После этого он увидел, что человек бросил устройство и стал следить за бесконечно долгим падением черного кубика на дно пропасти глубиною метров в семьсот.

— У вас есть сигареты? — спросил Бонетти у пилота.

— Есть пачка «голуаз». Мы снова приступаем к пируэту?

— Только постарайтесь подойти чуточку поближе, чтобы пачка не улетела в пропасть.

Он вынул из своего кармана пачку «стыовзента» и маленькую зажигалку, которую сунул в пачку. Затем он достал носовой платок и обернул им обе пачки, завязав концы узлами.

— Я впервые рискую жизнью из-за сигарет, — сказал пилот. — Даже в кино такого не увидишь.

Бонетти высунулся в открытое окно, и его лицо обожгла струя холодного воздуха. Он наклонился, когда вертолет пролетал над силуэтом, и бросил сверток, упавший в двух метрах от беглеца. Человек бросился к свертку. Ему стоило больших усилий, чтобы разорвать платок. Затем он вынул сигарету из пачки и прикурил ее. Он сидел на снегу лицом к пропасти и курил.

— А что дальше? Сбросим ему вечерние газеты? — спросил пилот.

— Возвращаемся. Он тоже вернется.

— Откуда вы знаете?

— Свяжитесь с участком и скажите лейтенанту Фужеру, чтобы он отправил ему навстречу группу спасателей.

В неверном свете последних лучей заходящего солнца Бонетти увидел, как силуэт поднялся и начал медленный спуск к долине.



— Удивительно, что под влиянием наркотиков вместо простых решений выбираешь самые сложные. Но, с другой стороны, простых проблем не бывает. Я ведь мог бросить тело в воду, взобраться на скалу, сесть в машину и уехать. Но мой маленький чертенок шепнул мне на ухо, что тело могут найти и докопаться в один прекрасный день до истины. Чертенок, вырисовывающийся в героиновых парах, советовал мне другое: Кандис никогда не приезжала сюда. Она находилась еще в Верхнем Провансе, и там она умерла. Прекрасно, но как объяснить, что девушка умерла от наркотиков? Чертенок говорил мне, что ничего объяснять не надо, что она умерла не от наркотиков, а ее убил, изнасиловал и обокрал какой-нибудь пастух-садист. Ну а как же аутопсия? Аутопсия пойдет по ложному следу. Если девушка была изнасилована и задушена, если у нее разбит череп, то никто не станет искать в ее крови яд.

Я не знаю, я ли снял с трупа трусики или мой дьяволенок, но остальное было еще более тягостным, и, чтобы осуществить это, мне пришлось опорожнить весь пакет одним махом. После этого все стало необычайно легким, до смешного простым. Я вытянул кожаный ремешок из одного из спальных мешков и очень нежно обмотал его вокруг шеи трупа, а потом затянул довольно сильно, чтобы остались следы. После этого я взял в руки камень (это было самым неприятным) и дважды ударил ее по голове. Мой чертенок подсказал мне, что делать дальше: я должен был взвалить ее на спину и подняться наверх, при этом не оставив никаких следов. Я так и сделал. Взвалил ее на спину и с грехом пополам добрался до того места, где стояла моя машина. Мой чертенок напомнил мне, чтобы я не забыл про кражу, и я вынул из ее рюкзака фотоаппарат и бумажник, а также снял с руки часики. Мне нужно было закопать эти вещи, чтобы их никто не нашел, и я рыл землю ногтями. Паспорт я оставил умышленно, потому что вору наплевать на него. Зачем он ему? Теперь надо было решить, куда везти тело, но и тут дьяволенок помог мне. Он шепнул мне на ухо, что его надо отвезти к нему, то есть в Адскую долину.

Я был в Адской долине четыре года назад. И тогда меня поразил ее зловещий вид из-за окружения мрачных скал и в стороне от дороги. Это было идеальное место для укрытия трупа.

Мы быстро втроем ехали в ночи: обожаемый мною труп, мой чертенок и я. И неожиданно справа выскочил этот проклятый велосипед. Мой чертенок был уверен, что велосипедист мертв, и я спросил его, не слишком ли много трупов вокруг нас. Когда я обернулся, я с облегчением увидел, что тип встает на ноги. Мой чертенок быстро погасил фары, чтобы нельзя было прочесть номерной знак. Я полностью положился на него и отдал ему управление машиной. Он повернул налево и через некоторое время остановился. Там он мне сказал, что больше не может мне помогать и что я должен один перенести тело в долину. Я умолял его остаться, но он был непреклонен, объясняя мне, что он должен поспеть еще в несколько разных мест, где совершаются настоящие преступления, и что я не должен быть эгоистом.

Он выскочил в дверцу, оставив меня одного с трупом на руках. Я чувствовал себя совершенно беспомощным, и тогда я вспомнил фразу, которую любил повторять мой отец: «Если ты что-то начал, надо идти до конца. В этом залог успеха». Я смотрел на Кандис и не мог понять, как она могла сыграть со мною такую злую шутку: умереть в разгар экстаза!

Я поднял ее тело и положил его под дерево. Я все время разговаривал с ней. (Не вздумай являться ко мне по ночам.)

Я задрал ей юбку, думая при этом, что все напрасно, так как в таком Богом забытом месте ее найдут, быть может, лет через семьдесят. «Из любви к искусству», — думал я. Вернувшись к машине, я попросил дьявола послать мне немного дождя, чтобы смыть следы шин. Вы знаете, какая в этих местах засуха, особенно в августе. И когда на меня упали первые капли дождя, я просто сказал ему: «Спасибо».

— А вечером вы уже пели? — спросил Бретонне.

Сольнес не ответил. Он обхватил голову руками и разрыдался.

На следующее утро «ситроен» взял направление к Женеве. Сольнес и Бонетти сидели на заднем сиденье, а Бретонне — за рулем. Сольнес казался скорее расслабленным и становился агрессивным, только когда кто-нибудь из его собеседников пытался задеть его. Наручников пока не было на его аристократических руках с тонкими и длинными пальцами скульптора.

— Когда вы условились об этом свидании? — спросил Бонетти, каждый раз нарушая молчание, когда внимание Сольнеса становилось рассеянным и он начинал смотреть в окно на проплывавший мимо безрадостный пейзаж, в котором слякоть и грязь пришли на смену ослепительной белизне снега.

— При выходе из ресторана «О-де-Кань». На следующий день я должен был уехать: у меня было три концерта на побережье и ни одного свободного дня до тринадцатого августа. Нам было грустно. И не потому, что мы любили друг друга, нет, мы даже не были влюблены, но нам было просто хорошо вместе. У нас было что-то общее, что объединяло нас.

