— Паша? Не какой-нибудь Павел ибн Хоттаб или как там его, а по-семейному так — просто сосед Паша.
— Фу! Ревнуешь? Леонидов, не верю! Все очень просто. Мы с Пашкой в одной школе учились, он твой ровесник, а наши отцы вместе на заводе работали, в одном цеху, вот и получили дачные участки рядом.
— Значит, Пашка?
— Ну да. И не надо на меня так подозрительно смотреть! Он знаешь какой красавец? Зачем ему старая женщина, да еще и беременная?
— Ну спасибо, утешила, дорогая моя старушка. Красавец сосед по имени просто Пашка в непосредственной близости от моего сокровища, с которым еще и в одной школе учились. Знакомиться не надо. Ох, Шуренок, я тут у вас порядок наведу!
— Ладно, я знаю, какие у вас там в фирме девицы бегают, и мы еще посмотрим, где и кому надо порядок наводить.
— Ладно-ладно, разберемся, — примирительным тоном сказал Алексей. — Так какие там книги твой дружок писатель пишет?
— А он не из знаменитых, публиковался мало, да я и не поклонница такого творчества.
— Какого?
— Знаешь, Леша, это не тема для разговора за столом. Да и дался он тебе, поговорить, что ли, больше не о чем?
— Все. Закончил, раз не тема. Спасибо за кашу. Пойду пройдусь. Дела по даче какие есть?
— Конечно. Воды наносить — раз, тебе нужно сделать для нас недельный запас, парник полить — два, терраску изнутри фанерой обить — три…
— Все, все, все. А зачем террасу-то?
— Там дует, и комары в щели лезут.
— Ох ты, боже мой! Придется пройтись сразу с двумя ведрами, и не один раз, это я уже понял. А ты говоришь — зарядка!
Алексей вышел в коридор, загремел ведрами, переливая оставшуюся воду в одну большую емкость, потом выскочил из дома.
Он прошел всего несколько шагов, когда калитка решительно распахнулась, и молодой парень в джинсах и светлой, простой рубашке вошел в проем шагом административного лица, которое готовится выполнить очень важную, возложенную на него обществом функцию.
— Здравствуйте! Вы хозяин?
— Я хозяин. Добрый день. — Леонидов поставил на землю ведра. Он сразу же догадался, кто этот человек. Он недавно сам был таким же, и с первого взгляда признал коллегу по бывшей профессии.
— Я Михин Игорь Павлович, старший оперуполномоченный, капитан. Вот мои документы.
Алексей взял удостоверение, подержал в руке, открыл и усмехнулся:
— Бывает.
— Вы это о чем? — насторожился Михин.
— О себе. Так что там случилось на даче у соседа, Игорь Павлович?
— А вы откуда знаете, что что-то случилось и именно там?
— Допустим, слышал звуки за забором.
— Ну и что? Может, гости приехали?
— Да. Гости. О чем вы хотели спросить?
— У вас документы есть?
— Права. В доме.
— Предъявите.
— Обязательно. Только для начала, может быть, вы мне на слово поверите, что я, Леонидов Алексей Алексеевич, коммерческий директор фирмы «Алексер», эта дача — собственность моей законной жены, на что у нее есть все нужные бумаги?
— Коммерческий директор? Фирмы «Алек- сер»? — Михин хмыкнул, покосившись на стоявшие у крыльца «Жигули» пятой модели стандартного бежевого цвета. Потом внимательно осмотрел старый дом, лужайку с одуванчиками вместо роскошного цветника, как это было модно у не так давно родившегося, но уже сильно поредевшего после семнадцатого августа «среднего» класса. Кроме этих скромных атрибутов жизни людей, далеких от широко рекламируемых благ, в поле зрения старшего оперуполномоченного попали еще деревянные некрашеные ворота, скамейка у крыльца и скромный розовый куст, старательно обкошенный стоящим здесь же орудием простого сельского труда.
— Ну, коммерческий директор я шестой месяц. Так вы что-то хотели спросить, капитан?
— Необходимо взять ваши показания.
— А по какому делу вы хотите взять у меня показания?
— Что, протокол желаете?
— Непременно.
— Хорошо. Все запишем как положено, не сомневайтесь. Дело серьезное: сегодня в восемь часов утра женщина, которую ваш сосед Павел Клишин нанял для помощи по хозяйству, нашла его мертвым на полу в кухне. Смерть наступила приблизительно в десять тридцать вечера. Вы были вчера здесь в это время?
