Бет Гаррингтон встала с постели. На ней была старинная кружевная сорочка без рукавов, почти такая же, какую носила Лизетт. Ее зеленые глаза — те самые глаза под маской, которые так потрясли Лизетт во время их прошлой встречи — влекли и околдовывали.

— Когда мой верный Эдриан поклялся, что видел моего двойника, я подумала, что его мозг окончательно сорвался с катушек и докатился до полного безумия. Но после того, как он проследил за тобой до вашей маленькой галереи и привел меня туда, чтобы показать твой портрет, я поняла, что столкнулась с чем-то, что выходит за рамки даже моего опыта.

Лизетт стояла, оцепенев от жуткой притягательности своего воплотившегося в жизнь ночного кошмара. Ее близнец обошла вокруг нее, холодно и оценивающе разглядывая девушку: так змея взирает на загипнотизированную жертву.

— Кто ты, Лизетт Сэйриг, почему твое лицо я видела в своих снах, почему оно преследовало меня в кошмарах, когда я лежала мертвой, — лицо, которое я считала своим?

Лизетт заставила свои губы заговорить:

— Кто ты?

— Мое имя? Я меняла их, когда полагала разумным это сделать. Этой ночью я Бет Гаррингтон. Давным-давно я была Элизабет Бересфорд.

— Возможно ли это? — Лизетт надеялась, что имеет дело с сумасшедшей, но знала, что эта надежда напрасна.

— Дух являлся ко мне во снах и медленно похищал мою смертную жизнь, даруя взамен жизнь вечную. Ты понимаешь меня, хотя твой рассудок и настаивает, что подобное невозможно.

Она развязала тесьму на сорочке Лизетт и позволила легкому одеянию упасть на пол, потом то же сделала со своим облачением. Они стояли лицом к лицу, и обнаженные тела казались отражением друг друга.

Элизабет взяла лицо Лизетт в свои руки и поцеловала ее в губы. Поцелуй был долог; чужое дыхание холодило рот Лизетт. Когда же Элизабет оторвалась от ее губ и пристально посмотрела в глаза, Лизетт увидела острые кривые клыки, выступившие из верхней челюсти Бет.

— Будешь кричать? Если так, то пусть это будет крик экстаза, а не страха. Я не стану осушать и бросать тебя, как сделала с твоей глупой подружкой. Нет, Лизетт, моя нежданно обретенная сестра. Я буду забирать твою жизнь крошечными поцелуями, из ночи в ночь — поцелуями, которые продлятся все твое существование. И в конце ты, добровольная невольница, станешь служить мне — как и те немногие, кого я выбрала за эти годы.

Лизетт дрожала под ее прикосновениями, бессильная вырваться. Из глубин подсознания медленно всплывало понимание. Она не сопротивлялась, когда Элизабет увлекла ее в постель и уложила рядом с собой на шелковых простынях. Лизетт была по ту сторону страха.

Обнаженное тело Элизабет распростерлось на теплой плоти Лизетт. Холодные пальцы ласкали девушку; поцелуи прокладывали себе путь от живота к грудям и дальше, к впадинке у горла.

Элизабет остановилась и заглянула в глаза Лизетт. Ее клыки сверкнули, отразив нечеловеческую похоть.

— А теперь я поцелую тебя сладко-сладко, я дам тебе страсть сильнее, чем твой смертный мозг даже осмеливался вообразить, Лизетт Сэйриг, — совсем как ту, что я приняла вместе с поцелуем духа из сна, чьи глаза смотрели на меня с моего лица. Почему ты приходила в мои сны, Лизетт Сэйриг?

Лизетт смотрела на нее молча, без эмоций. Она не дрогнула, когда губы Элизабет прильнули к ее горлу. Раздался лишь тихий, едва слышный звук, словно разорвалась девственная плева, а вслед за ним — мягкий шелест сосущих губ.

Неожиданно Элизабет оторвалась от своей жертвы с невнятным криком боли. С запятнанными алым губами она уставилась на Лизетт в замешательстве и страхе. Лизетт, у которой из раны на горле струилась кровь, смотрела на женщину с улыбкой жестокой ненависти.

— Что ты такое, Лизетт Сэйриг?

— Я Элизабет Бересфорд. — Голос Лизетт был суров и неумолим. — В другой жизни ты изгнала мою душу из моего тела и похитила мою плоть для себя. Теперь я вернулась, чтобы получить назад то, что когда-то принадлежало мне.

Элизабет хотела отскочить, но руки Лизетт внезапно обняли ее со страшной силой, притягивая к себе, — их нагие тела сплелись в жуткой пародии на двух любовников в момент наивысшего наслаждения.

Но крик, эхом отозвавшийся в ночи, не был криком экстаза.

При звуке крика — впоследствии они так и не пришли к единому мнению, два голоса кричали или только один — инспектор Брэдли прекратил выслушивать разгневанные протесты горничной и, оттолкнув ее, ворвался в дом.

— Наверх! Бегом!

Но приказ оказался лишним. Доктор Магнус уже пронесся мимо него и бросился вверх по лестнице.

— Думаю, это на следующем этаже! Проверьте все комнаты!

Позже он проклинал себя за то, что не оставил человека у двери, ибо к тому времени, как способность мыслить рационально вернулась к инспектору, в доме не осталось и следа слуг.

В спальне хозяйки в конце коридора третьего этажа, за пологом широкой кровати, они обнаружили два тела. Одно принадлежало только что убитой девушке: оно купалось в крови, вытекшей из разорванного горла, — возможно, крови было слишком много для одного тела. Другое представляло собой иссохшую мумию, мертвую уже очень много лет. Руки и ноги погибшей девушки непристойно обнимали рассыпающийся труп, лежащий на ней, а ее зубы в предсмертном спазме сомкнулись на горле древней покойницы. На глазах задохнувшихся от ужаса людей мумия развалилась клочьями волос и кусками ломкой кожи.

Сержант Уортон отвернулся, и его вырвало на пол.

— Я должен принести вам искренние извинения, доктор Магнус, — мрачно произнес инспектор Брэдли. — Вы были правы. Ритуальное убийство бандой больных дегенератов. Сержант! Прекратите немедленно и предоставьте мне полную информацию на Бет Гаррингтон. И тащите сюда каждого, кого найдете здесь. Пошевеливайтесь!

— Если бы я только вовремя понял, — пробормотал доктор Магнус. Кажется, он находился на грани обморока.

— Нет, это я должен был раньше прислушаться к вам! — рявкнул Брэдли. — Мы могли успеть предотвратить это. Эти дьяволы, должно быть, смылись через какой-нибудь черный ход, когда услышали, что мы ворвались. Признаюсь, я напортачил.

— Видите ли, она была вампиром, — сказал доктор Магнус пустым голосом, пытаясь объяснить. — Вампир теряет душу, когда становится немертвым существом. Но душа бессмертна; она живет, даже когда ее предыдущая инкарнация превратилась в бездушного демона. Душа Элизабет Бересфорд жила, пока Элизабет Бересфорд не отыскала ее реинкарнацию в Лизетт Сэйриг. Понимаете? Элизабет Бересфорд встретилась с собственной реинкарнацией, что повлекло разрушение их обеих.

