— Дай сюда, — сердито сказал хозяин замка и осторожно взял из его рук бутылку, бережно опустив ее на стол.

Он бросил взгляд на винную бочку: интересно, пистолет на месте? Как бы его заполучить?

— Что ты хочешь узнать? — сердито спросил Воронов.

— Я хочу знать, что здесь написано. — Он ткнул пальцем в этикетку. — Это по-французски, да? А если я ни слова не знаю по-французски? Просветите меня.

— Хорошо. Сядь.

Он поспешно сел. Воронов тоже присел напротив, на деревянную скамью, и ласково провел ладонью по бутылке, снимая слой пыли.

— Все просто, — сказал Дмитрий Александрович. — На этикетке — обязательный набор сведений. Во-первых, производитель. Не только страна, но и где, в каком именно хозяйстве вино сделано и разлито по бутылкам. Указывается тип: столовое, десертное или игристое, содержание алкоголя и емкость. Это понятно?

— Да, — кивнул он.

— Большое значение имеет сорт винограда и урожай того года, из которого изготовлено вино. Или еще говорят — миллезима. Если же года урожая нет, то это обычное столовое вино, на котором я тебя и купил, — злорадно сказал Воронов. — Помнишь «Шато Петрюс»? В европейских странах год урожая запрещено ставить на столовых винах, к тому же их разливают в бутылки с плоским дном. У бутылок с качественным вином на донышке всегда имеется углубление.

Он осторожно взял бутылку и поставил ее на ладонь:

— С углублением!

— Еще бы! Это отличное вино тридцатилетней выдержки. Не тряси бутылку, поставь ее на место.

Он послушался.

— Дальше, — взмахнул рукой Дмитрий Александрович. — Категория. Лучшие европейские вина подпадают под категорию QWPSR. Что означает: «Качественные вина, изготовленные в определенном районе». Но у каждой страны классификация своя. Это вино французское. Видишь буквы «АС»? Что означает «контролируемое по происхождению». Это вина лучшего качества. «Appelation Contrôlée». Похуже, но тоже достойные трапезы AC VDQS. В Италии DOC. В Испании тоже самое. И на лучших португальских винах те же три буквы для обозначения лучших вин. «Наименование, контролируемое по происхождению», вот что они означают. Или гарантированное качество. Вообще, информативные этикетки содержат до четырнадцати сведений о вине.

— Четырнадцать не надо! — взмолился он. — Я все не запомню!

— Есть еще слово «Superior», что означает высшее качество. Однако к качеству вина это не имеет никакого отношения, означает лишь, что в нем содержится больше алкоголя, чем в винах того же типа, но без этого слова на этикетке. «Vin de Pays» — местное вино. Так же как «Vin de Таblе». Простое, столовое. Низшего качества. На него идет последний отжим или весь, без разбору, виноград. После того как из лучшего путем первого отжима получили виноматериал для вина высшей категории. На итальянских пишут «Vino da Tavola», в Германии столовое вино обозначается словом «Tafelwein». Но это все тебе знать не надо. Здесь этого нет. Разве что на будущее… — насмешливо протянул Воронов. — Но имей в виду, что Ника в этом разбирается. Не вздумай поить ее столовым вином. Или ординарным. Это вино с выдержкой около года, очень уж простое. Она это не оценит.

— А каким надо?

— Выбирая вино, предпочтение следует отдавать тем, которым более трех лет. Лучшим красным винам требуется не менее восьми, чтобы созреть и достичь пика формы. Все зависит от года урожая. И сорта винограда. Разговор надо вести по каждому в отдельности. Но это разговор долгий, не на один день и даже месяц. Вот Зигмунд все это знает. Есть еще слово «Riserva», тоже встречается часто. Означает «выдержанное». Это значит, что до поступления в продажу вино было выдержано в винодельческом хозяйстве, стало лучше качеством и обладает потенциалом старения. На французских винах, кстати, встречается редко, французы чтят кодекс. Уж если написали, это должно быть подтверждено качеством вина. Если же не подтверждается, то перед тобою скорее всего фальшивка. Сейчас этим грешат, если покупаешь вино не в специализированных магазинах. Поэтому если на бутылке французского вина из никому не известной деревушки видишь слово «Riserva», осторожнее с ним. Возможна подделка. По вкусу это можно определить мгновенно. Известных же на весь мир шато пять. Винодельческие хозяйства первой категории, Premier Cry, гарантированное качество. Шато Марго, шато Лафит Ротшильд, шато Латур, шато О-Брион и шато Мутон Ротшильд. Это надо выучить. Лично я всем винам предпочитаю бордо. Лучшие винодельческие хозяйства расположены в районе Медок. Так и написано, видишь? «Medoc». Там за качество борются и отвечают за продукт. Зато американцы любят вписывать «выдержанное». Или «Special Reserve Vine». Или же «Selection». Мол, лучшее, отборное, выдержанное. Расчет на психологию потребителя.

— Вот почему вы их так не любите!

— Да, не люблю, — согласился Дмитрий Александрович. — Для них это бизнес, а для французов — искусство. Понятно, что в споре между ними проигрывает искусство. Мощная пиар-поддержка, денежные вливания, красивые этикетки, и вот вам, пожалуйста, они — короли рынка! Разбираться во всем этом утомительно, а потреблять упоительно. Нам ведь легко внушить, что делать и когда делать. И как делать. Спросом пользуется то, что особо не напрягает. Зачем думать, когда за нас уже все придумали?

— Значит, дно у бутылки, год урожая и выдержка не менее трех лет, — подвел итог он.