— Да, был.
— А ваша жена?
— Разумеется.
— Что вы делали?
— Спали.
— Так рано?
— Знаете, всю прошедшую неделю мне не приходилось засыпать раньше двенадцати, так что это для меня в самый раз.
— А для вашей жены?
— Она беременна и плохо себя чувствует.
— Что ж, вы ничего-ничего не слышали?
— Не знал, что мои вечерние слуховые ощущения утром кого-то заинтересуют, извините.
— Это совсем не весело.
— А я не смеюсь. Просто вчера ужасно устал, и было ни до чего. А как его убили?
— Почему вас это интересует?
— Ну, на выстрел я бы среагировал, а выстрела не было. Так что там: нож, петля, яд?
— Мне не нравится ваш, простите, цинизм.
— А мне ваша… — «Тупость», — подумал Леонидов, а вслух сказал: — Неуверенность в том, что можно постороннему сказать о причине, по которой Павел Клишин отправился на тот свет.
— Хорошо. Допустим, его отравили.
— Цианистый калий?
— Откуда вы знаете? — Михин насторожился.
— Самый популярный яд. И достать его не так-то сложно.
— Вам?
— А у меня что, был мотив?
— Так вы юрист?
— Я человек, которого, как я понимаю, вы подозреваете, но чья вина не доказана, а со мной разговариваете так, будто поймали злодея.
— Хорошо. Ваша жена живет здесь постоянно?
— Неделю. Она учительница в школе. Неделю назад начались летние каникулы, и я перевез их с сыном сюда.
— Какие у нее отношения были с покойным Павлом Клишиным?
— Они давно знакомы, учились в одной школе.
— Клишин тоже жил на даче один.
— Могу за него только порадоваться, мне самому катастрофически не хватает в последнее время одиночества и тишины.
— Значит, не хотите помочь следствию.
— Хочу. — Внезапно Леонидов почувствовал ностальгию по тем временам, когда сам настороженно следил за действиями эксперта, вслушивался в каждое слово, чтобы не пропустить самое важное из того, что тот соизволит обронить загадочным и тихим голосом.
— Так помогите.
— Послушайте, Игорь Павлович… — По укоренившейся привычке Леонидов с первого раза запоминал имена, потому что ничто так не отталкивает человека от собеседника, как небрежное отношение к его персоне. — Послушайте, капитан, нельзя ли мне посмотреть… Ну, что там, в доме, как он лежит, как все: мебель, запахи и прочая обстановка.
— Это еще зачем?
— Предлагаю свою персону в качестве понятого. Понятых-то нашли? Небось эта тетка, которую писатель для своего хозяйства нанял, ревет и толку от нее мало.
— Вы ее знаете?
— Да не знаю я никого. Первый год приезжаю на эту дачу, потому что еще прошлым летом был свободен и отдыхал совсем в иных местах.
— Тогда с чего вы взяли, что тетка, а не девушка?
— Потому что Павел Клишин, по словам моей жены, был красавцем. На даче он наверняка от баб отдыхал, зачем ему еще и здесь молодая да смазливая домработница? К нему небось любовницы приезжали. Неужели охота на отдыхе терпеть скандалы? Нет, он должен был приискать особу, которая ему в матери годится, не иначе.
— Я никак не пойму…
— Ну и не надо. Так можно?
— Ну, пойдемте. Может, вы и вспомните чего. — Михин устал от этого разговора, недомолвок, догадок и непонятной конфронтации и, пропустив Леонидова, пошел следом за ним.
Они вышли на улицу, к желтым, пышно цветущим акациям, Леонидов не сразу даже вспомнил, что это акации, так его выбило из колеи это утро: сначала свет и упоение жизнью, потом воспоминания о работе, от которой он получал когда-то удовольствие, если удавалось раскрыть запутанные дела. Теперь сзади него шел этот капитан Михин, рядом с крыльцом остались два пустых ведра, а Саша испуганно выглядывала из-за двери, прижимая к губам голубой, испачканный кашей фартук.