— Я знаю, — сказал Бонетти. — Наркотики.

— Нет, господин комиссар, это слишком примитивно. Так может сказать только полицейский или журналист. Мне кажется, нас объединяло наше детство.

— Слишком литературно, — сказал Бретонне, не оборачиваясь.

— Значит, это был страх, какой-то особый его вид, когда ты просыпаешься с ним утром и он не оставляет тебя ни на минуту в течение всего дня, а вечером укладывается с тобой в постель…

— Да, — сказал Бонетти. — Лучше скажите мне, почему вы выбрали бухту Сормью?

— Потому что она рядом с Марселем, господин комиссар. Кандис должна была вернуться в Марсель на поезде, у нее было свидание с каким-то типом из Парижа. Кроме того, эта бухта сказочно красива и, поскольку к ней не ведет дорога, там всегда безлюдно.

— Но ведь там колония нудистов, — сказал Бонетти.

— Да, но их не видно. Они разбредаются по пляжу или в скалы, кто куда. Я хочу сказать, что при желании там можно никого не встретить.

— А вам хотелось быть одним?

— Мы решили провести эти два дня вместе, на природе, вдали от всех, так, чтобы нам было действительно хорошо.

— А ты раньше уже принимал героин?

— Изредка…

— А где ты его находил?

— В Марселе, это нетрудно. У меня был адрес, могу вам его уступить. Перед отъездом в бухту я заехал туда на машине и купил пять граммов.

— И шприц у тебя был?

— Нет, господин комиссар. Мы не хотели окончательно отупеть, мы хотели только быть счастливыми и спокойными.

— Так в какой день вы встретились? — спросил Бретонне.

— Вечером тринадцатого августа. Уже стемнело. Она не пошла на свое свидание с парижанином и прямо с вокзала Сен-Шарль отправилась в бухту. Я привез два спальных мешка.

— И пять граммов.

— Да. Я предложил вдыхать его носом.

— И ты утверждаешь, что она превысила дозу и…

Сольнес казался совершенно растерянным. Он закрыл глаза пальцами, а когда отнял их, то его глаза были влажными.

— Не знаю, как вам объяснить. Она никогда раньше не принимала героина, я в этом уверен. Она мне даже сказала, что теперь в жизни появился смысл, что она жила только ради этой минуты, что она все время только шла к ней. Она стала как одержимая и приняла слишком много. Я сказал ей об этом.

Наступило долгое молчание. На швейцарской границе Бретонне показал свое удостоверение, почти не останавливаясь, а несколько минут спустя они переехали французскую границу.

— А что было потом? — мягко спросил Бонетти.

— Мы проснулись около десяти часов; стояла великолепная погода. Днем мы купались и загорали, не прикасаясь к пакету. Вечером мы поели консервы с хлебом и фрукты, и после этого она взяла в руки пакетик. У меня было такое ощущение, что она мечтала об этой минуте весь день. Мне следовало остановить ее, но она была так трогательна. — Сольнес закашлялся, пытаясь скрыть свое волнение, затем натянуто улыбнулся: — В новичках-наркоманах есть что-то магическое. Это как бы их первая встреча с идеальным любовником.

— Короче, — сказал Бонетти, — когда ты заметил, что она умерла?

— В середине ночи… Еще до рассвета. Меня охватил дикий ужас, не знаю, можете ли вы себе представить это.

— Нет, — сказал Бонетти, — и даже не хочу пытаться.

— Не стоит быть грубым, — сказал Сольнес.

Он произнес эти слова с чувством собственного достоинства. С какой-то даже волнующей важностью, и Бонетти подумал, что за все время, которое он его знает, он впервые походил на мужчину.

— Извини меня, — мягко сказал он.

— Сначала я решил бежать и звать на помощь, — сказал Сольнес. — Но потом я подумал: о какой помощи может идти речь, если она мертва? Она была действительно мертва, и глаза ее остекленели. Разумеется, мне следовало обратиться в полицию, но я сам находился под воздействием наркотика и воспринимал все не так, как в нормальном состоянии…

— Я знаю, — сказал Бретонне. — Вчера вечером вы нам долго рассказывали о вашем маленьком чертенке…

Сольнес улыбнулся и щелкнул пальцами:

— Шоу-бизнес, господин комиссар, шоу-бизнес. Успех, бум. Все это внезапно обрушилось на меня, но в то же время это все было так ненадежно. Я боялся, что эта история сотрет меня в порошок, а я не хотел еще пока сходить со сцены. Я просто не понимал тогда, что в любом случае я был уже стерт.

Он умолк, и никто не обронил больше ни единого слова до самого Парижа, куда они приехали в семь часов вечера. В городе шел дождь и было темно. Машина остановилась на набережной Орфевр перед домом № 36. У входа в здание их поджидала группа фоторепортеров, держа наготове свои аппараты. Когда Сольнес вышел из машины, они радостно устремились ему навстречу.



Процесс в суде присяжных проходил одиннадцать месяцев спустя. Адвокат Вольфром произнес одну из своих самых великолепных речей, которая ничего не дала. Во время дебатов он категорически возражал против употребления слова «убийство», в то время как речь шла просто о несчастном случае, но и это ничего не дало. Такие юридические понятия, как убийство по неосторожности или по неосмотрительности, никак не вбивались в головы присяжных, перед глазами которых стояла чудовищная картина жуткого камуфляжа, последовавшего за кончиной Кандис Страсберг. Они не могли быть милосердными к человеку, который вторично убивал то, что уже было мертво, и это определило их приговор. Эмоции возобладали над разумом. Метр Вольфром взволнованно ходил по залу суда от одной группы журналистов к другой и повторял, что он «получит» двадцать лет, вот увидите… и никакой гильотины. И он их получил.

В центральной тюрьме Енсисхайме, где в настоящее время содержится Кристиан Сольнес, ему случается в некоторые вечера давать концерты перед зрителями, облаченными в одежду из грубой ткани, компаньонами по камере. Все его диски были изъяты из продажи.

Отсидев восемь месяцев за ограбление виллы в де Горде и за похищение двух велосипедов, Маттео Галлоне вернулся в Сет, где за это время его брат пристроил к гаражу флигель, предназначенный для Маттео. Женевьеве пришлось смириться, коли она вышла замуж за итальянца.

После ареста виновного комиссар Бонетти был назначен главой Сюрте в Ницце. В его сорок лет это была великолепная карьера. Именно здесь, в своем новом просторном кабинете, окна которого выходят на площадь Гюинемер и на порт, он узнал однажды утром в феврале 1968 г. об аресте убийц Марчелло Анжиотти, двух марсельских бандитов из банды братьев Лардини, не поделивших между собою похищенные во время ограбления ювелирного магазина украшения. Убийство Марчелло не имело, таким образом, никакой связи со смертью Кандис Страсберг. Бонетти пришел к этому выводу на втором месяце расследования. Он был единственным в этом деле, кто почти не сделал ошибок.