Инспектор Брэдли слушал вполуха.

— Доктор Магнус, вы сделали все, что могли. Думаю, вам лучше спуститься в машину с сержантом Уортоном и отдохнуть до прибытия «скорой».

— Но вы же видите, что я прав! Должны видеть! — взмолился доктор Магнус. Безумие плясало в его глазах. — Если душа бессмертна, то для нее время не имеет значения. Элизабет Бересфорд преследовала саму себя.

Бэзил Коппер

Доктор Портос

Перевод: К. Тверьянович


Бэзил Коппер, журналист и бывший редактор мелкой газеты, целиком посвятил себя писательской деятельности в 1970 году.
Первое его произведение в жанре хоррор под названием «Паук» («The Spider») было опубликовано в 1964 году в «Пятой панораме ужасов» («Fifth Pan Book of Horror Stories»), и с тех пор его рассказы стали печататься в многочисленных антологиях и с успехом читались на радио. Из них были составлены сборники «Еще не в сумерках» («Not After Nightfall»), «Явление демонов» («Неrе Be Daemons»), «У изголовья зла» («From Evil\'s Pulow»), «Дальнейшее — тьма» («And Afterward the Dark»), «Голос рока» («Voices of Doom»), «Под эхо шагов» («When Footsteps Echo»), «Ночные шепоты» («Whispers in the Night») и, наконец, сборник «Холодная длань у меня на плече» («Cold Hand on My Shoulder»), недавно опубликованный издательством Sarob Press.
Кроме того, перу Коппера принадлежат два документальных исследования, посвященных легендам о вампирах и оборотнях, а также романы «Огромное белое пространство» («The Great White Space»), «Проклятие насмешников» («The Curse of the Fleers»), «Некрополь» («Necropolis»), «Черная смерть» («The Black Death») и «Волчий дом» («The House of the Wolf»), вышедший вторым изданием к двадцатипятилетнему юбилею в 2003 году, в издательстве Sarob Press. Помимо этого Коппер написал более пятидесяти захватывающих триллеров о частном детективе из Лос-Анджелеса Майке Фарадее и продолжение приключений Солара Понса, детектива а-ля Шерлок Холмс, созданного Августом Дерлетом. Этому герою посвящены несколько сборников рассказов и роман «Коготь дьявола» («The Devil\'s Claw»), написанный в 1980 году, но вышедший в свет лишь недавно.
«Доктор Портос» («Doctor Porthos») — это обычная история о вампире, но с совершенно неожиданной развязкой. В 1970-х годах рассказ был куплен студией «Universal» для сериала Рода Стерлинга, однако в отличие от «Камеры обскура» («Camera Obscura»), другого рассказа Коппера, «Доктор Портос» так и не воплотился в кинематографической форме.


I

Нервное истощение, так сказал врач. А ведь Анджелина никогда в жизни не болела. Нервное истощение, видите ли!.. Нет, тут что-то посерьезнее. Возможно, стоило бы даже обратиться к специалисту. Но мы забрались в такую глушь, и местные жители так лестно отзываются о докторе Портосе. И зачем только мы вообще переехали в этот дом? Прежде Анджелина чувствовала себя превосходно. Невозможно представить, что моя жена могла так измениться всего лишь за пару месяцев.

В городе она была весела, жизнь в ней так и кипела; теперь же, глядя на нее, я с трудом сдерживаю волнение. Бледные впалые щеки, тусклые усталые глаза — ей всего двадцать пять, а красота ее уже увяла. Быть может, все дело в этом доме, в его обстановке, в воздухе, которым мы дышим? Да нет, едва ли это возможно. Иначе почему все старания доктора Портоса ни к чему не приводят?

Перемен к лучшему пока не заметно, несмотря на все его искусство. Если бы не завещание моего дяди, мы ни за что сюда не приехали бы.

Пусть друзья говорят, что я скряга, пусть люди думают, что им угодно, но правда в другом: мне просто нужны были деньги. Я и сам не слишком крепок здоровьем, а работа в семейной фирме (нашей семье принадлежит весьма уважаемая бухгалтерская контора) убедила меня в том, что образ жизни надо менять. Но я не мог позволить себе оставить службу, как вдруг благодаря дядиному завещанию, условия которого изложил мне наш семейный адвокат, решение пришло само собой.

Ежегодная рента — прямо сказать, весьма значительная рента, — но при условии, что я вместе с супругой проживу в доме этого почтенного джентльмена не менее пяти лет, начиная с того дня, как завещание вступит в силу. Я долго колебался: мы с женой оба любим город, а поместье дяди расположено в глуши, где люди живут просто и скучно. Как я понял со слов адвоката, в дядином доме не было даже газового освещения. Летом это не так важно, но вот долгие зимние месяцы будет невесело коротать при мерцающем свете свечей и тусклом блеске масляных ламп, едва оживляющих сумрак этого старинного уединенного жилища.

Мы с Анджелиной все обсудили, и вот, как-то на выходных, я поехал осмотреть поместье. Еще из города я отправил телеграмму, чтобы известить управляющего о своем приезде, и после долгой поездки в промерзшем поезде, занявшей большую часть дня, я прибыл на станцию, где меня ждал запряженный экипаж. Следующий этап моего странствия занял часа четыре. Когда я наконец понял, в какую даль и глушь мой дядюшка забрался, чтобы обрести себе достойное жилище, меня охватило смятение.

Ночь была темна, но луна порою сбрасывала свою облачную вуаль, высвечивая призрачные очертания валунов, холмов и деревьев. Экипаж качался и подпрыгивал на разбитой дороге, которую прорезали глубокие колеи, продавленные за многие месяцы колесами тех повозок, что изредка здесь проезжали. Перед моим отъездом адвокат телеграфировал своему старинному приятелю, доктору Портосу, любезности которого я теперь был обязан всеми удобствами своего путешествия. Доктор обещал, что встретит меня в деревне неподалеку от поместья.

И в самом деле, как только наша повозка со скрипом вкатилась в ворота деревянного постоялого двора, доктор тут же выступил нам навстречу из тени огромного балкона. Он оказался худощавым высоким мужчиной; пенсне с квадратными стеклами плотно сидело на его тонком носу; на нем был широкий плащ, какие носят конюхи, а зеленый цилиндр, щеголевато сдвинутый набок, придавал ему вид несколько залихватский. Он шумно приветствовал меня, и все же было в этом человеке что-то отталкивающее.