Клишинская дача была последней в ряду домов на длинной деревенской улице. За ней начинался лес, и грунтовая дорога переходила в шоссе. Подъездов к дому было два: один с улицы, другой прямо с шоссе, к воротам со стороны леса. Строение Павла Клишина было поновее, чем леонидовская дача, вернее, недавно отреставрировано. Под небольшой домик подвели кирпичный красно-коричневый фундамент, покрасили, пристроили еще одну террасочку, отделали под жилую комнату второй этаж. Повсюду еще пахло краской, витал запах влажных опилок и свежей воды. Дом был выкрашен в приятный ярко-голубой цвет, забор также покрасили, гараж был закрыт, окна — тоже, но дверь распахнута, и везде люди, люди, люди…
Леонидов осмотрел и калитку, и забор, и сад, и асфальтовую дорожку, на которой, естественно, не осталось никаких следов.
«Какое бестолковое покрытие, — подумал он. — Зачем асфальт в дачном поселке? Мог бы и песочком дорожку присыпать, а по бокам посадить декоративные кусты. Да, ничего полезного для следствия, одна сплошная каменистая припухлость, черт ее подери вместе с трупом. И что его угораздило погибнуть именно здесь, места, что ли, мало? Пропали выходные — факт!»
Леонидов вздохнул еще раз, уже глубже, и вошел в дом.
Павел Клишин лежал в небольшой кухоньке, руки согнуты, словно пытались зацепиться за чистый, свеженький пол, густые светлые волосы пушистым ореолом раскинулись вокруг головы, одна нога чуть поджата, голова неловко повернута набок, лицом к углу, где висела маленькая иконка. Понять, каким был этот человек при жизни, было сложно, потому что лицо исказилось и посинело, тело утратило форму и словно размазалось по полу, скрадывая вычурной позой и рост, и сложение лежащего человека. Понятно было только, что он блондин и скорее худой, чем толстый. За столом писал заключение об осмотре трупа судмедэксперт, второй оперативник вместе со следователем из прокуратуры что-то обсуждали на улице, толпились соседи-дачники. Все выглядело так же обыденно и рутинно, как Алексей и привык за годы работы в МУРе, когда выезд на происшествие так же неприятен, но так же необходим, как поход к зубному врачу. Что писатель мертв уже не один час, Леонидов, и не заглядывая в листок пишущего эксперта, понял сразу.
— А что там? — кивнул он на прикрытую дверь.
— Будто не знаете? — усмехнулся Михин.
— Давайте исходить из того предположения, что я здесь никогда не был, — хмыкнул Алексей.
— Что ж, если так, тогда там дверь в единственную в этом доме жилую комнату на первом этаже.
Алексей посмотрел на стол, где весьма выразительно стояли три стакана: один с зеленоватой густой жидкостью, пахнущей мятой, почти полный. Другой — с чем-то прозрачным, как вода, был тоже полон, а третий с напитком, похожим на расплавленный рубин, наполовину пустой.
— Что в стаканах?
— Зеленое — мятный ликер. В другом полном — водка.
— А яд, конечно, в вине.
— Откуда вы знаете? — Михин опять с подозрением посмотрел на Леонидова. Его лицо стало похожим на хищную мордочку хорька.
— In vino veritas — латынь: «Истина в вине». Вы что, хотите, чтобы поэт умер, отравившись такой гнусностью, как водка? Это было бы пошло — подсыпать яд, скажем, в суп или в чайник. Видимо, убийца очень уважал покойного, был снисходителен к его слабостям, а главное, к призванию. Ликер, судя по всему, для дамы. Для дамы, которая носит и любит все зеленое. Осталось выяснить, для кого водка. Соображали, конечно, на троих, но как по-разному соображали! Один смаковал, другой хотел напиться, третий рисовался и по нечаянности или злому умыслу хлебнул вместе с божественным нектаром яд. Вино-то не из дешевых, такие бутылки покупают только к праздничным датам, если не зарабатываешь бешеных бабок.
— Это вы, конечно, не про себя? — Михину не нравились рассуждения Леонидова, он разглядывал Алексея, как бабочку, на которую обязательно надо накинуть сачок, чтобы пополнить коллекцию редким изворотливым экземпляром.
Алексей взял сосуды с жидкостью, внимательно осмотрел и понюхал: они были из дешевого набора, состоящего из графина и шести стаканчиков простого белого стекла, украшенного аляповато нарисованными цветочками. Три стакана стояли на столе, три других вместе с графином — за стеклом старого буфета. Леонидов открыл дверь, принюхался, насторожился, потом чуть ли не носом влез в графин и обнюхал оставшиеся чистые стаканы:
— Эти почему не берете на экспертизу?
— Они же чистые.
— Вот именно. Чистые.