Прокурор Деларю умер еще до слушания дела в суде присяжных. Судья Суффри должен был один нести ответственность за профессиональную ошибку, которую он не совершал, но которую ему не могли простить в министерстве юстиции, так как результаты аутопсии с самого начала направили следствие по ложному пути. Судья Суффри не был повинен в огрехах судебной экспертизы, но это послужило предлогом, чтобы наказать его за попытку скомпрометировать одно влиятельное и высокопоставленное лицо. По крайней мере эти подозрения будут мучить его еще долгие годы, которые ему суждено провести в своем маленьком кабинете в Тарасконе.

Жандармерия была официально поздравлена военным министром. Факт неопровержимый: без упорной, терпеливой и методичной работы сотен жандармов обнаружение виновного было бы невозможно. Материальный же эффект этого поздравления ощутил на себе командир эскадрона полковник Кампанес, назначенный атташе кабинета в Главном управлении жандармерии в Париже. Это была мечта всей его жизни.

Постепенно Лоран Киршнер заставил забыть о своих заблуждениях, которые он называл «ребячеством», сначала жену (что было нетрудно), а затем и деловые круги, в частности представителей Национальной обороны, что было нешуточным делом. В мае 1967 года он заключил выгодную сделку по поставке оборудования в Федеративную Республику Германии, и его завод обрел новое дыхание.

Бернар Вокье, на удивление всем друзьям и в первую очередь его бывшей жене, неожиданно круто изменил свой образ жизни. Он вступил в партию своего отца и организовал внутри нее движение по борьбе с наркотиками и главным образом в среде студенческой и рабочей молодежи.

Председатель Вокье, впрочем всегда утверждавший, что «молодость проходит» (а Бернару уже было тридцать лет), прочил своего сына в депутаты парламента.

В один апрельский день 1966 года, когда на Лазурном берегу шел дождь и весь окружающий пейзаж, обычно пленяющий своим очарованием, вызывал шемящую тоску, Лилиан Дорт и Карлин обменивались прощальными фразами.

— Но ты понимаешь, — говорила она ему слабым голосом подстреленной птицы, — я всегда знала, что этот день наступит, но я не хотела об этом думать. Лиль, разве нет никакой возможности…

— Я использовал уже все существующие, — сказал он, гладя ее по руке. — Господи, Карлин, как мне было с тобой хорошо!

Они сидели в просторном зале ресторана совершенно одни, не считая метрдотеля.

— Оставь Господа, — сказала она. — Я уже давно хочу задать тебе один вопрос, Лиль. Когда ты повез меня на побережье, ты уже знал тогда, чем это кончится?

— Почему ты думаешь, что я сделал это умышленно?

— Потому что ты отъявленный негодяй, — сказала она смеясь. — Но что же я теперь буду делать одна?

— Я постараюсь вернуться летом… или осенью.

— Ты сам веришь в это?

— Нет, дорогая.

— Хорошо, уходи. Твой самолет вылетает через час. Ты не обидишься, если я не поеду провожать тебя?

Он встал, и она заметила, как ходил взад-вперед его кадык. Чтобы разрядить атмосферу, она сказала:

— Не забудь оплатить счет.

— Уже оплатил, — сказал он, пытаясь улыбнуться, но она видела, что глаза его были влажными.



Тот, кто в течение долгих месяцев пытался воспроизвести каждый шаг следствия, оживить этого апатичного и, казалось, безжизненного спрута, захватывающего своими щупальцами малейшую добычу, решил представить результаты своего труда в кабинет «Леруа и Сын», расположенный на улице Журдан, 18, чтобы получить финансовое вознаграждение за проделанную работу.

Это была очень трудная задача. Надо было подсчитать жалованье всех полицейских чинов, жандармерии и судебного ведомства. Гонорары журналистов и стоимость телепередач, а также трансляции процесса, не считая того, как отразилось это дело в самых различных сферах вплоть до биржевой корзины во время короткого ухудшения французско-американских отношений. Сведя возможную ошибку к семи процентам (из ста), «Леруа и Сын» получили следующие данные: восемь миллионов франков. Это была цена десяти километров автострады, восьмидесяти семи больничных коек, семисот девятнадцати квартир в рабочем предместье. Эти результаты были переданы в агентство Юнион Франсэз д\'Энформасьон, которое проводит опрос общественного мнения за счет одной крупной вечерней газеты. Вопрос был поставлен следующим образом: «Считаете ли вы, что эту сумму следовало употребить на что-нибудь другое и на что, по-вашему?» 4,5 процента опрошенных не имели мнения по данному вопросу; 14,5 процента считали, что эти деньги следовало вложить во что-нибудь другое (4,5 процента — на помощь престарелым и детям-инвалидам; 1,3 процента — на улучшение жилищных условий рабочих-иностранцев; 0,4 процента — на повышение роли женщины в современном обществе; 1,8 процента — на расширение телефонной сети; 6,5 процента — разные мнения).

Но 81 процент опрошенных считают, что цивилизованная страна обязана тратить средства на поимку и наказание преступников, а это доказывает, что любовь к Истине является доминирующей в сердце французов.



САН-АНТОНИО

ПОДАЙТЕ МНЕ ДЖОКОНДУ

Глава 1

Это была собака, которая корчилась посреди дороги. Издалека, в свете фар, я принял ее за смятый лист газеты, шевелящийся под порывами ночного ветерка. Но, приблизившись, увидел, что это собака. Белая.

Она дала себя сбить. Челюсти ее еще шевелились, но зад был раздавлен в лепешку.

Я почувствовал, как во мне зашевелилась жалость. Резко затормозил и вышел из машины. Увы, помочь псине было уже невозможно. Для этого требовался по меньшей мере Иисус Христос, а меня, как вы знаете, зовут иначе.

Он подыхал, этот несчастный пес. Его лапы лихорадочно царапали асфальт, жалобные короткие хрипы вырывались из измазанной кровью пасти.

Единственное, что я мог для него сделать, — нанести последний удар и отправить беднягу в собачий рай. Только вот под рукой ничего не было. Разве что машиной?…

Надеюсь, вы не решили, что ваш старый приятель Сан-Антонио вступил в обществе защиты животных? Уверяю вас, ничего общего. Терпеть не могу слюнявого сюсюканья. Но собакам я симпатизирую.