— Ну, в общих чертах, — вздохнул Воронов. — Одно дело, когда пьешь вино ради вина, другое, когда выбираешь его к трапезе. Бывает, что вино не нравится, слишком уж сладкое или кислое. А в сочетании с определенным блюдом, или сыром меняет вкус и становится божественным. Надо также обращать внимание на дату разлива вина по бутылкам, если хочешь насладиться только им, а не пищей, которую запиваешь. Созревание в бочках улучшает вкус и продлевает срок хранения вина. Тогда оно полное, сильного тела, пропитанное древесным духом и хорошо само по себе. А вообще, это долгий разговор. О том, что с чем употреблять. Ориентироваться надо на вкус блюда. Вина легкого тела — для легких кушаний, плотного — для тяжелых. «Травяные» к травяным, «фруктовые» к фруктовым. Белое вино пьют перед красным, молодое после старого. То, что знают все: белое сухое вино подают к рыбе, красное к мясу, сладкое к десерту. Хотя есть и другой подход: на контрасте. То есть выбирается вино того вкуса, которого нет в кушанье. К примеру, к гарниру из картофеля с грибами вино с фруктовым вкусом. Но об этом тебе Ника расскажет. За полчаса я сделал из тебя потребителя более или менее грамотного, но не сделал эстета. На это нужно время.

— А как вы к этому пришли?

— О! Это длинная история!

— Но вы обещали мне ее рассказать.

— Рассказать… — Дмитрий Александрович тяжело вздохнул. — Рассказать…

— Вы ведь не родились знатоком и любителем коллекционного вина. Или… Родители, да? Они вас приобщили?

— Нет, что ты! — грустно рассмеялся Воронов. — Родители мои были людьми обеспеченными, но, скажем прямо, не интеллигенты. Голубой крови во мне нет ни капли. Торгаши, — пожал плечами Дмитрий Александрович. — Отец — директор универмага, мать заведовала продуктовым складом в дорогом ресторане. Дом у нас был — полная чаша, но все как-то без эстетства. Золото, камни — да. Холодильник забит дефицитом. Но по-простому. Пироги, студень, водка да сервелат с икрой. Обильные застолья, много гостей. Все — люди нужные. Отец мой пил много, поэтому и я, собственно… — Он осекся.

— Вы что, пили?

— Было время — пил. И крепко пил. Ребенком я был избалованным до крайности. В институт меня тоже «поступили». — Он усмехнулся. — Хотя учился я всегда хорошо. У меня от природы отличная память, хорошо развита интуиция. Но для элитного вуза одних знаний и памяти мало. Да и я был с ленцой. Помогли. Папа хотел сделать из меня юриста. Ему очень уж нужен был адвокат, — Дмитрий Александрович улыбнулся. — На спиртное я крепко подсел еще в школе. В старших классах. В доме его было — залейся! Да и отец всегда приглашал: иди, Димка к столу, посиди с нами. Наливали. Вино отец не признавал, только водку. И пиво.

— Водка без пива — деньги на ветер!

— Вот-вот. Есть у меня друг — француз. У себя на родине большой человек, владелец сети магазинов. Так вот это была первая фраза, которую он выучил по-русски. Я его встретил в аэропорту, поселил в лучшую гостиницу, организовал экскурсию по городу. На следующий день приходит ко мне в гости и с порога говорит на ломаном русском: «Водка без пива — деньги на ветер!» Я ему изысканную трапезу готовил, с лучшими французскими винами, а он закатился ночью в ресторан, подцепил там девочку, мигом обзавелся «друганами» и наутро уже был в доску русский. А лучше сказать, в стельку. Иностранцы моментально проникаются русским духом, не они нас, а мы их в свою веру перекрещиваем. У них культ работы, у нас культ отдыха. А отдыхать всегда приятнее.

— А вы-то почему на вино перешли?

— А сколько можно пить? — сердито спросил Воронов. — Чувствую: пропадаю. Еда, машины, женщины — ничто не доставляет удовольствия, если не полито обильно водкой. В турпоездке из бара в бар. Достопримечательности не интересны. Музеи, картинные галереи… Отдых — это когда тебе не мешают пить, когда утром не надо на работу. Вот как мы понимаем отдых. Во время экскурсии в Каир чуть с ума не сошел, было такое. Не подумал, что Египет страна мусульманская, не подготовился. Только и думал, что о возвращении в отель, где все включено, в том числе и спиртное в неограниченном количестве. На Машу наорал, на экскурсовода, на водителя. Раздобыл пива, но что мне тогда было пиво? — он усмехнулся. — Правда, давно это было. Очень давно. Маша, конечно, страдала. Никто не понимал, почему я на ней женился. Ведь столько было женщин!

— Елизавет Петровна рассказывала.

— Лиза? Я всегда знал: далеко пойдет, — усмехнулся Воронов. — Умница, круглая отличница, сила воли огромная. И предприимчивая. Только парни ее не любили. Так она однажды сказала: «А мне на это наплевать! Заработаю кучу денег и куплю любого!» Ох, как она меня добивалась! Напоить пыталась…

— Да ну?