— Послушайте, вы…
— Алексей Алексеевич. Настоящие профессионалы запоминают имя-отчество важного свидетеля с первого раза. Я Леонидов Алексей Алексеевич, и вам повезло, что я не обидчив.
— Да что вы тут во все суетесь? Ходите, нюхаете… — не выдержал Михин.
— А в комнату можно?
— Нет.
— Спасибо. — Леонидов открыл дверь и поспешно вошел в комнату.
Как он и предполагал, это было нечто вроде рабочего кабинета: диван для отдыха, стол, стул, компьютер на столе. Алексей подошел, нажал на кнопку пуска, потом включил монитор.
— Смотрели уже, Игорь Павлович?
— А что тут интересного? — удивился Михин.
— Рабочее место писателя, вот что. Как, вы думаете, пишутся нынче книги? Человек уже не сидит с гусиным пером и чернильницей, пачкая кляксами шершавый лист бумаги, и даже образ творца с печатной машинкой на столе тоже устарел. Прогресс стремительно меняет облик самых древних профессий. Однако насчет этого мы в подробности вдаваться не будем, всякие там интернеты оставим, тем более что модема я среди подключенных устройств не наблюдаю. Так. «Рабочий стол», очень хорошо. Где, по-вашему, хранит писатель свои шедевры, а? Конечно, папочка «Мои документы». И что там у нас? Творчество. Вот оно. Смотрите, господин капитан Михин: очень интересный файл под названием «Смерть на даче». Откроем: пятнадцать страниц, не густо. Это говорит о том, что Павел Клишин как раз над этой вещью и работал последнее время.
Открываем файл, там есть такой пунктик под названием «Сводка», а в нем же кнопочка с надписью «Статистика». Вот так:
файл: Смерть.1.DOC
каталог: C\\WINDOWS\\Moи док.1.
создан: 1.01.99. 10.33
сохранен: 3.06.99 20.50
кто сохранил: Паша
число сохранений: 122.
— И что вся эта тарабарщина значит? — Михин уставился в монитор.
— А значит это, Игорь Павлович, что за пять месяцев до своей смерти писатель Павел Клишин начал писать весьма интересную вещь, с очень впечатляющим названием «Смерть на даче». Это мы с вами пили накануне первого января этого года водку, на следующее утро отсыпались до часу дня, потом доедали салаты и похмелялись, а он работал. И в половине одиннадцатого уже начал корябать свою галиматью, оказавшуюся пророческой. И в тот день, когда его убили… а, кстати, из чего вы делаете вывод, что его убили?
— В доме явные следы посторонних, на столе два стакана, много чужих отпечатков. Домработница говорит, что Павел Андреевич кого-то ждал…
— Так вот, пока он ждал, открыл эту самую «Смерть на даче» и стал работать, и, вероятнее всего, это занятие прервала его собственная смерть. Ну-ка, что там у нас: «Пальцы мои скрючены…»
Леонидов не успел дочитать до конца, а только до слов: «Мое тело лежит…», как Михин неожиданно вмешался:
— Как все это убрать?
— А можно мне это творение себе на дискетку скопировать? Тут целая коробка подобного добра, не пожалейте. Уж очень впечатляет.
— Все вещи будут опечатаны до конца следствия, а потом переданы наследникам, нечего вам сюда лезть. Не имею права разрешить.
— Хоть дочитать дайте эти странички, уж очень интересные вещи пишет покойник и так образно выражается, даже мурашки по коже. Может, это и называется талант? Кстати, и про цианистый калий пишет, мол, от него все произошло. Как вам?
— Я сам почитаю.
— Осторожно только, не сотрите файл. На всякий случай его лучше скопировать на несколько дискет, хотя я уверен, во-первых, в том, что это и скопировано, и распечатано на бумаге, а во-вторых, что это только отрывок. Львиная доля «Смерти…» стерта или почему-то перенесена на другой носитель и кому-то отдана, может, даже в редакцию.
— С чего такое предположение?
— Не мог же человек на несколько месяцев оставить необычное оригинальное произведение на пятнадцатой странице и продолжить его писать только летом? Посмотрите на число сохранений: 122.
— Ну и что?
— А то, что этот файл открывали по меньшей мере 122 раза и все 122 раза делали в нем изменения. Что ж он, каждое слово, что ли, по стольку раз исправлял? Этот факт говорит о долгой кропотливой работе над произведением, так я думаю, хотя я не писатель.