Короче, сжал я зубы и стукнул ее как следует. Она коротко взвизгнула и замерла. Я снова выбрался из машины и убедился, что дело сделано. Отмучилась.

Тут я выругался, заметив здоровенное кровавое пятно на бампере. Вот к чему приводит доброта! Лениво размышляя на эту, честно признаюсь, достаточно отвлеченную тему, я стоял и покуривал на обочине возле собачьего трупа. Ночь была темна, как интеллект жандармского бригадира. Слышен был лишь робкий шепот ветерка в листве (какой свежий образ, не правда ли? Как все-таки жаль, что я не стал поэтом). В небе новорожденная луна играла в турецкий флаг.

Я прикурил новую сигарету от окурка предыдущей, испытывая острое недовольство собственной персоной. Снова я стал жертвой своей природной доброты. Что мне стоило спокойненько проехать мимо? Собачка прекрасно бы издохла сама по себе. А теперь вот стой и мучайся вместо нее! Господи, да будь она на моем месте — разве что лапку задрала бы у ближайшего столбика! Ну, может, еще отметила бы мимоходом, что подыхающий агент — забавное зрелище…

Поразмышляв таким образом о бренности бытия, я сообразил, что в данных обстоятельствах неплохо бы оттащить покойницу на обочину — иначе к ней может присоединиться какой-нибудь лихач, от большего ума решивший, что ночное шоссе — идеальное место, дабы проверить, на что способна его тележка. Как видите, доброта — основное качество моего характера; она всегда умеет настоять на своем, даже когда все прочие чувства кричат, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Словом, ухватил я дохлого Медорку за ошейник, изо всех сил стараясь не вымазать в крови еще и костюм, и слегка прибалдел. Что-то не приходилось мне раньше встречать цельнометаллические ошейники. Я, как вы знаете, человек от природы любопытный; рассудив, что хозяину это украшение по объективным причинам уже вряд ли понадобится, я стащил с него ошейник и поднес его к фаре, чтобы разглядеть как следует. Не-ет, такой штуки я и правда никогда не видел! Больше всего она походила на здоровенную металлическую шайбу; с однойстороны (на собаке она была сверху) из нее торчал стальной стерженек сантиметров в пять длиной, похожий на миниатюрную антенну, а на конце его был шарик, весь в мелких дырочках. Если вы не полные идиоты, то понимаете, почему в этот момент между вашим другом Сан-Антонио и статуей, символизирующей полное обалдение, разницы было не больше, чем между депутатом справа и депутатом слева.

Я был озабочен. Даже не зная назначения этой штуки, ее нетрудно представить в экипировке террориста, но при чем тут честный Туту? В конце концов, повертев ошейник и так и сяк и ни до чего не додумавшись, я сунул его в карман на дверце моей машины и отчалил. Не торчать же посреди дороги до Рождества только из-за того, что какая-то собака носила странный ошейник! Конечно, при моей профессии время от времени приходится раскапывать секреты даже в дупле муравьиного зуба, но эту тайну я решил оставить в покое. Я ехал в отпуск! Давненько со мной такого не случалось…

Однако на сей раз потребность малость прийти в себя была такова, что босс даже не спросил у меня, куда я намылился свалить. Кстати, впервые за все время, что я занимаюсь этой паршивой профессией. Обычно я даже пожрать не могу сходить, не оставив номер телефона. А уж в отпуске, как правило, и двух дней не проходит, как он начинает названивать, будто колокол в Гаврском порту в день большого шторма.

Имея, таким образом; в перспективе пятнадцать дней полнейшей свободы, я решил подышать чистым воздухом альпийских вершин, никому об этом не говоря.

Один мой старинный приятель как раз содержал отель в окрестностях Гренобля и уже раз этак с тысячу уговаривал провести у него отпуск. Хибара была шикарная, и красивые куколки слетались туда стаями. Думаю, последнее обстоятельство в основном и заставило меня наконец решиться. Вы-то, я думаю, уже давно убедились, что ваш старый друг Сан-Антонию реагирует на красоток, как бык на мулету. В конце концов, что еще надо парню моего формата, чтобы жизнь стала похожей на цветную открытку?

У Дюбона, по счастью, со времен нашей последней встречи ничего не изменилось. Едва войдя в отель, я засек блондинку, которая могла бы шутя обойти конкуренток на любом конкурсе красоты, а если и не сделала этого, то виновата была наверняка ее мама, не позволившая доченьке выставить свою кандидатуру. Вообразите себе шикарную куколку в голливудском стиле, потом богиню в стиле моей родной Франции, соедините оба образа — и вы в какой-то степени приблизитесь к истине.

Она казалась неправдоподобно воздушной, эта девчонка. Поначалу я даже не мог понять, за какой бок ее ухватить, чтобы она не переломилась между пальцами. Но позже убедился, что первое впечатление обманчиво: темперамента в ней было столько, что хватило бы на десяток сатиров (Сан-Антонио — знаток античности, не правда ли?). И то, боюсь, в конце концов ребятки почувствовали бы себя несостоятельными.

В отель она заявилась в сопровождении старого гриба, который вполне подошел бы на роль ее дедушки, однако оказался ее покровителем. Парнишка был старше ее по меньшей мере на полвека; два ряда обвисших морщин делали его физиономию похожей на рождественскую елку, и он давно не мыслил своего существования без вставной челюсти и бандажа. Совершенно не представляю, на кой черт ему понадобилась красотка, но ни минуты не сомневаюсь, что свои подагрические пальчики он в ее букет фиалок запускал не часто. Скорее всего, он ее таскал за собой исключительно ради удовольствия, которое она доставляла его слепнущим глазкам, ну и еще для ценителей типа вашего друга Сан-Антонио — за ним, как вы понимаете, не заржавеет. Что же до моего личного мнения — ему куда больше подошла бы компания наемного боксера поздоровей. Во всяком случае, такой спутник гарантировал бы куда большую верность.

Почему-то мне втемяшилось, что ее зовут Альберта; позже выяснилось, что настоящее ее имя — Соня, и оно шло ей куда больше. Но, как бы то ни было, с первого же взгляда, которым мы обменялись, я почувствовал, что дело в шляпе. Впрочем, чего вам объяснять? Сами небось знаете: вовсе не требуется быть факиром Али из Бомбея, чтобы это понять. Мне, во всяком случае, достаточно увидеть у крошки этакие искорки в глазах, чтобы сообразить: время «ножки в воздухе» не за горами.