— Пыталась… Нрав у меня был буйный, я знал, что с Лизой мы не уживемся. Хотя маме она нравилась. Но это невозможно. Даже если бы она осталась единственной женщиной на земле, я бы к ней не подошел. Она ж не женщина — полководец. Вечно на войне, вечно чего-то добивается. Рядом с ней не будет покоя, здесь либо встать под ее знамена, либо сбежать. А Маша была доброй женщиной. И очень умной. Лиза тоже умна, но она эгоистка. Это ум другого свойства. Такие люди всего добиваются, они правят миром, но они одиноки. Рядом с ними холодно. А у меня всегда была развита интуиция. Две сильные личности — это не семья, даже если они состоят в законном браке. Лизе надо искать человека мягкого, покладистого, который согласен стать номером два. И мне тоже. Я понял, что сильнее, чем Маша, меня любить не будет никто, и женился на ней. И оказался прав. Только она знала мою тайну. Знала, что я пью. Плохо мне стало, когда бизнесом занялся. Я не знал другого способа расслабляться, только водка. А нервы трепали. И здорово. Один визит в налоговую чего стоил. А уголовное дело, которое на меня завели? Я ведь чуть в тюрьму не сел. И все нервы, нервы. И — водка. Выпить, забыться. В конце концов сердце не выдержало. Инфаркт. Маша жила у меня в палате, выхаживала. Скольким я ей обязан, Господи-и-и! И вот ее нет. У меня такое ощущение, что я долг свой так и не вернул. Не успел.

— Я видел у вас в кабинете ее фотографию, — тихо сказал он. — Красивая женщина.

— Не надо врать, — устало вздохнул Дмитрий Александрович. — Красавицей она не была. Обычная. Но у нее был свой стиль, отличный вкус, и ее все любили. Ее доброта притягивала. Она была похожа на ангела. Ангел Терпения. И Прощения. Честно сказать, я ей поначалу изменял. И даже хотел развестись, загуляв. Вокруг ведь столько девушек, много хорошеньких, а я был парень красивый, из семьи обеспеченной. С квартирой, на машине. В общем, закрутило. Но она быстро забеременела и родила мне сына. Мать меня уговаривала: Дима, подожди. Пусть мальчик подрастет. Остался. А потом… Потом я понял, как мне повезло. В каком бы виде я не приходил домой, меня любили, мне все прощали, меня всегда выслушивали,

— А вы кодироваться не пробовали?

— Кодироваться? — Дмитрий Александрович усмехнулся. — Во-первых, стыдно. А во-вторых, не помогает. Алкоголизм — это болезнь, и люди нечестные стремятся на ней нажиться. Большинство из предлагаемых ими способов полный бред, выкачивание денег. Вылечиться может только человек с огромной силой воли, здесь не таблетки нужны, а желание и самовнушение. Даже если и удается бросить пить, после периода воздержания наступает депрессия, а потом срыв. И хочется наверстать упущенное. А здоровье — оно не железное. И вот когда я вышел из больницы, Маша придумала, что со мной делать. Без спиртного я жить не мог, это она знала прекрасно. Врачи посоветовали меня чем-то отвлечь. И увлечь. И разрешили красное вино. Но — больше ничего. И она придумала коллекцию. Сама, кстати, кроме вина не пила ничего, да и то очень умеренно. Не больше двух бокалов. Настоящая леди. У нее и в самом деле были дворянские корни. О вине она знала много, покупала книги, справочники, отслеживала информацию о винных аукционах в Интернете, ездила на выставки-продажи, на дегустации. Ей это и в самом деле было интересно. А рассказывать она умела. Я же в то время чувствовал пустоту в своей жизни. И прекрасно понимал: еще немного — и сорвусь. Лучше уж умереть молодым, вкусив все радости жизни, чем прозябать до старости от скуки. В общем, я был на грани срыва и тогда уж точно не выкарабкался бы. И она это понимала. И повезла меня во Францию, показала, как делают вино, показала погреба, где оно хранится, старинные замки. Много рассказывала. Я ни на секунду не оставался один. И знаешь, мне вдруг стало интересно! И потом: мне это было можно, врачи не возражали. Бокал-два красного вина за завтраком, столько же во время ужина. Маша превратила процесс выбора вина к трапезе в священнодействие. Я же говорю: она была очень умной женщиной. И где еще лечиться вином, как не во Франции? В общем, увлекла меня. Мы путешествовали месяца три. Денег я к тому времени заработал достаточно и взял отпуск по болезни. Бордо, Бургундия, Шампань…

— Управляющие вас не разорили?

— Не успели, — рассмеялся Воронов. — Через три месяца я захотел собрать винотеку и научиться разбираться в винах. Меня увлекла дегустация, процесс вкушения и сравнения. Я впервые осматривал местные достопримечательности не через туманную дымку, трезвым, все подмечающим взглядом. И мне это понравилось! Головные боли прошли, здоровье поправилось. Я стал бегать по утрам, делать гимнастику. В Россию вернулся нормальным человеком и стал тем, кто я сейчас. Водку я не пью вообще, да и вином не увлекаюсь. Мне этого больше не хочется. Я теперь его собираю. Десять лет назад я придумал этот замок и эту жизнь. И Коллекцию. Я хотел всего лишь тишины и покоя. И долгих лет жизни. Для себя и, прежде всего, для нее. Она это заслужила. Но не получилось. Как только я своего добился, все и закончилось.

— Но ведь жизнь на этом не закончилась, — осторожно сказал он.

— И что ты предлагаешь? Жениться? И на ком? На Лизе?

— По-моему, она вас любит.

— Любить она не умеет, — резко сказал Воронов. — Она так называет странное чувство, которое к любви отношения не имеет. Потому что ни одной жертвы ради нее принести не готова. Елизавет Петровна хочет объединить усилия. Хотя куда уж ей больше денег? И уж, конечно, это ущемленное самолюбие. Она же сказала, что купит любого. А тут незадача! Я тоже заработал много денег, следовательно, не продаюсь. И надо искать другой способ. Она, конечно, женщина изобретательная, но…

— Но Елизавет Петровна почему-то так уверена, что у нее получится. Мы только что с ней беседовали.

— О чем?

— О вашей покойной жене.