— Где же остальной текст?
— Ищите. Но если такой роман действительно существует, то это будет самое странное дело из всех, которые я знал. — Леонидов проболтался.
Михин уставился на него с интересом:
— Дело? Вы кто? Чем вы занимаетесь?
— Я — человек.
— Вы работали в милиции? — спросил Михин в лоб.
— Вы тут записями покойного писателя займитесь, а мою персону оставим пока. Я отдыхать сюда приехал, и мне, между прочим, с понедельника опять пахать. Есть еще вопросы?
— Появятся.
— Когда появятся — заходите. А если нет — всего хорошего, а то моей жене в ее положении очень вредно волноваться.
— А протокол? Вы же протокол хотели.
— Считайте, что это была приватная беседа с частным лицом, я не настаиваю на протоколе.
Идя к выходу, Леонидов на старом комоде заметил пачку фотографий, зацепился за нее взглядом, потянул к себе, рассмотрел верхнюю и присвистнул:
— Да, хорош!
Павел Клишин был очень, очень фотогеничен. Вне всякого сомнения, любой человек, фотографировавший Павла в какой-нибудь компании, направлял объектив именно на это улыбающееся лицо, это лицо просто притягивало к себе. Павел Клишин был яркий блондин, на цветных фотографиях его глаза получались ярко-синими, волосы отливали золотом, четко очерченные губы приоткрывали белоснежные зубы. И вообще изображение Павла Клишина могло бы с успехом потягаться с фотомоделями, рекламирующими зубную пасту.
На большинстве фотографий его окружали женщины, женщины, женщины: разных мастей, возрастов, объемов груди и бедер. Причем в таком количестве, что Леонидов понял, что следствию придется не слишком легко распутывать связи покойного красавца.
«Похоже, это не человек, а сплошной роман, и неудивительно — при таких-то физических данных! В плавках тут его нигде нет?»
Были фотографии Клишина и в плавках, и даже в очень откровенных, потому что скрывать физические недостатки ему было незачем: у него почти не было этих самых недостатков. Павел был строен, тонок в талии и с широкими плечами, как полагается настоящему мужчине, ухожен и натренирован. На снимках, где было понятно, что это юг, его тело покрывал изумительный золотистый загар, который бывает только у настоящих блондинов.
«Черт его знает, почему он писатель? Трусы бы лучше по телевизору рекламировал или презервативы. Бывает же такое!» — крутилось в голове у Леонидова, пока Михин вставал из-за стола, чтобы забрать у него фотографии.
— Про это не забудьте. — Леонидов сам подал ему толстую глянцевую пачку. — Ох и долго же вам придется устанавливать «ху из ху» здесь. Запаритесь, бедняжки, — не сдержавшись, ехидно добавил он и вышел в кухню.
Михин уставился ему вслед, ожидая, когда Алексей выйдет на улицу.
А Леонидов еще раз взглянул на тело и удивился тому, как смерть съела с лица покойного яркие краски, составлявшие суть удивительной фотогеничности и привлекательности этого человека при жизни. Теперь Павел лежал на полу совсем серый, тусклый, и было хорошо видно, что рот у него самый обычный, как и все остальное в лице, нос не слишком-то ровный, лоб сильно покатый, а глаза не очень-то и большие.
Под настороженным взглядом Михина Алексей вышел, дверь за собой закрывать не стал, к калитке не пошел, а свернул к покосившемуся забору и одним махом перелетел через него к своим вишням. Саша стояла, нагнувшись над грядкой, увидев его, ойкнула и испуганно распрямилась:
— Ты что?
— Твоего замечательного соседа убили!
— Не может быть!
— А чего это ты так разволновалась, Клишина, что ли, жалко?
— Жалко, конечно, но сейчас я не о Паше. Ты на себя посмотри!
— А что?
— Узнаю этот мерзкий блеск в глазах.
— Почему мерзкий?
— Именно с такими глазами ты толкал в санатории свою обличающую преступников речь. Вот и сейчас тебя просто распирает влезть в это дело, я же вижу.
— Вовсе нет, с чего ты взяла? — надулся Алексей.
— Да? Правда?
— Ну, конечно, дурочка. Я уже сказал следователю, что ничего не знаю. Мы с тобой спали. Сами они во всем разберутся. Хотя, черт возьми, интересное дело! Представь себе, он сам написал, что его отравили именно цианистым калием! — Алексей вздохнул и, решительно выбросив писателя Павла Клишина из головы, потащился в сарай за фанерой: не допускать же, чтобы беременную жену ночью съели комары.