В первый же вечер я, закутавшись в халат, выбрался из номера, чтобы подышать чистым горным воздухом на большущем балконе, окружавшем по периметру весь дом. Конечно, моя курочка была уже там, вертя в пальчиках швейцарскую сигарету, длинную, как термометр. Я предложил ей огня. Банальный ход, согласен, но совершенно неизбежный. Да и к чему ломать себе голову в поисках новых трюков, когда старые все еще действуют безотказно? Она пролепетала «спасибо»; я, естественно, уверил ее, что для меня это — сплошное удовольствие.

Через пять минут все, чего я о ней не знал, можно было бы уместить на телеграфном бланке. Имя ее я вам уже сообщил. Жила она в Париже. Старый краб был фабрикантом — не знаю уж, что там делали на его фабриках, но доходов от этого папаше Ромали вполне хватало, чтобы обеспечивать Соню по самое некуда.

Старик не мог спать без снотворного, и это давало малышке некоторую свободу маневра.

Я сообщил девушке, что в чемодане у меня нечаянно оказалась бутылка редкостного белого «Чинзано», и предложил продегустировать. Она согласилась. А десять минут спустя профессор, занимавший соседний номер, уже тарабанил в нашу дверь, крича, что, если мы не успокоимся, он или вызовет полицию или попросится в долю.

Утром Соня представила меня своему старику. Меня он принял хорошо: надо полагать, ежеутренние визави с зеркалом во время бритья давно убедили его, что времена ревности канули в лету и, если старый обмылок начнет возражать против моего присутствия, — появится кто-нибудь еще, только и всего. Дураком он, судя по всему, не был и, глядя на открытую, добродушную рожу Сан-Антонио, сообразил, что парень явно не из сутенеров. Ну и дай Бог ему счастья.

Днем старикан с удовольствием наслаждался природой в нашем обществе. Я не возражал. И не смейтесь: таким невинным человеческим слабостям надо потакать. Зато вечером он глотал свое снотворное и мы с Соней оставались вдвоем. В постели ее таланты отличались изобилием и многообразием, но тайной слабостью была «китайская клумбочка». Предоставляю вам догадаться, кто был садовником. Орала она при этом так, что наш сосед-профессор не выдержал и провертел дырку в стене — я обнаружил ее пару дней спустя. Этот пакостник решил получить счастливый билетик задарма, но качество спектакля от того не ухудшилось. Я попробовал заделывать дырки жевательной резинкой, но это приводило лишь к тому, что он проделывал новые, и через восемь дней стена стала похожа на решето. В конце концов я плюнул, решив, что каждый развлекается, как может. По утрам, за общим столом, этот тип был строг, как тридцать шесть пап, и мы с Соней хихикали про себя, любуясь его левым глазом, красным, как стоп-сигнал.

Короче, это была хорошая жизнь. До того самого вечера.

Уже не помню, кто первый предложил прокатиться: Соня, ее обмылок или я сам. Поехали мы на моей машине: тачка старика своими размерами уступала разве что авиалайнеру. Я до сих пор не понимаю, как он умудрился протащить ее по горным дорогам. Все шло вполне мило; мы уже возвращались в отель, когда Соне захотелось закурить. Она запустила руку в карман на дверце, куда перед прогулкой засунула свои «Кравен», и наткнулась на ошейник задавленной собаки — я о нем к тому времени, признаться, успел забыть.

— Это еще что такое? — удивилась красотка.

— Кто его знает? — пожал я плечами. — На всякий случай, пока не вышло нового распоряжения, я эту штуку называю собачьим ошейником.

Соня задохнулась от смеха, я же, признаться, только тут разглядел, насколько нелепой выглядела эта штука. Девушка крутила ее в своих лапках, демонстрируя старику, и в этот момент машина как-то странно дернулась. Я остановил ее и вылез посмотреть, что случилось. Оказалось — всего лишь прокол, поймали гвоздь в шину. Тут мне пришло в голову, что тормоза — тормозами, а, меняя колесо на крутом склоне, неплохо бы подложить под соседнее какую-нибудь каменюку посолидней. Огляделся и увидел, что шагах в десяти валяется как раз подходящая. Подошел к ней и только нагнулся, как почувствовал мощный пинок в зад и очутился на земле.

Через секунду до меня дошло, что это за моей спиной что-то взорвалось. Поднял голову и обнаружил вместо своей машины густое черное облако. Все еще не вполне осознавая происходящее, я поднялся и медленно, будто в дурном сне, побрел к тому, что минуту назад было моей тачкой.

Впечатление было такое, будто гигантская рука вскрыла ее, будто коробку консервов. Внутри было черно. На земле я увидел вставную челюсть папаши. Потом взгляд мой упал на то, что осталось от Сони, и я почувствовал, как содержимое желудка бурно устремилось вверх. Я торопливо кинулся к кустам… Прошу прощения, но при подобных обстоятельствах ничего другого не остается.

Вот так все и началось.



Глава 2

Моя добрая матушка Фелисити утверждала, что встречаются бедолаги, с детских лет отмеченные роком. Ни секунды не сомневаюсь, что в первую очередь она имела в виду меня. Это же надо — встретить такую девочку и так ее потерять! Не-ет, будь моя воля — связал бы своей паршивке-судьбе руки и ноги да выставил в Лувре, зевакам на обозрение…

Примерно такой глубины мысли крутились в моей голове, пока я приходил в себя. Не требовалось семи пядей во лбу, чтобы сообразить, что виной всему — тот самый собачий ошейник. Не ошейник, а мечта террориста. Меня аж в дрожь кинуло, когда я вспомнил, как крутил в руках эту адскую штуковину. Надо же — целых десять дней она валялась в моей тачке, готовая рвануть от малейшего толчка!

Тут прибыли местные стражи порядка. С первого взгляда я понял, что с интеллектом у них все в порядке, — достаточно было увидеть их лбы: все как один — не шире околыша форменного кепи. Добавьте к этому глазки, тусклые, как у рыбы, три месяца провалявшейся в холодильнике, и вы получите о них полное представление. То обстоятельство, что они имеют дело с комиссаром секретной службы, — то бишь с вашим покорным слугой — нисколько их не впечатлило. Они узрели, что моя машина взорвалась именно в тот момент, когда я из нее вышел, и угробила двух пассажиров, нашли, что это подозрительно, — и ничто иное в их мозги проникнуть уже не могло. Их бригадир изложил мне это в весьма ученых терминах, усиленных повелительным наклонением. А поскольку в этой жизни он, судя по всему, знал только свой долг и таблицу умножения до пяти, то для более тонкого осмысления событий решил отвезти меня в жандармерию.

Я не возражал — в какой-то степени меня это даже устраивало. Терпеть не могу быть мишенью, но ничего не имею против расширенной аудитории.