При слове «покойной» Воронов помрачнел. Он поспешно сказал:

— Извините, сорвалось с языка. Елизавет Петровна сожалела о том, что невольно стала причиной ее смерти.

— Причиной? Лиза? — откровенно удивился Дмитрий Александрович. — Она-то здесь при чем?

— Это ведь она звонила вашей жене утром, в тот роковой день рождения. Да вы ведь знаете.

— Ну да. Знаю, — кивнул Воронов вяло.

— Елизавет Петровна везла ей в подарок бутылку сотерна, когда у нее машина сломалась. Она позвонила и попросила подругу подобрать ее на шоссе. Вместе с подарком. Это вино так и не выпито до сих пор. Как и то, что показывали позавчера за ужином. А Елизавет Петровна при слове «сотерн» всегда вздрагивает.

— Ну, Миша, к делу, — резко сказал вдруг Дмитрий Александрович. — Лирическое отступление закончилось, поговорим об убийстве, которое ты должен раскрыть. Об убийствах, — быстро поправился Воронов. — Какие у тебя мысли?

— Мысли мои простые, — бодро отрапортовал он. — Я думаю, что Бейлис задушил Таранов.

— А его кто с башни столкнул?

— Зигмунд.

— Зигмунд?!

— Таранов хотел подняться ночью на смотровую башню и позвонить в свою службу безопасности. Вызвать охрану. Он предлагал мне взять на себя часового. Напасть на него, пока он будет звонить.

— И что ты?

— Сказал, что подумаю. Но пока я думал, он нашел другого союзника. Я случайно подслушал его разговор с Зигмундом. Оказывается, Таранов переспал с Никой, подцепив ее в ресторане. Девушка надеялась на продолжение, но тут же была забыта. Тогда Зигмунд решил ему напомнить и пристыдить. Но Таранов над ним только посмеялся, правда сунул денег, чем сделал еще хуже. У Зигмунда и его жены есть чувство собственного достоинства.

— Да, они люди гордые, — кивнул Воронов.

— Вчера ночью Таранов с Зигмундом объяснились. Таранов вспомнил Нику и всю эту историю и круто поговорил с ее отцом. Отстаньте, мол, от меня, все равно ничего не добьетесь. Но предложил сомелье взятку, если тот договорится с охранником. Или выключит его каким-нибудь способом. Помните, мы встретились на лестнице? Вы с Никой вышли отсюда, из погреба, после дегустации.

— Мы встретились на лестнице? Разве?

— С Зигмундом. А я спрятался за статуей. У вас удобные ниши в стенах, Дмитрий Александрович, и, что еще лучше, полным-полно скульптур!

— Я покупал их не за тем, чтобы за ними прятались сыщики, — усмехнулся Воронов.

— Так ведь и убийства в замке не планировались.

— Да, это так. Продолжай.

— Зигмунд пошел к дочери, чтобы увести ее вниз, к себе. И передать разговор с Тарановым. А тот сказал вслед: «Я жду тебя у лестницы на смотровую башню».

— Кому сказал? Зигмунду?

— Ну да! Тот подсыпал снотворное в виски, как и обещал. А когда Таранов достал из кармана мобильный телефон, ударил его доской по голове, после чего столкнул с башни. Вы не в курсе, при нем не было мобильного телефона, когда его нашли?

— Я не обратил на это внимания, — пробормотал Дмитрий Александрович. — Миша! А ведь это мотив!

— Еще бы! Это сделал либо Зигмунд, либо… Эстер Жановна.

— Женщина столкнула Таранова с башни?!

— Да вы на нее посмотрите! Высокого роста, сильная, решительная. Как она обошлась с трупом Бейлис, когда надо было спрятать Нику? Ради дочери Эстер Жановна на все способна.

— Что ж… Но как заставить их признаться?

— А скажите в лоб: все знаю, мол.

— Думаешь, подействует? — задумчиво спросил Дмитрий Александрович.

— Ну, не знаю. Это же ваша прислуга.

— Вот потому что моя… — он тяжело вздохнул.

— Таранов сам виноват. Поаккуратнее надо с девушками.

— Хорошо. Я подумаю, как это сделать, — кивнул Дмитрий Александрович. — Я сейчас пойду на кухню, а ты отвлеки Нику, пока я беседую с ее родителями. Она-то уж точно никого не убивала, — усмехнулся Воронов.

— Да, это так, — кивнул он. — Мы с ней были вместе, у меня в спальне. И вчера и… в ту ночь, когда задушили Бейлис. Так получилось.

— Ловко у тебя получилось! Ты, смотрю, обеспечил себе алиби! Ладно, идем. — Дмитрий Александрович поднялся. — А пистолета здесь нет, не напрягайся.

— Да с чего вы взяли…

— Ты все время косишься на бочку. Я вчера забрал пистолет и отнес в свою спальню. Кстати, как ты хотел его заполучить? Напасть на меня? Может, ты хотел меня застрелить?

— Я еще не сошел с ума. В тюрьму мне что-то неохота.

— Тогда как?

— Да не нужен мне ваш пистолет! У вашей охраны «калаши», что против них «ТТ»?

— И это заметил? Молодец!

— Я все-таки сыщик. Вы уж совсем меня не опускайте.

— Сыщик, — усмехнулся Воронов. — Идем. Дела у нас, Миша.

«Значит, он забрал пистолет вчера, когда спускался сюда с Елизавет Петровной. Они поднялись в его спальню и там… Что-то не похожи они на любовников. И на жениха с невестой. Черт его знает! Все врут, и они врут. А истина — в вине».

Ружье, которое выстрелило

Они разошлись внизу, в холле. Воронов пошел допрашивать с пристрастием прислугу, а он — искать Нику. Сначала покричал на первом этаже — никого.