2
День прошел спокойно: суета за забором продолжалась часов до двенадцати дня. Потом люди стали садиться в машины. Алексей слышал, как удалялся постепенно в сторону города шум моторов, а потом все затихло. Он немного покопался в земле, подумав, что на следующей неделе надо бы привезти сюда маму. Пусть она помогает Сашке ковыряться в грядках. Посажено было немного, и воды он каждый выходной приносил достаточно, чтобы это немногое полить, но за жену все равно было неспокойно. А у них с мамой был и свой участочек, только совсем в другом направлении от Москвы. Мама не хотела его бросать, хотя здесь и дом был, и к столице ближе.
«Нет, пора сводить два летних приусадебных хозяйства в одно, не наездишься в два конца, да и Сашке сейчас тяжело. Ладит же она с матерью, значит, проживут лето вместе. — Приняв такое решение, Алексей позволил себе расслабиться. Спрятал в кустах лопату и разлегся в одуванчиках. — В конце концов, почему это коммерческий директор должен у себя на даче непременно выращивать огурцы? А если, как в прошлое лето, опять все зальет проклятый дождь? Нет, родное Подмосковье — зона слишком рискованного земледелия. Так почему я каждый год должен рисковать своим здоровьем и деньгами, потраченными на семена? Это уже не отдых, а садизм какой-то».
За такими крамольными мыслями застукала его Саша:
— Лежишь?
Он вскочил.
— Я знаю, о чем ты думаешь, Лешка, можешь не притворяться.
— И о чем же?
— О смысле жизни, вернее, о бессмысленности своей сегодняшней работы на благо будущего урожая. Где лопата?
— Ах, отстаньте, Александра Викторовна. Я накуплю вам кучу плодов и овощей по осени, это мне обойдется дешевле, чем постройка нового парника.
— Да я шучу, Леша, просто мне тут немного скучно. Отпуска у тебя не будет в этом году, как не было и в том, а так интересно смотреть, как из земли пробивается маленький листик, потом обрастает другими листиками. Потом под землей или над землей появляется то, что так вкусно съесть с грядки, вытерев о подол халата. Я даже боюсь, что не смогу срубить этот вот кочан, когда он будет большим. Я с листочками разговариваю иногда, не молчать же целыми днями? А тебя нет…
— Я же работаю… — начал было он, но Саша оборвала его:
— Не начинай. Пойдем ужинать?
— Уже ужинать?
— Что, жалко день?
— Еще бы. Как быстро выходные проходят, а тут еще этот твой сосед.
Пока Александра ставила на стол вареную картошку, посыпанную выращенным в теплице укропом, салат из покупных помидоров и огурцов со своим, парниковым же луком, селедочку, начатую прохладную бутылку водки, к которой Леонидов иногда прикладывался по выходным, тарелку с ветчиной и сыром, Алексей задумчиво рассматривал разводы на клеенке и молчал.
— О чем думаешь? — Саша наконец села.
— А где Сережка? — очнулся Леонидов.
— Он быстренько все проглотил и умчался к другу.
— Ему здесь хорошо?
— Любому ребенку в деревне хорошо. Так о чем ты так задумался?
— Да все про твоего писателя.
— Все-таки зацепило?
— Дело интересное. Я слышал как-то по телевизору в одной литературной передаче…
— Ты и такие смотришь?
— Ну, там было про загадку смерти какого-то гения…
— Понятно тогда, если загадка смерти.
— Смейся-смейся! Так дело в том, будто существует теория Эйнштейна, что настоящий, гениальный писатель или поэт — сгусток непонятной энергии, вроде как ее проводник, или особое, притягивающее эту энергию тело. И будто бы другие тела, которые попадают в его орбиту, могут изменить свое движение.
— Ну и что?
— Понимаешь, сила и влияние таких людей настолько велики, что они даже способны предсказать собственную смерть. Знает человек, где и когда его убьют, но ничего изменить не может, в назначенный день его туда тянет неодолимо.
— Все равно не понимаю, к чему ты клонишь.
— Я давно видел эту передачу. Конечно, переврал половину и сказал сейчас только о своем впечатлении. Но меня поразило то, что я сегодня у Клишина прочитал. Он описал, как лежит мертвый, и то, что его убили именно цианистым калием, представляешь? Там еще дальше было что-то вроде: «Мое тело лежит…» Михин не дал дочитать. Что ты про все это думаешь?