Короче, притащились мы в местный участок. Ну, все, как обычно: выбеленные известкой стены пестрят объявлениями, ветхие столы шатаются, с какой стороны ни притронься, а служивые, тут же решившие взять меня в оборот, еще тупее первых — насколько это, конечно, возможно. Я уж решил, что попал за кулисы Фоли-Бержер. Однако они упорно не хотели оставить меня в покое, и единственное, что оставалось, — навесить им на уши побольше лапши. И я взорвался как фейерверк. Рассказывал им, какая я большая шишка в Париже, как одно мое имя заставляет мелюзгу вроде них вставать во фрунт, и объяснил, что с ними будет, если они не предоставят мне любую мыслимую помощь вместо того, чтобы меня ловить.

Я орал так громко, что лейтенант сдался. Правда, предварительно изучив мои бумаги разве что не под микроскопом.

— Хорошо, господин комиссар, чего вы хотите?

— Наконец-то, — облегченно вздыхаю я. Видать, парень встал с той ноги. А может, жена ему нынче угодила… Впрочем, меня это не касается. — Позвонить в Париж, — говорю.

— Ради Бога, — тут же соглашается он. — Только сначала я предупрежу службу в Гренобле.

Почему бы и нет? Я подождал, пока он выполнит все формальности, а потом набрал номер. Вроде мне уже случалось вам говорить, в чем основное достоинство старика? Он никогда не вылазит из своей конуры. Когда ни позвони — всегда на проводе.

— Здравствуй, Сан-Антонио, — проскрипел он в своей обычной манере.

— Привет, патрон.

— Как отдыхается?

Может, я от всех переживаний мнительным стал, но в голосе его мне отчетливо послышалась насмешка. Сам-то он отдых презирает, а отпуска не брал с тех самых пор, как стал во главе нашей службы.

— Потрясно отдыхается, — говорю я и излагаю всю историю, начиная от издыхающей на дороге собаки.

— Очень любопытно, — лениво бормочет он.

Ну да меня не обманешь — слишком давно мы знакомы. Я понимаю, что мысленно он взвился до потолка.

— Вы полагаете? — тем же тоном парирую я.

— Стало быть, в ошейнике была взрывчатка, — продолжает он, обращаясь больше к себе, чем ко мне. — И сильная. Маленькая антенна служила взрывателем. Наверное, та девица нечаянно привела его в действие.

Я молчу. Да и что тут скажешь?

— Ты, случаем, не читал такую повестушку — «Капут»? — внезапно интересуется шеф.

Ничего себе. Нашел время для разговоров о литературе.

— Нет вроде…

— Хотя конечно, куда тебе. Она давно вышла. Так вот, в ней рассказывается, как в последней войне Советы дрессировали собак, чтобы взрывать немецкие танки. Псов, понимаешь, учили брать еду из-под гусениц. А когда начиналась танковая атака, их и запускали. У этих животин тоже взрывчатка была на шее, а антенна служила детонатором.

— Вы что же, стало быть, считаете — эту собачку из России притащили? — съязвил я, забыв, что с юмором у старика слабовато.

— Разумеется, нет, — сухо ответил он. — Но кто-то мог набрести на ту же мысль. Где, говоришь, ты видел собаку?

— Шоссе Леон — Гренобль, поворот на Ля-Гриф.

— А ты не думаешь?… — начал он.

— Думаю, — согласился я. — Неплохо бы там поспрошать. Только на мне повисли ребята из местной полиции. Вы не можете меня от них избавить?

— Сейчас позвоню в Гренобль.

— Вот и чудесно. Буду держать вас в курсе.

— Я на это рассчитываю, — с достоинством обронил он, вешая трубку.

Я тоже швырнул свою на рычаг. Через минуту раздался звонок. После короткого разговора мой лейтенант, став донельзя почтительным, объявил, что и сам он, и его бойскауты полностью к моим услугам и жаждут распоряжений.

Я объяснил ему, что требуется самая малость — поскорее доставить меня в гостиницу, поскольку я в силу обстоятельств остался без колес. Там я надеялся раздобыть что-нибудь подходящее, не сомневаясь, что Дюбон меня в беде не оставит.

Дюбон, если вы еще не забыли, — хозяин гостиницы и мой старый друг. Личность, надо сказать, довольно своеобразная — кем-кем, а пай-мальчиком его уж точно не назовешь. Я, правда, так и не смог понять, чего его вдруг потянуло в эту коробку, но в его биографии и не такие зигзаги случались. Для начала он закончил Лионскую консерваторию по классу органа и даже успел стать лауреатом какого-то конкурса. Но тут началась война и парня потянуло на подвиги. Он был одним из первых французов, перешедших Рейн, — за что и получил в петлицу ленточку Почетного легиона. Стоит ему куда-нибудь войти — женщины ложатся штабелем, а если кому из мужчин это не нравится — он отправляет беднягу в окно, не затрудняясь тем, чтобы его открыть, и не беспокоясь о том, на каком этаже находится.

Час спустя я с большой помпой причалил к его коробке со жратвой. Дюбон играл в белот с моим соседом-профессором и, как водится, выигрывал.

— У тебя найдется пара секунд? — шепнул я.

Он швырнул на ковер свой выигрыш и потащил меня в угол зала.

— Представь себе… — начал я.

— Знаю, знаю, — отмахнулся он. — Из-за тебя я потерял двух клиентов.

— Ты в курсе? — удивился я. — Откуда?

— Сорока на хвосте принесла, — ухмыльнулся Дюбон. — Ну, еще поставщик подкинул кое-какие подробности. Кстати, из-за меня можешь не переживать: потеряв эту парочку, я приобрел прорву новых. Люди — они что мухи: на падаль стаями слетаются. Я с утра поставщиков обзваниваю — припасов не хватает. Между прочим, а как это у тебя так лихо получилось? Ты что, в своей тачке бенгальские огни перевозил?

Я изложил ему историю с собакой.

— Обидно, — вздохнул Дюбон. — Староват я стал для таких дел. Так и скисну тут, в этом отеле.

— Ничего, у тебя тут тоже развлечений хватает, — утешил я его. — Только смотри, приятель, личная просьба: рот на замок.

— Ты же знаешь — могила болтливее меня, — снова вздохнул он. — На ней все-таки что-нибудь да написано. Слушай, а ты сам-то хоть что-нибудь понимаешь в этой истории? У нас ведь, знаешь, собаки, начиненные взрывчаткой, на дорогах не каждый день бегают. Я так соображаю, что повезло тому парнишке, которому она предназначалась. Вместо него она досталась на ужин одному моему приятелю. Ты его знаешь, вроде бы, — Сан-Антонио его зовут. Ей-богу, старик, ни с кем больше таких фокусов не случается — только с тобой!