— Она поднялась наверх, — сказал выглянувший на крик из каминного зала Зигмунд. И вздрогнул, поймав взгляд хозяина. — Я прибираюсь, Дмитрий Александрович. Вы говорили, что перед отъездом гости у нас отобедают…

— Идем, — строго сказал тот. — Нам надо поговорить.

— Как скажете, — засуетился Зигмунд. — Если я чем-нибудь не угодил…

— Сейчас ты все узнаешь. Идем, — повторил Воронов, и они с Зигмундом пошли по коридору в сторону кухни.

— Ника! — крикнул он и взлетел по ступенькам на второй этаж.

Здесь было тихо. «Куда бы она могла пойти? За завтраком у Ники случилась истерика. Причиной этому Таранов. Его смерть. А на смотровой башне никого нет. Или есть? Хозяин сейчас внизу, беседует с прислугой. Вот удобный момент! Он, кажется, поверил в мою версию и раскалывает Зигмунда. Все разрешилось. Осада снята. А если?…»

Он оглянулся: никого. Елизавет Петровна и Сивко заперлись в своих спальнях. Затаились. Молчат. Ждут. А если Ника опять пошла к нему в комнату, искать утешения? Лежит на кровати, плачет и ждет его. А он в это время слушает исповедь Дмитрия Александровича. Что тоже полезно.

— Ника, — позвал он, приоткрыв дверь своей комнаты.

Ответом ему было молчание. Рыжей девушки здесь не было. Он подошел к шкафу, потянул за ручку и нашел в кармане пальто мобильный телефон. Проверил на всякий случай: сети не было. В замке стоит мощная «глушилка». Интернет, видимо, через модем, по телефонному кабелю. Воронов же выходит в Интернет, связывается с советом директоров, с банком, с биржей. Или отошел отдел? Наверняка связывается. Но мобильную связь отсекает. По причине не вполне понятной. Связь же в доме есть, ее не может не быть. Только где он, персональный компьютер? В какой из комнат? И на каком этаже?

Он сунул мобильник в карман джинсов, вышел в коридор и еще раз оглянулся: никого! Замок как вымер. После чего направился к лестнице. Поднялся наверх, на третий этаж. Здесь тоже было тихо. И здесь, на третьем этаже, он еще не был. То есть был, вчера вечером, у лестницы, подслушивая разговор Таранова с Зигмундом. И ночью с Никой. Но Воронов его перехватил. Захотелось узнать, как и чем живет этот странный человек? Здесь, наверху, должна быть его спальня. Та, которую он готовил для себя и жены. Интересно было бы взглянуть. Вещи порою гораздо красноречивей слов, если молчит Дмитрий Александрович, так, может, они расскажут о своем хозяине что-нибудь интересное?

Он медленно пошел по коридору, открывая двери и заглядывая в комнаты. На третьем этаже царило запустение, большинство комнат были нежилые и даже мебелью не заставлены. В них давно уже никто не убирался, на полу лежал толстый слой пыли. Но масштаб впечатлял! Интересно, зачем Дмитрию Александровичу столько комнат? Приемы он здесь, что ли, планировал устраивать? Охоту на лис? Скачки на приз Марии Вороновой? Хотел превратить этот медвежий угол в место, где кипит жизнь, куда съезжаются богачи и знаменитости, откуда ведутся репортажи для светской хроники. И в один момент все рухнуло. Выстрел из самопального пистолета гастарбайтера превратил этот замок в остров одиночества и отчаяния. Несправедливо. Вместо бурлящей жизни — запустение. Вместо счастливой семьи — убитый горем человек, который ни во что уже не верит и мучает людей из какой-то своей прихоти. Хотя Воронов, конечно, не ангел. Но его жена зла никому не делала. Говорят, она была женщиной доброй, охотно помогала людям, занималась благотворительностью. Несправедливо. Хотя у каждого своя правда. Тот гастарбайтер не от хорошей жизни в чужую квартиру полез. Тот же Воронов не раз кидал наемных рабочих, денег не доплачивал, а то и вовсе ничего не платил. Круг замкнулся. Зло порождает зло, так, что ли?

«Справедливости нет, — сказал Иван Таранов. И добавил: — Ни на земле, ни выше». Но есть закон сохранения вещей. Не надо кричать в отчаянии: «За что мне все это?!!» Надо просто вспомнить. Вспомнить…

Он толкнул следующую дверь и присвистнул. Комната была жилая. Похожая на часовню, только вместо алтаря — портрет женщины. Он ее сразу узнал: Мария Воронова. Поясной портрет, но не тот, который он видел в кабинете хозяина, на втором этаже. Здесь Мария Воронова была моложе, улыбающаяся, в венке из ромашек, рыжеватые волосы распущены по плечам. Снимок, видимо, сделан в окрестностях замка. Не в тот ли год, когда ее муж скупил здесь землю? Она была счастлива, что болезнь его прошла, жизнь налаживается, бизнес идет в гору.

Красавицей Марию Воронову и в самом деле назвать было трудно, но она была очень мила. Мелкие черты лица, а глаза большие, распахнутые. И улыбка замечательная! Просто она не была похожа на девушек модельной внешности, которых предпочитают брать в жены богачи. Не блондинка, не длиннонога и не худа. Маленькая, уютная, милая женщина, избегающая ярких обтягивающих нарядов, потому что они ей не шли. Не у нее ли Елизавет Петровна переманила портниху? А теперь и мужа хочет присвоить. Не могло у Елизавет Петровны быть красивых подруг, Машу она выбрала не случайно. И просчиталась. Та заполучила мужчину, которого будущая бизнесвумен хотела себе в мужья. Но Елизавет Петровна — женщина умная. Что толку беситься и стенать? Надо понять причину. Почему так случилось? Почему подруге это удалось? Взять на вооружение достоинства Маши и, дождавшись удобного момента… В общем, дождавшись. Он невольно вздохнул.

Комната была просторная, но визуально суженная при помощи плотных портьер, обоев и обивки мебели темного цвета. Здесь был траур. Ему пришлось зажечь свет, чтобы как следует все рассмотреть. Кровать двуспальная, широкая. Окно огромное. Видимо, покойная жена Дмитрия Александровича любила свет. Много света. На некоем подобии алтаря перед ее портретом стояла бутылка вина. Ее он тоже сразу узнал. Аппликация, говорят, Матисс. Миллион евро. И вспомнил сцену за ужином, в первый вечер.

«Ты это собираешься пить?» Елизавет Петровна спросила. Всем было не по себе. Всем, кроме… Бейлис! Силиконовой блондинке вообще было наплевать, что она пьет, какое именно вино. Но именно Бейлис и умерла ночью. Матисс? Жаль, что он не разбирается в искусстве. И в вине не разбирается. Он подошел к «алтарю» и внимательно осмотрел бутылку, не дотрагиваясь до нее руками. Почему она здесь? Елизавет Петровна недавно назвала цену. Миллион евро! Но почему Воронову не следовало ее покупать?

Рядом с портретом стояла ваза с цветами. Цветы были свежие, казалось, что на лепестках застыли капельки утренней росы. Стебли и листья упругие, бутоны плотные, но они почему-то не пахли. Потрогал пальцем: да живые ли? Живые! Хоть что-то здесь живое. Оранжерея в замке, что ли? Скорее всего, она в одной из пристроек.

Он попятился назад и осторожно прикрыл за собой дверь. Послышались шаги на лестнице. Кто-то поднимался на второй этаж. Не стоит терять времени. Он быстро пошел к узкой лестнице, по которой можно подняться на смотровую башню, прикидывая, как поступить? Вступить в переговоры с часовым, если он там есть, или же напасть на него? И чем закончится очередная драка за выход в эфир? Все это было бы смешно, если бы не было так грустно. Он невольно усмехнулся. Кажется, дело идет к развязке.

Прислушался: тихо. И вновь ощущение, что замок вымер. Очень уж тихо. Если бы на смотровой площадке был часовой, оттуда слышались бы хоть какие-нибудь звуки. Не может же парень замереть на месте и молчать, как рыба?

Но по узкой крутой лестнице он все ж таки поднимался, соблюдая все меры предосторожности, стараясь не привлечь к себе внимания. И так же осторожно выглянул из-за двери. Но на площадке и в самом деле никого не было. Он покачал головой: ну надо же! Воронов снял осаду? Выходит, конец?

Он достал из кармана мобильный телефон и набрал номер. Ему не скоро, но ответили.

— Але… — зевок.

— Гарик, это я, Мишка. Узнал? У меня труп. То есть два трупа.

— Постой… Какие трупы? Ты ж от нас год как ушел!

— У меня мало времени, слушай, не перебивай. Я в загородном доме спятившего миллионера. Здесь бабу задушили, вот он и запер гостей у себя в замке, выясняя, кто из нас ее грохнул. А этой ночью грохнули еще и мужика. Я нашел возможность позвонить. Мог бы местным, по 02, но они подумают, что я сам спятил. Тот еще антураж! Замок, подвалы с вином, красавица-блондинка с силиконовой грудью. Полный п…ц! Ты-то меня знаешь давно. Все, что я говорю, чистая правда! Клянусь!

— Ты где?

Он торопливо назвал адрес.

— Бля! Это ж у черта на куличках! — присвистнул приятель.

— То-то и оно. Я хочу, чтобы ты позвонил в милицию, местным. Все ж таки коллеги. Боюсь, здесь скоро будет заварушка.

— Какая заварушка?

— Стрельба. Пусть поднимаются по тревоге. Скажи им: замок Ворона, они поймут.

— Мишка, воскресенье же! Ну кого я подниму?

— Роту спецназа, — зло сказал он. — Здесь парни серьезные, все — с «калашами». Будет горячо.

— Ты думаешь, я где? — зло спросил приятель. — У меня выходной! Ты понял? Если нет, говорю по буквам: Вера, Ыще одна Вера…

— У меня мало времени. Гарик, это уже не смешно.

— Мне тоже не смешно. Я не один, с девушкой.

— Здесь будет бойня, — резко сказал он. — Интуиция меня редко подводит. Гарик, здесь пахнет порохом.

— Да с чего ты это…

И в этот момент он услышал выстрел. И невольно вздрогнул.

— Ну вот! Началось! — зло сказал в трубку.

— Что там?

— Стреляли, — мрачно пошутил он. — Пока одиночным. Но все равно: поднимай ОМОН!

— Ну, если ты меня подставил… Твою мать!… — выругался приятель.

— Все, я полетел. Жду.

Он отключился, сунул мобильник в карман и побежал вниз по лестнице. Стреляли. Одиночный выстрел, похоже, тот самый «ТТ». Ружье, которое висело на стене во время всего спектакля, которое должно было выстрелить и выстрелило. Но где? В одной из комнат? В которой? На втором этаже? Он несся вниз по лестнице.

— Что случилось?!

На площадке второго этажа он столкнулся с запыхавшимся Дмитрием Александровичем Вороновым.

— Миша, кажется, стреляли?

— Кажется!

— Где? Кто?

— Что случилось? — выглянул из своей комнаты Федор Иванович Сивко. — Я не ошибаюсь, или это был выстрел?