Я не смог бы сказать, что именно мне не понравилось. Как-то не так он держал себя, да и рука его была такой холодной и по-рыбьи влажной, что от рукопожатия меня передернуло. Кроме того, его взгляды поверх очков приводили меня в замешательство — взгляды туманно-серых глаз, словно приковывающие к месту и пронзающие насквозь. К своему великому разочарованию, я выяснил, что путь мой еще не окончен. Доктор объявил мне, что до поместья еще нужно доехать, так что ночь придется провести на постоялом дворе. Однако раздражение, которое вызвала во мне эта новость, вскоре улетучилось возле пылающего очага, за хорошей едой, которой доктор меня усиленно потчевал. Проезжающих в это время года обычно немного, и в просторной столовой, обшитой дубом, мы обедали вдвоем.

Несмотря на то что я не видел моего почтенного родственника уже много лет, мне все же хотелось знать, что это был за человек. Доктор Портос состоял при нем личным врачом, и я воспользовался случаем, чтобы его порасспросить.

— Барон был большим человеком в наших краях, — сообщил мне Портос.

Это было сказано столь добродушно, что я осмелился задать вопрос, ответ на который мне хотелось услышать больше всего.

— От чего умер мой дядя? — спросил я.

Бокал доктора время от времени вспыхивал отблесками огня, подобно мерцающему рубину, и вдруг озарил его лицо янтарным светом.

— Малокровие, — спокойно ответил Портос. — Кстати сказать, этот роковой недуг — проклятие всех его предков по отцовской линии.

Эти слова заставили меня задуматься. Возникал новый вопрос:

— Как вы думаете, почему он назначил наследником именно меня?

Доктор Портос ответил мне ясно и напрямик, без малейших колебаний.

— Вы принадлежите к другой ветви рода, — объяснил он. — Свежая кровь, знаете ли. Для барона это имело чрезвычайное значение. Он хотел, чтобы его древний род не прерывался. — Тут Портос резко встал, предупредив тем самым мои дальнейшие расспросы. — Именно так сказал сам барон, лежа на смертном одре. А теперь надо отдохнуть: завтра нам предстоит проделать значительный путь.

II

Мои теперешние несчастья заставили меня вспомнить слова доктора Портоса: «Кровь, свежая кровь…» Может ли это иметь какое-то отношение к мрачным преданиям, которые местные жители рассказывают о дядином доме? В таких условиях просто не знаешь, о чем и думать. Осмотр дома, проведенный мною вместе с доктором Порто-сом, оправдал мои худшие опасения: покосившиеся двери и оконные переплеты, осыпающиеся карнизы, стенная обшивка изъедена червями. Всей прислуги — одна супружеская пара, оба средних лет: именно они присматривали за домом с тех пор, как умер барон. Местные жители, по словам Портоса, — народ угрюмый и недружелюбный. В самом деле, когда наша повозка прогромыхала мимо небольшой деревушки, находящейся примерно в миле от дядиного дома, все двери и окна в ней были плотно закрыты, и мы не встретили ни одной живой души. Издалека дом пленяет какой-то готической красотой. Он не очень стар: большая его часть была заново отстроена на руинах огромного древнего здания, погибшего в огне. По прихоти владельца, при котором проводилась реставрация, — не знаю, был ли то мой дядя или кто-нибудь из его предшественников, — дом украсился всевозможными башенками, подъемным мостом с зубчатыми наблюдательными вышками и был окружен рвом. Когда мы вышли из особняка, чтобы осмотреть поместье, эхо наших шагов скорбно стенало, разносясь по всему этому великолепию.

Внезапно я увидел мраморные статуи и изъеденные временем обелиски, покосившиеся и словно сбившиеся в кучу. Казалось, это мертвецы, не нашедшие покоя, вырвались из-под земли и перелезли через древнюю, мхом поросшую стену, преграждающую вход во внутренний двор.

Доктор Портос язвительно усмехнулся.

— Старое семейное кладбище, — пояснил он. — Здесь покоится и ваш дядюшка. Он сказал мне, что хотел бы лежать возле своего дома.

III

Ну что ж, дело сделано. Не прошло и двух месяцев с моего первого визита, как мы уже переехали, и тут-то произошла та глубокая и печальная перемена, о которой я сообщил выше. Не только сама атмосфера дома — а ведь казалось, что даже камни здесь злобно перешептываются, — но и его окрестности, темные, словно застывшие деревья, все, вплоть до мебели, будто дышало враждой к привычной нам жизни — к той жизни, которая по-прежнему остается уделом счастливчиков, населяющих города.

В сумерки изо рва поднимается ядовитый туман, и у меня возникает такое чувство, будто между нами и внешним миром вырастает еще одна стена. Присутствие горничной, которую Анджелина привезла с собой из города, и слуги, которого мой отец нанял еще до моего рождения, не в состоянии развеять мрачные чары этого места. Кажется, даже упрямый здравый смысл этих людей начинает слабеть под воздействием ядовитых миазмов, сочащихся из каменных пор дома. В последнее время это стало особенно заметно, и я теперь даже рад ежедневным визитам доктора Портоса, хотя и подозреваю в нем причину всех наших бед.

А начались они неделю спустя после нашего приезда. Тем утром Анджелина, спавшая подле меня на супружеском ложе, не проснулась в обычное время. Я тихонько потряс ее, чтобы разбудить, и мои крики, должно быть, услышала горничная. Потом я, видимо, лишился чувств, и когда пришел в себя, уже наступило утро. Постель была залита кровью; простыни и подушки у изголовья моей дорогой жены покрывали кровавые пятна. В пытливом взгляде Портоса блеснула сталь: таким я его еще не видел. Он дал Анджелине какое-то сильное снадобье, а потом обратился ко мне.

— Я не знаю, кто напал на вашу жену, — сказал он, — но зубы у этой твари острее, чем у собаки.

На шее у Анджелины он обнаружил две крошечные ранки, вполне, впрочем, соотносимые с количеством потерянной крови. А крови было столько, что даже мои собственные руки и белье были ею измазаны. Видимо, это зрелище и заставило меня издать такой нечеловеческий крик. Портос объявил, что этой ночью останется возле больной.

Когда некоторое время спустя я на цыпочках вошел в комнату, Анджелина все еще спала. Портос дал ей снотворного, которое посоветовал принять и мне в качестве успокоительного средства, но я отказался. Мне хотелось подежурить вместе с ним. У доктора возникла некая гипотеза насчет крыс или еще каких-то там ночных тварей, и он засел в библиотеке, изучая старые книги барона по естествознанию. Этот человек меня удивляет: ну что за тварь могла напасть на Анджелину в ее собственной спальне? Когда я ловлю загадочные взгляды Портоса, мои прежние опасения оживают и вдобавок к ним зарождаются новые.

IV

За следующие полмесяца произошло еще три нападения. Моя любимая слабеет прямо на глазах, хотя Портос съездил в ближайший городок за более сильными лекарствами и успокоительными средствами. Я испытываю все муки ада: никогда еще не переживал я таких темных времен. А Анджелина, несмотря ни на что, наотрез отказывается уезжать. Она говорит, что мы должны пройти через этот нелепый кошмар. В первую ночь нашего с Портосом дежурства мы оба заснули, а наутро обнаружили ту же картину, что и накануне. Значительная потеря крови, и повязка на шее сдвинута так, чтобы можно было добраться до ранок. Я не решаюсь даже вообразить себе ту тварь, которая способна проделать такое.