— Кончай причитать, — оборвал я его. — Мне тачка нужна. Можешь помочь? Хочу прокатиться в этот чертов Ла Грив.

Он задумчиво поскреб бритую макушку.

— Ну, если не боишься выглядеть не вполне элегантно — так и быть, дам тебе мой джип. Не карета, конечно, но четыре колеса есть. И все ведущие.

— Заметано.

Мы вышли на стоянку.

— Вон она, — кивнул Дюбон. — Бак полон. Только постарайся не отправить за облака хоть эту. У меня к ней слабость — уж больно подходит по размеру к моему скелету.

Я было решил тут же и отчалить, но желудок категорически запротестовал. Он кричал от голода, как ласточка перед бурей.

Я поделился с Дюбоном этим ценным наблюдением.

— А как же! — согласился он. — Перед выходом на дело непременно надо пожрать, уж я-то знаю. Пустой живот годится только на барабан. Скажи там повару, пусть поджарит еще одного цыпленка-кэрри. Говорят, английская королева его одобряет.

Я тоже. У этой птички есть одна замечательная особенность — она чертовски возбуждает жажду.



Глава 3

У Дюбона для мужских глоток всегда найдется глоток «Памара». Не знаю, где он добывает это пойло, но делает его отнюдь не кооператив водолазов с альпийских вершин, могу вас уверить. Нектар. Уничтожив на пару литра три, мы и на сей раз пришли к единодушному мнению, что жизнь стоит прожить. Потом посмотрели на часы и решили повторить.

— Куда ты попрешься в такую пору? — заметил Дюбон. — На место приедешь аккурат среди ночи, все двери будут закрыты. Поселяне, знаешь ли, в это время тоже имеют обыкновение дрыхнуть.

— Ерунда, — после минутного раздумья возразил я. — Тебе никто не говорил, что крестьяне спят вполглаза? Они боятся, что кто-нибудь подожжет их амбар. А если я появлюсь у них среди ночи, это может оказаться очень даже небесполезно. Психологический шок делает людей разговорчивыми. Понял?

— Тебе судить — ты у нас в этих вопросах специалист. Только сдается мне, что ты попусту ударился в поэзию, приписывая этим буйволам наличие психологии. Им это не присуще.

Я объявил, что не разделяю его пессимизма, и мы простились, торжественно пожав друг другу руки.

По альпийским дорогам я несся со скоростью, которой позавидовал бы сам доблестный Фанжио. Ночь была полна зыбких, мигающих огней от автомобильных фар. Наличествовала и луна — на сей раз она решила поиграть в японский флаг и по такому случаю была кругла, как биллиардный шар. Погода, как вы уже поняли, была отличная и навевала поэтические образы. Я молнией проскочил Гренобль, потом Вуарон и прибыл на место в рекордный срок.

Управлять джипом Дюбона — сплошное удовольствие. В Ла Грив я влетел на скорости сто километров в час.

Для здешних горных краев местечко довольно плоское. Ведь городок — ряд унылых домиков вдоль шоссе. Я быстро нашел поворот, где прикончил раненую собаку, — оказалось, это в двух шагах от бистро, обозначенного пыльной витриной с двумя бутылками неизвестного предназначения и рекламой кока-колы.

Почему бы мне сразу не приступить к делу? В распивочных обычно обо всем хоть что-нибудь да знают.

Приближаюсь и барабаню в ставни, закрывающие стеклянную дверь.

Спустя минуту я все еще слышу шум только собственного дыхания. Повторяю эксперимент, и — ура! — одно из окон первого этажа освещается. За мутным стеклом обозначаются расплывчатые контуры лица — по всей видимости, человеческого, ибо хриплый женский голос задает традиционный вопрос: «Кто там?» Отвечаю магическим словом «полиция».

— Господи, — бормочет женщина.

Главные слова сказаны. Через минуту дверь открывается.

— Вы хозяйка бистро? — осведомляюсь я.

— Да.

Она моргает глазами. Щеки ее свисают двумя дряблыми складками. Халат она как будто нашла на свалке. Лет этой милой даме где-то в районе пятидесяти — точнее, можно было бы ей столько дать, если бы у нее нашлось хоть на десять кругляшек кокетства. Но, похоже, столь ценное качество напрочь отсутствует в ее обиходе. Не мылась она, судя по всему, с тех самых пор, как в последний раз попала под дождь. От нее разит бойней.

Вхожу. Бистро, как и следовало ожидать, вполне под стать хозяйке.

— Что случилось? — с беспокойством повторяет она.

Я демонстрирую ей удостоверение:

— Извините, что беспокою среди ночи, но служба обязывает.

Затем немедленно перехожу к делу, чтобы у нее не успел возникнуть соблазн наплести мне с три короба.

— Десять дней тому назад на шоссе, в двух шагах отсюда, раздавили собаку. Вы вспоминаете?

— Собака? — обалдело переспрашивает она.

— Да. Такое, знаете, животное на четырех лапках с острой мордочкой. Делает «гав-гав». Та, о которой я говорю, была белая. Не породистая — понимаете, что я имею в виду? Как будто она произошла от скрещения дворняжки и газовщика.

— Ах, эта! — восклицает госпожа грязнуля. — Она валялась на краю оврага, возле бензонасоса.

— Точно.

Я поднимаю на нее глаза и усиливаю вольтаж до максимума. В таком состоянии ваш друг Сан-Антонио способен загипнотизировать добрую дюжину кобр, а не то что какую-то замарашку.

— Кому он принадлежит, этот Туту? — самым нежным голосом воркую я.

— Не знаю, — лепечет дивное создание, не сводя с меня покорного взора.

— То есть как? — удивляюсь я. — Вы хотите сказать, что не знаете, как выглядят здешние собаки?

Красотка понимает не сразу. Однако постепенно до нее начинает доходить.

— Знаю, — обижается она. — Только эта — ну, о которой вы говорите, — она не здешняя. Похоже, выпала из машины. И Дэдэ-оборванец — он тут мусор убирает — тоже ее не знает.

Я аж скривился с досады, понимая, что, скорее всего, грязнуля не врет.

— Что с ней стало?

— С собакой? — обалдело переспрашивает она.

— Да.

— Дэдэ ее убрал.

— Где он живет, этот ваш Дэдэ?

Она выходит на порог своего ранчо и простирает длань в сторону одинокого дома, торчащего вдалеке, среди полей, тянущихся вдоль железной дороги.

— Там.

— Спасибо, — вежливо благодарю я и, мучимый желанием зажать нос, наконец не выдерживаю: — Не смею больше мешать вам, мадам, а то ваша ванна совсем остынет.