— Что случилось? — из соседней комнаты выглянула… Ника. Так вот где она была! В спальне Таранова!

— Стреляли, — сказал он. — Надо понять где?

— Мне показалось, в соседнем крыле, — в раздумье пожевал губами Федор Иванович.

— А где Елизавет Петровна? — сообразил вдруг он. — Она бы тоже…

Он рванулся по коридору в другое крыло, в ее спальню. Остальные за ним. Топот ног, тяжелое дыхание мужчин за спиной, последней бежала Ника. Добежав, он рванул на себя дверь и невольно отпрянул.

Она лежала на кровати, навзничь, грудь окровавлена, остекленевший взгляд — в потолок. Лицо Елизавет Петровны было спокойно, будто бы она получила наконец то, чего так страстно и долго желала. В правой руке — пистолет. Он сразу понял: мертва.

— Что… — послышалось за спиной прерывистое дыхание Сивко.

— Спокойно, — сказал он. — Все назад. Елизавет Петровна умерла.

— А-а-а! — тоненько закричала Ника.

— Дмитрий Александрович, уведите ее!

— Ника, идем вниз.

— Мне страшно…

— Ничего страшного, — попытался успокоить девушку Воронов. — Похоже, она застрелилась…

Застрелилась? Они с Сивко переглянулись.

— Что думаете, Федор Иванович?

— А что? — пожал тот плечами. — Похоже на самоубийство.

— А мотив?

Сивко оглянулся, чтобы убедиться: Воронов уводит Нику. И бросил:

— А ну, зайдем.

И слегка подтолкнул его в спину. Они вошли в спальню Елизавет Петровны, дверь осталась приоткрытой.

— Ну, что тут можно сказать? — Федор Иванович мельком оглядел комнату и усмехнулся. — Вроде бы все чисто. Следов борьбы нет. Мебель на месте, положение потерпевшего соответствует первоначальной версии о самоубийстве, выстрел сделан с близкого расстояния. В упор. Все признаки налицо. Я бы даже сказал… — Сивко подошел к кровати, на которой лежала Елизавет Петровна, и принюхался. — Порохом пахнет. Его следы на одежде. Дуло приставили к груди. Она или… Будем считать, она. Похоже, умерла сразу. Выстрел в область сердца. Крови немного. Попала аккурат в точку. Будем считать, что она.

— По прежней работе не скучаете, Федор Иванович? — поинтересовался он.

— Как ты сказал? — слегка растерялся Сивко. — По какой работе?

— Вы ведь следаком раньше были.

— А, похоже, мы с тобой коллеги, — усмехнулся Федор Иванович. — Были.

— Почти. Я по другой части.

— Узнаю опера. Но откуда ты…

— Я все гадал: где же я вас видел? Да на фотографии! На старой фотографии!

— На какой фотографии? — мрачно спросил Сивко.

— Вы работали следователем прокуратуры не в Москве, в областном центре, довольно далеко отсюда. Город, откуда родом и Бейлис. Или Людмила.

— А про Люську ты откуда… Врешь! — хрипло рассмеялся Сивко. — Блефуешь!

— Может быть.

Он перехватил взгляд Федора Ивановича, направленный на пистолет. К оружию они бросились одновременно.

— Отпечатки… — прохрипел он, когда рука Сивко потянулась к пистолету. — Нельзя…

— Нас…ть, — тот выругался и попытался завладеть оружием.

Этого он не мог допустить, завязалась драка. Федор Иванович сопротивлялся отчаянно, но он был моложе, физически сильнее и к схватке хорошо подготовлен. Провел бросок через бедро и, когда противник уже лежал на ковре, применил болевой прием. Сидя верхом на Сивко, заломил ему руку, потом надавил. Тот закричал от боли.

— Хватит? — спросил он.

— Пусти-и-и…

Федор Иванович застонал, захват и болевой прием были проведены профессионально. Он потянулся к пистолету, лежащему на кровати. И только когда оружие было уже у него в руках, отпустил Сивко и встал.

— Ну и что делать будешь? — спросил тот, сплевывая розовую слюну на персидский ковер. В драке Федору Ивановичу разбили губу.

— Так спокойнее, — сказал он.

— Значит, она нас всех перехитрила, — усмехнулся Сивко, поднимаясь. — Приехала с телохранителем. Ловко!

— Назад! — велел он и поднял пистолет.

— Неужто ты меня застрелишь?

— Первый выстрел будет предупредительным, как и положено по инструкции. Второй — в ногу.

— Все, все! Я понял. Форму потерял, — пожаловался Сивко. — Старею. Да и не мое это, кулаками махать. Может, поговорим?

— Поговорим. О чем?

— Нервы сдали. Этот «ТТ» ни тебе, ни мне не нужен, — вздохнул Сивко, присаживаясь в кресло. Он опустил пистолет.

— Тогда зачем ты к нему кинулся?

— Я ж говорю: нервы сдали. Ты ведь черт знает что подумал. Ну, было. Так когда это было?

— Я знаю, что тебя из органов поперли. И знаю, за что.

— Ну, ну. Успокойся. Сам-то почему ушел?

— Откуда ты знаешь, что ушел?

— Был бы ты ментом, она бы к тебе никогда не обратилась. Потому что ментов она боялась хуже смерти. Чуяла кошка, чье мясо съела.

— Я вижу, тебя труп не пугает, — кивнул он на Елизавет Петровну.

— Да уж… Насмотрелся, — скривился Сивко. — А хорошая компания подобралась! Бывший следователь, бывший мент… Эксперта только не хватает. А то бы мы и протокольчик сляпали, и…

— Вот именно: сляпали.

— Послушай, Миша…

Сивко не успел договорить, в коридоре послышались шаги. Вскоре в дверь заглянул Воронов.

— Ника внизу. А что у вас тут… — и осекся, увидев в его руке пистолет. — Ого! Сообразительный молодой человек!

— Предупреждаю: я буду стрелять на поражение.

— Если?

— В случае необходимости.

— Ну, стреляй, — скривился Воронов и пошел прямо на пистолет.

Он растерялся.

— Дмитрий Александрович…

— Стреляй!

Сивко встал и тоже шагнул к нему. Кулаки сжаты, взгляд недобрый. Выбора не было. Он нажал на курок. Раздался сухой щелчок, Воронов рассмеялся.

— Что за черт? — он с недоумением смотрел на пистолет, который держал в руке.

— Хе-хе, — проскрипел Сивко. — А патронов-то в магазине больше нет!

— Успокоился? — с усмешкой спросил Воронов.

Он выругался и отшвырнул пистолет.

— А купили тебя, — хмыкнул Сивко. — Что, сыщик? А хорошо ты потоптался на месте преступления и как грамотно обошелся с орудием убийства! Пять баллов!

— Вы знали, что в обойме больше нет патронов? — в упор посмотрел он на Воронова.

— Откуда, Миша? — ласково улыбнулся тот.

— Это же ваш пистолет!

— У меня была полная обойма. А вот куда дела патроны Елизавет Петровна, когда стащила его из моей спальни, и почему оставила только один, для себя, это следствие пусть выясняет.

— И ты знал, что пистолет не заряжен? — спросил он у Сивко.

Тот хмыкнул и потрогал разбитую губу.

— Мальчишка, — нежно сказал Воронов.

— Супермен, — ухмыльнулся Сивко.

— Да-а-а… — покачал он головой. — Челы вы, конечно, крутые, но доказать ее самоубийство будет непросто.

— А мы попробуем, — усмехнулся Федор Иванович.

— Я не верю, что вы были в сговоре!

— Миша, о чем ты? Какой сговор? У Елизавет Петровны сдали нервы, вот она и застрелилась, — вздохнул Дмитрий Александрович.

— А зачем ей было стреляться?

— Потому что она убила Бейлис, — весомо сказал Сивко.

— Но почему?

— Поскольку она умерла, я могу выдать ее тайну. Все равно история эта всплывет. Но не хотелось бы здесь, — Федор Иванович посмотрел на труп и поморщился. — Может, в другом месте?

— Хотелось бы знать подробности, — кивнул Воронов. — Я, например, не в курсе.

— А я все знаю со слов Люськи, — сказал Сивко. — Может, в кабинет пройдем?

— Миша, ты не возражаешь? — с улыбкой спросил Дмитрий Александрович.

— Не возражаю! — А что ему оставалось?

— Тогда идем?

Он в последний раз оглядел место происшествия. Ну и как теперь это объяснить милиции, когда она прибудет? Кровать, на которой лежит труп, сдвинута, его положение тоже изменилось, на рукояти «ТТ» и на курке его отпечатки пальцев, сам пистолет валяется черт знает где. В комнате бардак, следы драки, на ковре кровавое пятно: Сивко сплевывал слюну из разбитого рта. В общем, полный бардак. Его свидетельские показания против показаний Сивко. Да еще и Воронов примет сторону приятеля. Наверняка. Если тот докажет, что у Елизавет Петровны был мотив. А вид у Сивко решительный.

Не похоже, что они в сговоре. Они не могут быть в сговоре. Это случайность. И неужели же она и в самом деле застрелилась? Поди теперь, докажи обратное!

— Ты идешь, Михаил?

Он нехотя вышел из комнаты, и Дмитрий Александрович аккуратно прикрыл за ним дверь. Интересно, почему еще не приехала милиция? И о чем думает Гарик, черт его возьми?!!

Ликер

— Мне надо выпить, — хрипло сказал Сивко, усаживаясь в кресло. Вид у него был помятый, из разбитой губы все еще сочилась кровь.

— Что так, Федя? Трубы горят? — с иронией спросил Воронов.

— Нервы ни к черту.

— У всех нервы.

— Жалко тебе, что ли? Вели водки принести.

— Кому велеть? — в упор посмотрел на него Дмитрий Александрович.

— Где этот твой… Фриц? — поморщился Сивко.

— Зигмунд? Я его запер в кладовке. А ключ при мне. — Дмитрий Александрович похлопал по карману брюк.

— Запер? Почему запер? — оторопел Сивко.

— У Михаила спроси.

— Я подумал, что Зигмунд столкнул Таранова с башни, — поспешил пояснить он.

— Почему?

— Они довольно-таки напряженно выясняли отношения за два часа до этого. И договорились встретиться у лестницы, ведущей на смотровую башню. Таранов переспал с Никой, а потом ее бросил. Отец, понятное дело, на него разозлился.

— Ах, вот оно что… — протянул Сивко. — Я правильно понял: ты телохранитель бизнесвумен, которая только что застрелилась?

— Частный сыщик. Елизавет Петровна попросила меня об одолжении: сопроводить ее на вечеринку, прикинувшись одним из гостей.

— Ах, вот оно что… — повторил Сивко. — Ну и почему Елизавет Петровна вдруг приехала сюда с охраной?

— Она говорила о каком-то преступлении. О том, что боится ошибки.

— Ошибки, какой ошибки?

— Выходит, Федя, и ты не в курсе? — усмехнулся Воронов.

— В курсе чего? — продолжал недоумевать Сивко.

— Ее тайны? О каком преступлении она говорила? Чего боялась?