Эти события меня вымотали не на шутку, и на следующий вечер я уступил настояниям Портоса и принял снотворное. Несколько ночей подряд прошли спокойно, и Анджелина начала поправляться, но потом этот ужас снова повторился. В смятении я понял, что конца этому не будет.

Ясно, что Портосу доверять нельзя, и в то же время я не могу обвинить его перед своими домочадцами. Ведь мы отрезаны от внешнего мира, и малейшая ошибка может стать роковой.

В последний раз я почти что поймал его. Проснувшись на рассвете, я увидел Портоса: он растянулся на кровати, его длинный, темный силуэт сотрясала дрожь, а руки подбирались к горлу Анджелины. В полусне не разобрав, кто передо мной, я ударил его, и он обернулся. В полумраке комнаты глаза его светились. В руке он держал шприц, до половины наполненный кровью. Кажется, я выбил шприц из рук Портоса и раздавил каблуком.

У меня нет никаких сомнений в том, что я наконец поймал ту тварь, которая измучила нас, но где взять доказательства? Сейчас доктор Портос по-прежнему у нас. Спать я не решаюсь и постоянно отказываюсь от зелий, которые он пытается влить в меня. Скоро ли он доведет и меня до того же плачевного состояния, до которого довел Анджелину? Может ли человек оказаться в более страшном положении?

Я сижу и наблюдаю за Портосом, который искоса бросает на меня все те же пытливые взгляды. Его бесстрастное лицо как будто говорит о том, что он может позволить себе ждать и наблюдать и что его время настанет. Моя жена, мертвенно-бледная, в те редкие часы, когда приходит в сознание, сидит и со страхом смотрит на нас обоих. И все же я не могу довериться ей, ведь она решит, что я сошел с ума. Я стараюсь привести в порядок свои мысли, несущиеся вскачь. Боюсь, что в конце концов я лишусь рассудка. Ночи так длинны. Господи, помоги мне.

V

Кончено. Перелом наступил и миновал. Я поверг безумного демона, обратившего нас в рабство. Я поймал его с поличным. Портос скорчился от боли, когда мои руки сжали его горло. Я чуть не убил его, застав за этим подлым занятием, со сверкающим шприцем в руке. На сей раз ему удалось ускользнуть, сбежать от меня — но это не надолго. На мой крик мгновенно собрались слуги, и я дал им четкие указания, как поймать его. Теперь ему от меня не скрыться. Я меряю шагами коридоры этого изъеденного червями особняка, и когда мне удастся загнать врага в угол, я его убью. Анджелина будет жить! Собственными руками я совершу целительное убийство… Но сейчас мне надо отдохнуть. Уже опять светает. Присяду в кресло у колонны, отсюда хорошо виден весь зал. Сплю.

VI

Позже. Просыпаюсь от боли и холода. Я лежу на голой земле. По руке стекает что-то склизкое. Открываю глаза. Провожу рукой по губам. Рука становится алой. В глазах у меня проясняется. А вот и Анджелина. Она будто очень испугана и в то же время как-то по-особому печальна и спокойна. Она держит за руку доктора Портоса.

Он же навис надо мной, и лицо его в полумраке склепа, того, что возле нашего дома, кажется демоническим. Он взмахивает деревянным молотком, и нависшую над могилами тишину раздирают вопли. Боже милостивый, у меня в груди кол!

Пол Макоули

Прямоком в ад

Перевод: Елена Королева


Прежде чем полностью посвятить себя писательской деятельности, Пол Макоули занимался биологическими исследованиями и шесть лет читал лекции по ботанике в университете Сент-Эндрюс.
Он автор романов «Весь огромный мир» («Whole Wide World»), «Четыреста миллиардов звезд» («Four Hundred Billion Stars»), «Ангел Паскуале» («Pasquale\'s Angel»), «Земля эльфов» («Fairyland»), «Тайна бытия» («Secret of Life») и «Глаз тигра» («The Eye of the Tyger»), последний включает в себя новеллу «Доктор Кто» («Doctor Who»). Публика высоко оценила трилогию «Книга слияния» («The Book of Confluence»), в которую входят романы «Дитя реки» («Child of the River»), «Старина дней» («Ancients of Days») и «Звездная гробница» («Shrine of Stars»). Его последний роман, триллер «Белые дьяволы» («White Devils»), повествует о возможном будущем Африки, которая претерпела громадные изменения под воздействием вышедших из-под контроля биотехнологий. Издательством PS Publishing опубликован новый сборник рассказов автора «Машинки» («Little Machines»).
За свои романы и рассказы Пол Макоули неоднократно удостаивался премий и наград.
«Каждый раз, когда в детстве я заболевал и оказывался в постели, моя бабушка, которая жила в соседнем доме, приносила мне что-нибудь из своих подборок „Reader\'s Digest“, — вспоминает Пол Макоули. — Там я прочел статью о Распутине. Меня сильно впечатлило, сколько хлопот он доставил своим убийцам (убить его оказалось почти так же сложно, как какого-нибудь мультяшного героя), и спустя некоторое время впечатление обрело форму рассказа».
Прошло двадцать лет с тех пор, когда автор в последний раз видел группу «The Clash», но он по-прежнему полагает, что эта группа, из песен которой он позаимствовал название для символического рассказа, является одним из величайших рок-н-ролльных коллективов всех времен.


Из ревущей темноты начали вылетать бутылки. Одна, еще одна, и вот их уже слишком много, чтобы сосчитать. Бутылки были прекрасны в тот миг, когда лениво кувыркались в черном воздухе, словно отпавшие ступени множества ракет, и, сверкая и искрясь в свете прожекторов, устремлялись к нам.

И вот первая разбилась о сцену, в ярде от того места, где Вор вдруг тяжело осел в черной путанице своего плаща, громко сопя в допотопный микрофон из тех, что похожи на голову маленького робота. Осколки стекла разлетелись во все стороны, но Вор ушел слишком далеко, чтобы замечать, как падают бутылки, ударяясь со звоном перкуссии в помост с барабанной установкой Жабы, прыгая среди змеящихся по сцене проводов, разбиваясь вдребезги о колонки. Одна из них опрокинула прожектор «бэби», луч света упал на задранные вверх лица, еще одна бутылка скользнула по клавишам Дэви и улетела за кулисы. Замысловатые арпеджио Дэви прервались, когда он отшатнулся назад, но закольцованная подкладка продолжала звучать. Я увернулся от бутылки, не переставая играть тягучий циклический риф, на который мы перешли, когда Вор, пять долгих минут назад, вдруг принялся за свою фугу, — икру пронзила резкая боль в том месте, где кожаные штаны проткнул осколок стекла.