— Знаешь, Леша, твои домыслы были бы верны, если бы Павел был гениальным писателем или просто очень талантливым. Я читала его произведения. Конечно, я всего лишь учитель, не критик и не литературовед, но…
— Что «но»?
— Я бы сказала, весьма странное творчество.
— А все гениальное сначала кажется современникам странным и чуждым. Это потом начинаются дифирамбы и восторги, а вначале — только гонение и хула.
— Не знаю. Мне не нравится, что он писал и как писал. Впрочем, тебе стоит самому почитать, чтобы остыть от своей блестящей догадки.
— А что он был за человек в школе?
— Звезда. «Звездный» мальчик. Помнишь эту сказку Оскара Уайльда? Красивый, упавший с неба принц смеется над всеми, а потом в наказание превращается в уродца и только тогда становится к людям добрее. Так вот, Клишину не помешало бы повторить судьбу этого принца.
— Что, был таким злым?
— Очень неприятным. Редкий контраст: любуешься человеком, но стоит ему открыть рот и оттуда не слова, а жабы. И такое отвращение от этого — брр!
— А его талант? В чем была «звездность» Клишина?
— Он писал в то время неплохие стихи, пародии на одноклассников, зачитывал их на каких-нибудь школьных вечерах. Все смеялись, конечно, это было очень остроумно, но зло. Я даже некоторые строчки переписывала тайком из школьных стенгазет, как и другие девочки. Многого уже не помню, отрывки только, но тогда все читала.
— И так уж все зло было?
— Это сейчас нам, взрослым, кажется веселым и безобидным. А если читают при всех? Дети ведь безжалостны и очень обидчивы, а тут про недостатки вдруг узнают все и все смеются. Пашу даже пытались избить.
— Получалось?
— Он в старших классах увлекся тяжелой атлетикой. Говорили, мол, напал бзик физического совершенства. Очередная бредовая идея посетила. Вообще весь Клишин состоял из всяких бзиков. Постоянно придумывал себе новый путь к совершенству: то в состояние нирваны на уроке впадал, то вбивал себе в голову, что внутреннее здоровье не может процветать без физического. Сила воли у Павла еще в школе была громадная. Он бросался на спортивные снаряды с таким остервенением, будто это последний барьер между ним и всемирной известностью. Во всяком случае, избить его было не просто, не многие рисковали.
— Девочки, наверное, с ума сходили?
— Конечно. Представляешь себе, каким Паша стал после штанги? Мистер Олимпия, разделывающийся с рифмами, как повар в китайском ресторане с живой рыбой. Никогда не видел по телевизору, как они ножами орудуют? Вот так же и Паша со словами: вскроет, обрежет, почистит и швырнет на раскаленный металлический лист: «Готово!»
— Образно. Значит, был талант?
— Ну, преподаватели литературы за ним ходили вереницей, прочили великое будущее, даже парту, за которой он сидел, берегли. Для мемориальной таблички, не иначе. Но все равно Паша был подлец.
— Это почему же?
— Он ничего хорошо ни о ком не говорил, только одни гадости.
— А тебе?
— Всем. У него были еще и пародии на влюбленных в него девочек. И вообще Павел никогда не скрывал любовных записок к себе, смеялся над ошибками и над содержанием, любил говорить: «Пойду на свидание только к достойной, той, которая напишет маленький литературный шедевр».
— Нашел такую?
— Знаешь, Леша, ты увлекся. Теория твоя — бред. Не знаю, кого там подгоняли под теорию Эйнштейна, только Клишин туда не подходит, ничего он предсказать не мог и никаким гением не был.
— Что-то мне не нравится…
— Все! Слышишь? Не желаю! Хочу смотреть телевизор и говорить о приятных вещах.
— Ну, хорошо. Спасибо за ужин и за интересный рассказ. Посуду помочь вымыть?
— Я пока еще не слишком беременная. Живот не сильно мешает то есть.
— Ну, смотри. Пойду по программам пошарю, новости послушаю, может, мне уже пора обратно в органы возвращаться, чтобы прокормить семью?
Леонидов понял, что Александра не захотела продолжать разговор о Клишине, но выяснять почему, не решился: у каждого человека бывают в жизни болезненные воспоминания, а раздражать из-за пустяка беременную женщину — жестоко. И Алексей смирился, уставившись в телевизор. Но в душе у него все кипело, любое услышанное слово вызывало ассоциации и бурю эмоций, он сдерживался, пока «Времечко» не рассказало про этого кота.
Позвонила какая-то девушка и рыдающим голосом поведала печальную историю о том, что на окраине битцевского лесопарка, где она гуляет с молодым человеком, на сосну залез кот и не может слезть с дерева уже девять дней. А его хозяйка, бедная старушка, рыдает, а не в состоянии заплатить ни спасателям, ни другим службам с длинными лестницами.
На передачу сразу же обрушился шквал звонков, и, хотя были и другие сюжеты, всех взволновала именно судьба бедного животного. Многие рыдали по этому коту, и Александра тоже разохалась и прослезилась:
— Какие жестокие люди! Как же он там девять дней сидит, без еды?
— Плохой кот: за каким лешим он на эту сосну залез, если домашний?
— Как ты можешь?! — Саша готова была заплакать.
Леонидов подозревал, что беременные женщины становятся очень жалостливыми и слезливыми… Но дело было даже не в коте. Вернее, совсем не в коте.
— А ты представь, что я тоже сижу на высокой сосне, которая называется «Фирма «Алексер». Также душераздирающе ору, как этот самый кот, и тоже не могу слезть. Кому меня жалко? Кто разрывает телефон бесконечными звонками и предлагает деньги, чтобы оплатить спасателей?
— Тебя туда никто не гнал…
— А его кто гнал на эту сосну? И вообще, кто-нибудь кого-нибудь куда-нибудь насильно загоняет? Если это, конечно, просто жизнь? Сами лезем, но жалеем почему-то только бессловесную тварь.
— Вот, я так и знала! Стоило только появиться этому трупу, и ты… Господи, зачем все так случилось? — Саша расплакалась и взялась руками за живот.
— Ну все. Все, Саша. Александра, слышишь? — Алексей сжал зубы и мысленно велел себе замолчать.
— Это не я виновата! — рыдала она. — Ты сам…
— Конечно сам.
— Можешь там больше не работать…
— Конечно могу.
— Ты это сделаешь?!
— Нет, успокойся.
— А вдруг у меня не будет молока? Как мы его прокормим? — Она вцепилась в живот.
— Хватит плакать. У тебя будет все самое лучшее, клянусь. Я буду орать на своей сосне, но спасателям тебе платить не придется. Я все-таки не домашний кот. Мне приходилось слезать с деревьев и повыше. Не реви, Сашка, не реви. Давай не будем, а?
— Хорошо, не будем. Просто мне страшно.
— Ну, это в твоем состоянии естественно. Забудь про своего писателя, я ни слова больше не скажу. Иди ложись.
— А ты?
— Я за Сережкой пойду, потом посмотрю телевизор и лягу. Я привык поздно ложиться.
Она опять заплакала.
— Теперь чего?
— Жалко тебя…
— Все, спать. Потом ты начнешь реветь по жертвам войны в Югославии, а через десять минут будешь убиваться о бездомных детях. Это, конечно, понятно, но сейчас ты должна успокоиться и подумать о своем собственном ребенке. А уж мы, несчастные орущие коты, будем решать мировые проблемы. — Леонидов вздохнул и пошел в сиреневые сумерки за Сережкой.
3
Капитан Михин Игорь Павлович пришел к ним на дачу на следующий день. Вошел в калитку, окинул вопросительным взглядом лужайку около дома и сам дом, в доски которого пятнами, похожими на стригучий лишай, въелась салатовая краска. Леонидов нутром почувствовал неожиданный поворот событий, внутри что-то ухнуло, и сердце камнем затвердело в груди. Он пошел навстречу старшему оперуполномоченному Михину, заранее пугаясь того, что сейчас придется услышать.
Михин тянуть не стал, спросил сразу в лоб:
— Какие отношения у Павла Андреевича Клишина были с вашей женой, Алексей Алексеевич?
— Обычные, то есть соседские. — Леонидов внутренне напрягся.
— Да? А если вы прочитаете вот это?
Очевидно, Михин успел распечатать тот текст, те пятнадцать листов, что насторожили Алексея еще вчера. Дали ему сейчас не все пятнадцать, а только несколько выдержек, но того, что дали, хватило для удара, который и профессионала борца сразу свалит с ног. Сев на крыльцо и вынув из прозрачной папки несколько листов бумаги, Леонидов прочитал следующее: