без иронии:

— Дорогой мой, сдержанность, являясь основой доверия…

Гастон кивнул. Впрочем, ему хотелось спать.

* * *

Франсуаза Беррьен не сомкнула глаз в течение всей ночи. Заботы матери семейства — тема неисчерпаемая. Особенно если имеешь двойняшек, которые достигли того деликатного возраста, когда они ещё подростки, но уже и взрослые. Тем более если близнецы разного пола, что порождает противоположные для каждого из них проблемы. И уж совсем трудно матери, когда они больше тянутся к отцу, чем к ней. Так и идет жизнь: выходишь замуж, появляются дети, чувствуешь себя счастливой до того самого момента, когда вдруг замечаешь, что произвела на свет почти уже мужчину и почти уже женщину, которые оказываются совершенно чужими тебе людьми. К материнским надо добавить ещё и супружеские заботы. А густо поперчив и посолив это все хлопотами по хозяйству, получишь одну из тех мигреней, которые мешают заснуть, но зато чрезвычайно усиливают слух.

Все это объясняет настроение Франсуазы, которая услышала, как где — то в половине одиннадцатого её супруг вышел на цыпочках из дома и уехал в неизвестном направлении, а в одиннадцать пятнадцать куда — то отбыл на мотороллере сын. Чуть позже, к полуночи, нечто подобное предприняла и её дочь, с той только разницей, что она пошла пешком

Когда уходил муж, Франсуазе захотелось встать и спросить его, куда это он собрался, но, вспомнив об инциденте по аналогичному поводу несколькими месяцами ранее, который закончился ужасной сценой, она отказалась от своего намерения.

Она могла подняться и потребовать разъяснений и тогда, когда дом покидал сын. Но она не стала делать и этого, будучи уверена, что у того уже наготове какое — нибудь убедительное объяснение.

Велико было искушение забросать вопросами и выходившую из дома дочь. Но она и тут не решилась что — либо предпринять, боясь услышать ответ, который чересчур ужаснул бы её.

Поэтому с десяти часов вечера она извелась в тревоге за всех, не осмеливаясь даже пойти за таблеткой аспирина — до такой степени она боялась обнаружить, что тюбик пуст.

К четырем часам утра из ночных странствий возвратилась Эвелин. Около пяти прошел в свою комнату Фредди. Последним пришлось дожидаться Гастона. И только после этого, зная, что весь экипаж на месте, она заснула.

* * *

Эвелин не спалось. От счастья её сердце распирало грудь и тысячами ручейков наполняло все тело: плечи — счастьем, шею — блаженством, грудь восторгом, руки — радостью, кисти — экстазом, чрево — благополучием, стопы — безмятежностью.

Еще днем Ги все ей объяснил. Все оказалось так просто! Она помнила каждое его слово, малейшую интонацию.

— Так вот, я оказался жертвой чьих — то чудовищных махинаций, направленных против нашей любви. До того как я с тобой познакомился, у меня была интрижка. О! Это было мимолетное увлечение, и она для меня ничего не значила. Но эта девушка, её звали… как это… ага, Жанин, после того, как я порвал с ней, влюбившись в тебя, вбила себе в голову идею женить меня на себе. Она решила отомстить, понимаешь? Это она послала тебе то грязное анонимное письмо. Мне она тоже написала, изменив почерк… К сожалению, её письмо не сохранилось, поскольку я сжег его. Она сообщала, что… как это тебе сказать… что мой отец имеет любовницу и что каждую неделю он встречается с ней в этом особняке в десять часов вечера! Ты же понимаешь, как кровь ударила мне в голову! Мой отец связался с падшей женщиной! И тогда я помчался в Сюси — ан — Бри потребовать от неё оставить моего отца в покое! Пойми: я считал, что она его шантажирует и был намерен заставить её замолчать… Я приехал туда, эта женщина открыла мне Дверь. Я тут же принялся обзывать её всякими словами и… видишь ли… она мне предложила чего — нибудь выпить. У меня к этому времени пересохло во рту, и я согласился на коктейль, который она мне и приготовила. Понимаешь, она положила туда снотворное. Я почувствовал себя плохо, она помогла мне снять пиджак и галстук, усадила на диван, а сама пошла раздеваться. Пойми меня! Это ужасно! Она оказалась сообщницей Розетт… то есть, я хочу сказать, Жанин! Как раз в этот момент появляешься ты со своим отцом, и внешне все выглядит не в мою пользу! Но ты же видишь, что я не виноват! Под действием снотворного я ничего не мог толком объяснить твоему отцу… Тем более что меня застали врасплох… Впрочем, вскоре я уже почувствовал себя лучше и ушел, но эта женщина, она мне рассказала все… Никакой любовницы у отца не было! Вот так. Ты же видишь, как просто все объясняется.

Эвелин улыбнулась. До чего же она глупа: так попасться в гнусную западню, подстроенную ревнивой женщиной! По правде говоря, тот факт, что она послужила причиной развернувшейся на почве ревности интриги, ей заметно льстил, и она почувствовала жалость к этой незнакомой ей Жанин, чью жизнь она, сама того не желая, поломала. Кто знает? Может, после провала своего плана Жанин вообще покончит самоубийством?

После состоявшегося примирения он обещал прийти к ним, все объяснить Гастону Беррьену и, пользуясь случаем, попросить у него руки Эвелин. После чего, поцеловавшись по случаю почти помолвки, Эвелин обещала Ги выйти к нему в полночь, когда все в доме лягут спать. Что она и сделала, и они до трех часов с лишним протанцевали в кабаре на Сен — Жермен де Пре.

Эвелин снова и снова возвращалась к этим чудесным воспоминаниям, пока в конце концов её не одолела зевота, и она заснула.

* * *

Фредди наставил свой пистолет на бюст Вольтера, украшавший камин. Он закурил сигарету и ещё раз перечитал план, детальной разработке которого он вместе с Бремезом — младшим посвятил добрую часть ночи.

А. Проводить операцию между двумя и тремя часами ночи, когда квартал совсем вымирает.

Б. Достать дубликат ключей.

В. Запастись фонариком, чтобы иметь возможность свободно ходить по магазину.

Г. Не забыть надеть перчатки, чтобы не оставить следов.

Д. Достать рычаг для взлома ящика кассы.

Е. Узнать, по возможности, комбинацию шифра.

Ж. Если этого не удастся сделать, прибегнуть к динамиту.

Подумав немного, Фредди вычеркнул из плана пункт придя к выводу, что при его реализации возникнет слишком много шума, и продолжал читать дальше:

3. Иметь при себе один или несколько видов оружия.

И. Идти на «дело» только вдвоем.

Последним пунктом он особенно гордился. В прошлый раз все пошло наперекосяк из — за того, что их было слишком много. Чем меньше людей знают тайну, тем лучше.

К. Подготовить записку: «С благодарностью от крутых ребят. Деньги пойдут на нужды самых бедных из них». Положить её в пустой сейф.

Л. Подготовить железное алиби на время операции.

Вопрос об алиби пока затрагивался только вскользь, и его предстояло ещё основательно продумать. Этим содержание плана исчерпывалось. Ну погоди, папочка Беррьен, ты ещё увидишь, чем тебе обернется твоя манера отсылать сына в комнату, как какого — то сопливого мальчишку\' Он ещё покусает себе ногти от ярости, это уж точно!

Фредди показал язык Вольтеру и заснул.

ГЛАВА 5

ЛЫСИНА (от лат. calvities) — состояние лысой головы. Излечить трудно. Словарь Ларусс
Гастон Беррьен подбил итоги, проверил их ещё раз и, вытащив небольшую записную книжу в переплете из черного молескина[6], занес цифры в графу «приход». Отодвинув кресло, он подошел к стене. Ее украшала громадная картина, изображавшая во весь рост Симона Боливара[7] в шляпе, обессмертившей его имя. Бросив беглый взгляд через стеклянную дверь и убедившись, что из магазина его не видно, Гастон нажал на край позолоченной рамы. С легким скрипом картина повернулась на оси, обнажив круглую дверцу потайного сейфа.

Посередине этой металлической дверцы виднелись щель замка и пять круглых кнопок. При их повороте в крошечных оконцах выскакивали буквы. Торговец головными уборами набрал слово «ФРЕДД», почти полностью воспроизведя имя сына. Затем он вставил в замок ключик и открыл сейф. Гастон положил туда драгоценную черную записную книжку, закрыл дверцу и тщательно сбил комбинацию шифра, после чего неизменно воинственный Боливар занял прежнее место.

Закурив сигару, Гастон Беррьен плюхнулся обратно в кресло и поинтересовался, что происходит в магазине. Как раз в этот момент в помещение входил незнакомый ему клиент, которого Гастон ради личного удовольствия наградил тремя словами:

— Ну и видик!

И он снова углубился в бухгалтерские выкладки. Торговля шла своим чередом, подрываемая расходами на социальные нужды, таксами и начетами, за которые в конечном — счете расплачивался потребитель, а также налогами, неизбежными для сколько — нибудь значительного предприятия. Гастон вздохнул. Комедия, которую он ломал перед обществом вот уже пять лет, становилась в тягость. Днем — торговец шляпами, попросту шляпник, ночью, раз в неделю, человек вне закона. За плечами — сорок лет. Пора и выбирать. Но в пользу чего?

Если бы у него были развязаны руки, он бы знал, на чем остановиться. Скрытно накоплено что — то около трехсот или чуть больше миллионов франков, размещенных в различных французских и зарубежных банках. Такие деньги деловые люди используют умело. И Гастон с радостью отошел бы от дел и, наняв управляющего магазином, махнул бы вместе с семьей на Лазурный берег, где и пожил бы в свое удовольствие на этот приобретенный столь тяжким трудом капитал. Однако столь ранний — в сорок лет — отход от активной деятельности вызвал бы массу пересудов. Поэтому ради видимости Гастон был вынужден поддерживать в глазах окружающих представление о себе как о сравнительно скромном торговце головными уборами, хотя и грезил дальними путешествиями, «кадиллаком» с личным водителем, норковыми шубами для жены… Он опять тяжело вздохнул. Решения этой проблемы в ближайшем будущем он не видел. Об этом не стоило даже и думать, пока Фредди и Эвелин не устроятся в жизни. А на это потребуется не менее четырех лет, не так ли?

— Какой — то господин желает поговорить с вами лично и наедине.

Он вздрогнул и посмотрел на мадемуазель Розу в её скромном закрытом платье с высоким воротником. Ничто в ней не напоминало пышнотелую мадемуазель Розу из вчерашней ночи. Она ожидала ответа, стоя на пороге кабинета. Гастон потушил окурок в пепельнице и пригласил:

— Пусть войдет.

Это был тот самый посетитель, на которого он раньше обратил внимание. Вблизи он производил ещё более тягостное впечатление. Тщедушный тип, с лицом цвета репы, заросший щетиной, в мешковатом, не по фигуре, демисезонном пальто, скверно обутый и увенчанный такой замызганной фетровой шляпой, что у Гастона как специалиста в своем деле от ужаса зашевелились волосы. Тем не менее он поднялся и указал незнакомцу на кресло. Тот сел. Его отвислая нижняя губа придавала лицу малопривлекательное выражение. Гастон Беррьен, любивший расставлять людей по полочкам, определил его в категорию полицейских и сразу же насторожился.

Человек снял шляпу и положил её на ковер. Гастон едва удержался, чтобы не вскрикнуть.

Шляпа скрывала череп. Но какой! Никогда ещё за все сорок лет своей жизни Гастон не видел столь совершенной белизны и такой абсолютно гладкой поверхности. Сфероидной формы череп по внешнему виду, цвету и структуре напоминал только что снесенное яйцо страуса. С той лишь разницей, что перед этой матовой сферой оно показалось бы волосатым. С каким удовольствием какая — нибудь прорицательница будущего сменяла бы на него свой традиционный хрустальный шар. Это был череп из небытия. Череп — образец. Череп совершенство. Одним словом — ЧЕРЕП.

Гастон почувствовал, что под воздействием неодолимой тяги, исходившей от этого идеального шара, он на какое — то мгновение потерял контроль над собой. Осознав опасность впасть в гипнотический транс, он невероятным усилием воли заставил себя отвести глаза от столь необычного предмета и поинтересовался:

— Чем могу быть полезен, месье? Месье?.. Повторное «месье» приглашало человека с черепом назвать себя. Тот понял.

— Мое имя вам ничего не скажет.

Его голос был под стать черепу. Столь же ровный, гладкий, почти беззвучный, он не позволял разобраться в настроении говорившего. Казалось, что череп и голос были созданы какими — то умными машинами. В какой — то момент в голову Гастону даже пришла мысль, что перед ним сидит марсианин, прибывший на Землю специально для того, чтобы заказать солидную партию головных уборов, но затем он с негодованием её отверг.

— В первый раз ЭТО всегда производит впечатление, но потом быстро привыкаешь. Просто в детстве я перенес тиф.

Гастон, смутившись, что его застали за смакованием вида черепа, поспешил заверить собеседника в чистоте своих намерений. Нет, он вовсе не помышлял завладеть этим черепом, чтобы выставлять его затем как диковинку в ярмарочном балагане. Человек снисходительно слушал, как шляпник что — то лепетал, путался в словах, пока, покраснев, и вовсе не замолчал. Чувствовалось, что череп сильно повлиял на личность его владельца. Внешняя лихость дополняла внутреннюю[8], и он гордится этим. Как очистительную жертву, он соизволил принять от своего визави сигару.