Она удивленно распахивает пасть, демонстрируя гнилые обломки зубов, да так и застывает в дверях, провожая меня оторопелым взглядом, пока я торопливо ретируюсь к верному джипу.

Итак, пес был не местным. Похоже, дело дохлое.

Это нехитрое соображение вертится у меня в голове, пока я преодолеваю пространство по направлению к хижине Дэдэ, отлично сознавая бессмысленность этого предприятия. Что мне делать у этого уважаемого муниципального служащего? Спросить, что он сделал с трупом Медора? А то я сам не знаю ответ? Зашвырнул, конечно, на кучу мусора. Положим, я его даже найду, — ну и что? Труп собаки еще менее болтлив, чем труп человека. У нее нет отпечатков пальцев, хранящихся в полицейской картотеке; на ее шерсти я вряд ли найду бирку из прачечной или фамилию портного. Даже любимое вещественное доказательство всех Шерлоков Холмсов — грязь из-под ногтей — вряд ли сообщит мне что-либо важное. Короче, все это глупо. Если мои коллеги узнают об этой вылазке, они будут так смеяться над моей дуростью, что мне придется приклеивать фальшивую бороду, входя в контору.

Предаваясь столь горестным раздумьям, я достиг наконец жилища Дэдэ. Типичная трущоба. В крыше дырки — специально, чтобы облегчить доступ Деду Морозу. Дверные петли сляпаны из двух коробок из-под сардин, а в окнах стекла мирно соседствуют с кусками картона.

Догадываюсь, что в золоте Дэдэ не купается.

Кидаю взгляд на часы. Почти три часа ночи. Не самое общепринятое время для визитов. Не сомневаюсь, что уже с завтрашнего дня мой поход по округе будет прокомментирован аборигенами сверху донизу. В долгие зимние вечера он будет излагаться сразу вслед за историей о сером волке.

Сон у мусорщика буквально свинцовый. Я колочу в дверь, вопя: «Эй, Дэдэ!», без всякого результата. И лишь через четверть часа, когда я уже подумываю, не пора ли перестать надрываться, изнутри слышится мощный зевок. Потом кто-то ворчит, потягивается, откашливается…

— Эй, Дэдэ! — снова ору я.

Слышу ленивые, шаркающие шаги. Потом чиркает спичка — раз, другой, третий: наверняка отсырела. «Дерьмо», — бурчит пропитой голос, и я понимаю причину столь беспробудного сна: обитатель хижины просто-напросто мертвецки пьян.

Наконец, отказавшись от бесплодных попыток зажечь свет, он на ощупь добирается до двери и отодвигает засов. Я уже приготовил электрический фонарик и в тот момент, когда дверь открывается, включаю его — по опыту знаю, что в таких обстоятельствах неожиданный луч света действует не хуже хорошего удара по морде.

Внезапно высвеченная, передо мной во всех деталях предстает дикая, опухшая физиономия с глазами потревоженной средь бела дня совы.

— Привет, Дэдэ, — мило здороваюсь я, вталкиваю его в помещение и вхожу следом. Осматриваюсь и преисполняюсь к обитателю хибары невольного уважения: он умудрился свести проблему меблировки практически к нулю. Похоже, в душе этот тип — своего рода авангардист. Посреди комнаты он водрузил ванну в стиле Карла Десятого, доверху набив ее сеном. Ночью она служит ему кроватью, а днем, накрытая крышкой, — столом. На секунду задумываюсь: достанет ли у кого-нибудь ума, когда обитатель хибары преставится, отпилить у ванны ножки? Получился бы первоклассный гроб…

На хлипкой этажерке замечаю керосиновую лампу, а на полу — коробок и рассыпанные спички.

— Как думаешь, Дэдэ, — как можно дружелюбнее обращаюсь к мусорщику, — если зажечь эту лампу — сможем мы увидеть друг друга?

— Спички отсырели, — хрипит он.

— Просто ты не знаешь, с какой стороны они зажигаются. Сейчас посмотрим.

Я зажигаю лампу, поправляю чадящий фитиль и засовываю мой электрический фонарик в карман. И тут же разражаюсь гомерическим хохотом, только сейчас обратив внимание на изысканность костюма собеседника. Кроме залатанной рубашки, на нем ничего нет. Однако он настолько не отошел после вчерашнего, что ему совершенно наплевать, прикрывает какая-нибудь тряпка его яйца или они болтаются на свободе. Сейчас он куда больше озабочен тем, кто это столь неожиданно к нему пожаловал.

— Здравствуйте, — вежливо бормочет он.

Я тронут.

— Почему бы тебе не надеть свои штаны, Дэдэ? — столь же вежливо интересуюсь я.

Он наконец замечает, что не вполне одет, и торопливо запихивает свое жалкое мужество в вытертые вельветовые брюки.

— Не пугайся, дорогой, — продолжаю я, — мне только нужно кое о чем тебя спросить.

— О чем это? — каркает он.

— Помнишь ту белую собаку, которую задавили на дороге? Что ты с ней сделал?

— И вы о том же? — бормочет пьяница.

— Как это — о том же? — я аж подпрыгиваю от неожиданности.

Дэдэ трет глаза и, судя по всему, отчаянно пытается привести в действие свои одеревеневшие мозги.

— Чевой-то? — вопрошает он.

— Почему ты сказал, что я о том же?

Он снова трет глаза, и, кажется, на сей раз туман в его голове малость проясняется. До него потихоньку начинает доходить, что мое присутствие в его хибаре в такой час не соответствует не только правилам приличия, но и французскому законодательству.

— Чего вы от меня хотите? — ворчит он. — Собаку? Нет у меня собаки.

И я внезапно вижу в его глазах безумный страх. Та-ак! Это еще откуда? Чего он так внезапно испугался?

— Я не говорю, что у тебя есть собака, дружище, — увещеваю его я, — Просто хочу поговорить о белой собаке. Помнишь, ты подобрал ее на дороге? Куда ты ее дел?

Дэдэ не отвечает, лишь молча переминается с ноги на ногу.

— Не стоит играть в прятки, — мягко говорю я. — Отвечай лучше: куда ты задевал ее скелет?

И тут начинается непредвиденное: Дэдэ плачет. Я обескуражен. Он ревет, как маленький, задыхаясь от рыданий, смахивая грязными лапками слезы, пуская слюну и подвывая. У меня внутри все аж переворачивается, как машина на ходу во время гололеда.

— Ну, папаша, — мурлычу я, кладя руку ему на плечо. — Что это с тобой приключилось? Что за страшное горе?

— Это не я, — хнычет Дэдэ. — Правда, не я.

— Что не ты?

— Не я взял ее ошейник!



Глава 4