Толпа бурлила, ее рев походил на рев штормового океана, по воздуху неслись не только бутылки: пластиковые стаканы, трепещущие ранеными птицами программки, башмаки, костыль. Словно толпа в ярости разрывала себя на куски. Стакан с желтой маслянистой жидкостью выплеснулся мне под ноги, остро запахло мочой.

Кто-то проскочил мимо меня, это оказался Кощей, он пригнулся, когда я развернулся к нему вместе с гитарой, какой-то миг с улыбкой глядел прямо на меня, дреды торчали по сторонам бледного клинка его лица. Он выхватил из воздуха бутылку и метнул ее обратно, затем опустился на колени рядом с Вором и нежно обнял его.

Я уже бросил играть, Жаба тоже слез со своего помоста. Какой-то миг был слышен только звук сырого сиплого дыхания Вора, птичий щебет закольцованной клавишной подкладки и звон бьющегося стекла.

Толпа снова завопила, когда появились два охранника, огромные мужики в футболках и джинсах, они неуклюже приседали под шквалом воплей и летящих предметов, которые отскакивали от их загривков, потом подхватили Вора под руки и потащили за собой, цепляя подметками его башмаков за провода. Кощей затрусил сбоку, словно пес рядом с хозяином.

Дэви подошел к своему микрофону, с его черного плаща стекало пиво, невидяще сверкали стекла очков для сварки, и произнес в него:

— Идите все на хрен, спокойной ночи!

Я выдернул шнур из гитары и побежал.

Стокгольм, пятнадцатое сентября, 2001 год. Первая и последняя джига, сыгранная во время второго европейского турне «Жидкого телевидения».

Это был уже не первый раз, когда Вор начинал валять дурака. Еще до того, как Вор подпал под чары Кощея, он затевал подобные интеллектуальные игры, с самим собой, с толпой, с нами. Посреди песни отворачивался от микрофона, наблюдая, как мы выкручиваемся без него: руки сложены на груди, по лицу блуждает улыбочка. Выходил на сцену перед началом концерта и принимался читать страницу за страницей «Освобожденного Прометея» Шелли, игнорируя нетерпеливые выкрики публики. Полностью отдавался песне только для того, чтобы вдруг остановиться, начать новую, оборвать и ее, словно в поисках совершенного звучания. Повторял припев раз за разом, пока не срывал голос, потом обращал микрофон к зрителям, позволяя им заканчивать вместо него. Дэви и я, мы с этим мирились, потому что, хотя группу собирали мы, настоящей звездой был этот худосочный низкорослый двадцатилетний юнец, по возрасту годящийся мне в сыновья.

Я никогда не занимался ничем, кроме музыки. Семидесятые провел в совершенной дыре, в Камдене, жил в домишке сторожа при закрытой школе. В одной комнате со своей гитарой, парой бобинных магнитофонов, пластинками в картонных коробках и постелью, сделанной из двух тюфяков. Я был эдаким постхиппи, каждый день принимал ЛСД, питался батончиками «Марс» и выклянченными на рынке подгнившими фруктами. Получал пособие по безработице, иногда уезжал в Кент подработать на сборе яблок или хмеля. И все время играл, иногда мотался с каким-нибудь коллективом по местным пабам, но в основном делал что-нибудь свое, при помощи магнитофонов экспериментировал с наложением звука. В середине восьмидесятых я познакомился с Дэви, забросившим школу гением от электроники, чей лучший друг основал студию звукозаписи «XYZ». Дэви был долговязый, белобрысый и отличался ужасающей серьезностью, которая стала идеальным дополнением к моей беспорядочной бурной энергии. Мы делали музыку «транс» раньше, чем о ней кто-либо что-либо знал (и мы в том числе, мы-то считали, что играем под Фриппа и Ино). Мы продавали диджеям пластинки с миксами, чтобы заработать на жизнь, одна из записей даже стала хитом в местечковом чарте, главная тема в ней была вариацией на тему вступления ко Второму концерту Рахманинова. «XYZ» загнулась очень быстро, запуталась в бухгалтерских расчетах и прогорела, мы же с Дэви завели собственный лейбл, основали студию, где записывали свои опусы и еще сводили и пересводили записи для других. Мы стали известны в определенных кругах, но так и не добились широкой популярности, пока в один прекрасный день этот охламон, который ошивался у нас на студии, не вывалил на пульт стопку листов и заявил, что он только что написал двадцать песен и хватит нам уже стучать хреном по столу, пора делать из него звезду.

Это был Вор. Это было два года назад.

Он получил желаемое уже через полгода. А потом он познакомился с Кощеем, и вот теперь все шло псу под хвост.

Я даже не помню, когда Кощей возник на сцене. Кажется, во время нашего первого европейского турне, где-то между Берлином и Киевом. Вокруг Вора вечно вертелись какие-то люди, компания внутри компании, которой была наша группа. Мы с Дэви терпели это, но непрерывные попойки в сочетании с бронебойными наркотиками начали сказываться на творчестве Вора. Мы собирались выпустить второй хитовый альбом по возвращении с гастролей, а у Вора до сих пор не было новых песен.

— Они придут, — отвечал обычно Вор, когда Дэви начинал давить на него. — Они придут, когда я буду к ним готов. — А как-то раз заявил с застенчивой улыбкой, которая безотказно действовала на девчонок: — Они все время витают вокруг нас. Можно просто выхватывать их из воздуха, когда поймешь как.

Мое первое воспоминание о Кощее: он разговаривает с капитаном-пограничником. Две наших машины и три фургона выстроились вереницей на крутой горной дороге, над ними нависают растущие на склоне сосны, по бокам от пропускного пункта железобетонные постройки; все стоят на дороге, дрожат от пронизывающего ветра и вспоминают, чего незаконного насовали между пожитками, глядя на очень молодых и очень встревоженных солдат с автоматами, которые ходят взад-вперед. И этот высокий человек в шубе со спадающими на спину сальными дредами отводит капитана в сторонку и говорит с ним тихим увещевающим голосом. Кощей говорил с капитаном минуты две, затем он подошел к нашему менеджеру, стоявшему рядом с Дэви и мной, и сказал, что все в порядке, мы можем ехать, ничего платить не надо, никакого досмотра.

— Я очень давно знаком с семьей этого капитана, — сказал Кощей. Улыбка промелькнула по его лицу, быстрая и тонкая, как кинжал убийцы.

Он смотрелся тогда лет на сорок. Временами он казался раза в два старше, а иногда выглядел младшим братом Вора. Он был еще выше, чем Дэви, худосочный, но невероятно сильный, кожа у него походила на бумагу, очень белая и с грубой текстурой, глаза голубые с тонкими красными нитями прожилок, нос крючком. Хотя он поливался одеколоном, это не забивало его природного запаха, запаха прогорклого масла, застоявшейся тины, сырого мяса. Я ощутил тогда этот запах в чистом горном воздухе.

После случая на границе я начал замечать, что Кощей постоянно вьется рядом с Вором. Он сидел в гримерной Вора перед выступлениями, ждал в тени за кулисами, утаскивал его куда-то, пока отзвук последнего аккорда еще висел в воздухе, стоял рядом с ним на вечеринках, наклонялся, что-то нашептывая нашему вокалисту на ухо, или показывал фокусы для развлечения Вора и его поклонников. Карточные фокусы, чтение мыслей — у Кощея это здорово получалось, а еще глотание камней и электрических лампочек: он с хрустом разгрызал стекло и показывал всем осколки на высунутом красном языке, прежде чем проглотить их.

Вор выглядел хуже некуда. Он мешал кокс с таблетками и, как мне кажется, экспериментировал с героином. И еще он сильно надирался: бутылка «Джек Дэниелз» в день, не считая того, что он отхлебывал из стаканов соседей. Мы купили в Албании ящик яблочного бренди, так Вор приговорил его за неделю. На сцене он по-прежнему входил в раж, снедаемый мессианской лихорадкой.

Вне сцены он казался выдохшимся и изможденным и частенько засыпал где-нибудь в углу, а Кощей накрывал его своей шубой и нежно массировал ему запястья.

Ближе к концу турне я узнал от Нормального Нормана, одного из поклонников Вора, что тот завязал с кокаином и героином и подсел на какую-то дрянь, которую готовит для него Кощей.

— Такая густая с мерзким запахом, похожа на прокисший йогурт. Вор говорит, эта штука переносит его в разные удивительные места, — сказал Нормальный Норман, поправляя указательным пальцем очки с толстыми стеклами, — но я не знаю какие, потому что Кощей дает ее только Вору.

Что бы это ни было, оно не избавило Вора от пристрастия к выпивке, он по-прежнему выглядел ужасно. У него высыпали прыщи, под глазами вечно лежали чернильные круги, которые он замазывал гримом перед выходом на сцену. И еще его часто рвало, потому что ел он всякую дрянь, но он наотрез отказывался от любой медицинской помощи, упрямо повторяя, что о нем позаботится Кощей.

Как-то раз в Бухаресте один из поклонников зашел в туалет за сценой и увидел Вора, стоящего перед Кощеем на коленях, Кощей мочился ему в рот.

— Мне от этого как-то не по себе, — признался Дэви, пересказав мне эту историю.

— О вкусах не спорят, — сказал я, хотя мне это тоже не понравилось.

— Если бы хоть секс, я бы так не расстраивался, — продолжал Дэви.

— Может, это он и есть. Какое-нибудь там садомазо.

— Это гораздо хуже, — сказал Дэви.

Я пожал плечами. Пусть Дэви был царь и бог над всеми электрическими штуковинами и с микшерским пультом управлялся деликатно, но решительно, он ничего не смыслил в людских пороках. Хотя на этот раз он был прав.

Кощей так и не отставал от нас, когда мы вернулись с гастролей и прямиком отправились в студию, понятия не имея, что собираемся делать. Нас это не слишком беспокоило, мы с Дэви столько лет работали вместе, у нас скопилась куча материала. Но пока мы пытались развить пару главных тем, что-то придумывая, добавляя то, убирая это, Вор либо вырубался где-нибудь на кушетке рядом с Кощеем, либо вообще не являлся. Мы потратили две недели студийного времени, спустили почти сто тысяч фунтов, но так и не добились ни единой строчки, ни единой мелодии от Вора, и вот тогда мы пришли к нему домой и велели взять себя в руки и приготовиться к серьезному разговору, а Вор таращился на нас с сонным недоумением.

Мы находились в похожей на пещеру спальне хозяина. Вор распростерся под балдахином кровати восемнадцатого века, которую он купил, поскольку на ней якобы спал Моцарт. Вор был обнажен до пояса, и на его худом белом теле виднелись свежие царапины и шрамы от заживших сигаретных ожогов. Кто-то спал под тяжелым покрывалом из красного бархата, свернувшись так, что виднелась только шапка светлых немытых волос. Перед зеркалами горели свечи, на столике у кровати стоял стакан, до половины налитый густой белой жидкостью, на туркменском ковре громоздилась гора грязных тарелок.

— Он в состоянии сделать то, что вам нужно, — заявил Кощей, когда мы выговорились. — И даже больше. Вы поразитесь тому, что он может.

— Это наше дело, — резко оборвал Дэви. Вид бесчувственного тела Вора вывел его из себя. — Ты сюда не лезь.

— Этот парень — мое дело, — сказал Кощей. — Я не могу в него не лезть.

— Да пошел ты!.. — бросил Дэви и попытался схватить Кощея за руку.

Было три часа ночи. Воздух спертый и дурманящий, у меня раскалывалась голова от переизбытка наркотиков, никотина и кофе, так что, возможно, мне только показалось, будто рука Дэви просто прошла сквозь рукав меховой шубы Кощея. Может быть, он не рассчитал замах, может быть, Кощей увернулся. Так я подумал тогда.

Дэви выругался и затряс рукой, словно обжегся. Вор захихикал и сказал:

— Он со мной. Он мне нужен. Не лезьте к нему.

— Тебе пора приниматься за работу, — заявил Дэви.

— Я не знаю, готов ли я идти этим путем.

— Ты готов, — заверил Кощей.

Дэви пропустил их диалог мимо ушей и обратился к Вору:

— И как насчет того, чтобы просто вылавливать песни из воздуха?

Вор ответил спокойно:

— Та фигня, которую я делал до сих пор, не просто плоха. Она тривиальна. Она ничто. Я хочу зайти глубже. Я знаю, что могу зайти глубже, но там страшно. Более чем страшно.

— В тебе это есть, ты способен на великие вещи, Клинт, — сказал Кощей.

Клинт было настоящее имя Вора, Клинт Келли. Наполовину ирландец, он вырос странным и дерганым в каменном мешке Хакни, наивный гений, взявший себе псевдоним из какого-то старого фантастического романа.

Вор посмотрел на меня, посмотрел на Дэви.

— Вы не знаете, о чем простите. Дайте мне время, — попросил он.

— Мы обязаны выпустить альбом до сентября, — сказал Дэви. — Тогда начинаются очередные гастроли, а у нас до сих пор нет даже сингла.

— Может, тебе уехать на недельку отдохнуть. Погреться где-нибудь на солнышке вдали от суеты. А потом вернешься, и мы начнем, — предложил я.

Вор засмеялся.

— Ты не понимаешь. Речь идет не о контракте. Не обо всей этой рок-н-ролльной чепухе. Главное здесь, — произнес он, прижимая ладони к глазам. — Вот тут. Я хочу зайти дальше, чем заходил кто-либо до меня. Я уже на самом краю. Я это чую. Но никак не могу оттолкнуться.

— Но ты ведь хочешь. Я знаю, что хочешь, — вмешался Кощей.

Вор поглядел на Кощея, между ними что-то пронеслось.

— Да. Да. Очень хочу. Но я так боюсь, — сказал он.

— Я буду с тобой, — пообещал Кощей с такой нежностью и таким вожделением, что меня передернуло.

Дэви снял очки, потер глаза и спросил:

— Означает ли это, что мы готовы приступить к работе? Кощей поднялся, очень высокий и очень худой в своей спадающей до самого пола шубе. Кажется, глаза его налились кровью.

— Теперь уходите. Он не нуждается в вас. Я помогу ему. Мы дадим вам то, что вы хотите.

Вор отнял ладони от глаз и посмотрел на Кощея, и первый раз он вроде бы по-настоящему испугался своего странного друга.

Вор исчез на пять дней. Он не приходил в студию, его не было дома. Он пропал. Дэви был готов бросить все, уверенный, что Вор сбежал, когда парень вдруг явился и выложил на пульт DAT-кассету и папку, набитую бумагами. Первый раз за долгие месяцы он был бодрый, очень собранный и очень серьезный, стоял у нас над душой, пока мы с Дэви читали тексты песен и слушали наброски вокальных партий, которые он наложил поверх основного клавишного аккомпанемента. «Вкуси мяса». «Изрыгни меня в пламя». «Гнездо соли». «Разговор с призраком». Вы знаете все эти песни.

— Мне нужен тяжелый ритм, — заявил Вор. — Что-то очень основательное, как сердцебиение самого мира.

Мы принялись за работу. Вор вошел в раж, он ревел и выл свои из ряда вон выходящие стихи в любимый допотопный микрофон, словно студия была сценой, перед которой собралась миллионная аудитория. Он почти не ел, пил только какой-то чай, приготовленный Кощеем из пахучей коры, при этом совершенно замучил нас, снова и снова прослушивая сведенные треки, въедливо выискивая недостатки, предлагая нам добавить барабанов или клавиш, подложить гитару, оркестр или амбиентные звуки. Мы сделали сорок вариантов основной темы для «Короля не-литературы» и столько раз переписывали «Неотвратимый, как рак», что Дэви сбился со счету.

А Кощей все время был рядом, глядел на Вора с вожделеющей нежностью, словно этот парень был для него глубже самого проникновенного звука.

Я промчался через лабиринт закулисного хлама прямо к лимузину. Гитара была со мной, гриф ударял в крышу салона каждый раз, когда лимузин наезжал на выбоину в асфальте. Я ворвался в отель, не прошло и десяти минут, и кинулся на этаж, где располагались наши «люксы». Дэви уже был здесь, прихлебывал из бутылки «Бекс» и метался взад и вперед перед номером Вора, останавливаясь через каждые три-четыре шага, чтобы ударить ладонью по двери. Он, как и я, был в длинном черном плаще, накинутом поверх кожаной куртки, кожаных штанах, серебристых сапогах, волосы выкрашены в белый цвет. Это был наш запатентованный прикид космических ковбоев.

Дэви увидел меня, заколотил по двери и заорал:

— Выходи, ты, говнюк!

— А он там?

— Он там.

— А…

— Он тоже там, этот кусок дерьма. Господи, на этот раз он втянул Вора во что-то по-настоящему скверное.

— Вору не нужен кто-то еще, чтобы вляпаться в говно. Дэви уставился на меня. Он до сих пор был разгорячен концертом, волосы мокрые от пота, глаза широко раскрыты, пристальный взгляд. Он сказал:

— Вор побывал на другой планете, старик. Он даже говорить не может.

Рой Менторн, наш менеджер, вышел из смежного «люкса», в котором жил я. Он был без пиджака, узел на галстуке ослаблен. При виде нас он сказал:

— Организатор турне собирается вчинить нам иск. — Возможно, он сказал бы больше, но тут зазвонил его сотовый телефон и он ушел обратно в номер.

Дэви допил пиво и заколотил в дверь Вора донышком бутылки.

Я высказал то, что занозой засело у меня в мозгу:

— Ты видел, как Кощей вышел на сцену?

— Я видел.

— Он поймал бутылку и бросил ее обратно.

— Мне плевать, ангел ли он хранитель Вора, его любовник или его гребаная муза. Он должен исчезнуть.

— Точно.

Наши взгляды встретились. Мы оба знали: мы сделаем все возможное, чтобы избавиться от Кощея.

— Я позвоню менеджеру отеля, — сказал я.

— Пусть позвонит Рой. Мы ему за это платим.

Рой Менторн позвонил и сообщил нам, что менеджер подойдет через десять минут, а сам убрался в спальню развлекаться со своим сотовым телефоном. Мы с Дэви метались взад и вперед, совершая опустошительные набеги на бар. Жаба ввалился в номер с двумя девицами, прихватил пару бутылок своей любимой польской водки «Терминатор», наполовину кислота, наполовину ракетное топливо, и свалил. У Жабы докторская степень по астрономии, нездоровое пристрастие к коксу и зарплата, как и у Роя Менторна. Мы походили на коллектив конца двадцатых годов. В самом начале Вор тоже был у нас сессионным музыкантом, но когда пошли проценты с продаж, гонорар как-то потерял свою значимость.

— Помнишь те первые песни, — начал Дэви.

— Написанные карандашами.

— Ага, все разных цветов.

— На газетной бумаге.

— Они до сих пор где-то лежат.

— Он сказал, это была единственная бумага, которую ему удалось найти.

— Наверное, они стоят теперь целое состояние, — сказал Дэви. Он скинул свой залитый пивом балахон и бросил его на диван. — Господи, как все это достало.

— Угу. У меня такое чувство, будто я выбрасывал из окна телевизор.

Дэви поглядел на меня. Пот размыл белый грим у него на лбу, оставив волнистые линии, похожие на следы прибоя на песке.

— Ты так и не врубился, к чему я клоню? — спросил он.

Я приканчивал третье или четвертое пиво.

— Именно это я и имел в виду под телевизором. Если бы внизу был бассейн, я бы его выкинул, — ответил я.

Дэви в самом деле подошел к окну, раздвинул занавески и посмотрел вниз.

— Стоянка, — сообщил он. — Только мы все равно не сможем открыть окна.

Я сказал:

— Он был такой славный парнишка. С приветом, но не псих.

— Думаешь сейчас он уже того? В смысле, псих?

— Не знаю. Возможно. Эта дрянь, которой его пичкает Кощей…

— Говнюк и мне предложил как-то раз, — признался Дэви.

— И ты попробовал? — живо заинтересовался я.

— Черт, нет, конечно! Это ты у нас лопаешь наркотики.

— Вот потому он и предложил это тебе.

— Возможно. Он делает эту штуку сам. Варит какие-то корешки, пережевывает их и оставляет бродить.

— Пережевывает?!

— Он сказал мне, что слюна способствует ферментации.

— Какое-то русское масато, — заметил я.

— Масато?

— Амазонские индейцы делают такую штуку из вареной маниоки.

— А я и не знал, что он русский.

— Кем бы он ни был, мне кажется, он что-то вроде шамана. Помнишь тот случай, когда он мочился Вору в рот? Я потом прочитал, что сибирские шаманы могут летать с помощью неких летучих грибов, и тот, кто пьет их мочу, тоже обретает способность летать. Их тела фильтруют наркотик, и он выходит с мочой.

Дэви пропустил все это мимо ушей и поинтересовался:

— Как думаешь, во сколько нам обойдется избавиться от него?

— Не дороже, чем отказаться от дальнейших гастролей, наверное, Рой должен знать.

— Дело того стоит.

Менеджер отеля пришел с двумя охранниками и настоял на том, что он отопрет номер Вора сам. Дэви протолкнулся внутрь, я вошел вслед за ним. В комнате было очень темно, разило потом и благовониями. Единственным источником света была лампа, накрытая шарфом с черепом и костями, из-под двери ванной комнаты пробивалось серебристое свечение.

Вор лежал на диване под кучей шуб, голый и весь в поту. Глаза закатились, видны только белки, но дышал он ровно. Его лицо давно лишилось детской пухлости, и кожа была бескровная, похожая на пергамент: череп с костями от Диора. На полу стоял стакан, наполовину налитый густой молочно-белой жидкостью. Дэви поднял его двумя пальцами, понюхал, поморщился. Мы оба знали, что это такое и что нам нужно делать. Рой все еще любезничал с менеджером, а мы заперли дверь и двинулись в ванную.

Кощей валялся в огромной ванне в форме ракушки, его дреды плавали среди радужных пузырей. Лавандовый аромат пены не особенно помогал заглушить мощный запах его тела. Он смотрел портативный телевизор, подключенный через удлинитель и настроенный на CNN.

Дэви захлопнул дверь, привалился к ней и спросил:

— А где остальные?

— Остальные?

— Близнецы. Нормальный Норман. Остальные… люди Вора.

— Я отослал их. Они отправились по домам или туда, откуда явились. Это мне безразлично.

— Значит, теперь только ты и он, — сказал Дэви. — И ему тепло и уютно под твоими шубами.

Кощей ничего не ответил, его узкое лицо по-прежнему было обращено к экрану. Дэви продолжал:

— Мы хотим знать, что произошло сегодня вечером.

— Мальчик отдыхает. Когда он проснется, спросите у него.

— Он витал где-то в небесах, — сказал Дэви. — Он не взял ни ноты. Только провыл две песни подряд, а потом свалился.

Кощей улыбнулся.

— Мы хотим, чтобы ты ушел, — сказал я.

— Я сделал его тем, кем он стал, — заявил Кощей. — Вам это известно. Еще вы должны понимать, что вам придется мириться с моим присутствием.

— Хватит уже, — сказал я.

— А по моему мнению, не хватит. Мы едва начали.

— Ты его убиваешь этой отравой, — сказал Дэви.

— Вы получаете то, что хотите, и он пока еще жив. Дэви начал толкать речь об адвокатах, о содержании под стражей, о незаконном въезде в страну.

— Мы отправим Вора на лечение, — сказал он. — Мы найдем способ освободить его от тебя.

— Я так не думаю.

— Прекрати пялиться в этот сраный ящик и смотри на меня!

— Вряд ли тебе это понравится.

Дэви оттолкнулся от двери и потянулся за пультом, который лежал на краю ванны, но Кощей схватил его первым, мгновение подержал в воздухе, прежде чем уронить в мыльные пузыри и улыбнуться нам.

— Твою мать! — выкрикнул Дэви и сбросил телевизор в ванну.

Ванную комнату осветила голубая вспышка, заполнив собой весь мой разум. Свет вырубился. Где-то завыла пожарная сирена, миг спустя один из охранников вломился в дверь, луч света от его фонарика бешено заметался по белым плиткам пола и столбу дыма, стоящему над наполненной пеной ванной. Кощей исчез. Вор тоже.

— Они дома, — сообщил Дэви.

Это было двумя неделями позже. Вор поместил объявление в «NME» и «Роллинг Стоун», одинокую строчку мелким белым шрифтом в центре абсолютно черной страницы, сообщавшую о кончине «Жидкого телевидения». Мы с Дэви из-за этого ужасно поругались, Дэви хотел предъявить иск по поводу расторжения контракта, я же предпочитал оставить все как есть. Я был в Лондоне, у себя дома. Звонок Дэви разбудил меня после обеда.

— Я знаю. Все кончено, Дэви, — сказал я ему.

— Нет. Никоим образом не кончено. Наш альбом в пяти странах держится на первом месте. У нас клип крутится на MTV.

— Мне до сих пор неловко за этот клип.

— Он нас спас, старик.

Я знал, что Вор не захочет, да и не сможет вынести видеосъемки, поэтому исподтишка снимал его за работой в студии с помощью пары дешевых веб-камер. Режиссер нашего клипа, только что получивший награду за рекламный ролик какого-то бельгийского пива, с помощью компьютера наложил отснятое лицо Вора на лицо куклы, похожей на Пиноккио.

— Мне необходима твоя способность предугадывать. Мне нужна твоя помощь, чтобы вырвать его из лап этой твари, — настаивал Дэви.

— Ты пытался убить Кощея. Если он захочет, то сможет выдвинуть обвинение.

— Он не станет этого делать по той же самой причине, по которой Полковник Том не позволял Элвису гастролировать за пределами Штатов. Его не должно было там быть.

Из моего пентхауса был виден Тауэрский мост. Я поглядел на коричневые воды Темзы двадцатью этажами ниже и проговорил в трубку:

— Наш альбом на первом месте. Две недели наш сингл возглавлял хит-парады, прежде чем нас не потеснил тот «бойз-бэнд». Мы неплохо потрудились. Нам нужно забыть обо всем. Идти дальше.

— Тогда зачем же ты за ним следишь?

— Не хочу, чтобы Вор пострадал, — ответил я. Что было равнозначно признанию.

— Я тоже не хочу. А он погибнет, если мы не избавимся от Кощея. Так что же нам делать?

— Я сегодня встречаюсь с Жабой. Пойдешь со мной?

— Какой прок от Жабы?

— Он участвовал в первом проекте Вора. И часто бывает в доме.

Дэви засмеялся:

— Ты не перестаешь меня изумлять, старик. Где и когда?

Мы встретились в ресторане в Челси-Харбор. Дэви устроил Жабе допрос с пристрастием, и Жаба ответил на все вопросы в присущей ему дружелюбной манере. Он рассказал, что жизнь в доме похожа на съемки какого-нибудь «Перформанса» в постановке Элистера Кроули, близнецы живут на нижнем этаже и никогда не поднимаются наверх, Нормальный Норман как-то попробовал белого зелья, у него случился припадок, а потом он исчез.

— Народ все время входит и выходит, ведутся разговоры о некоем загадочном большом проекте, а Вор лежит на кровати. Наркота заканчивается. Он покупает еще.

— И Кощей при нем, — вставил Дэви.

Пока мы с Жабой ели бифштексы, он приканчивал бутылку «Шабли».

— Он приходит и уходит, — сказал Жаба. — Мне кажется, он получил от Вора все, что хотел.

— И что же он получил? — полюбопытствовал я. Жаба пожал плечами: