Она поднимает голову, распрямляется, разминает рукой поясницу, еще больше пачкая куртку:
— Кого вы хотели?
— Снежану можно увидеть?
Женщина неопределенно машет рукой и снова нагибается к земле.
— Послушайте, мне надо поговорить со Снежаной Варягиной, — подходит Стас вплотную к сетке, прислушиваясь, не раздастся ли заливистый собачий лай. Но злого пса в доме нет. — Это ваша дочь?
— Кто вас послал? — она снова распрямляется.
Тоже приблизившаяся к сетке Люба замечает, что женщина далеко нестарая, и если приодеть, еще очень интересная, глаза большие, голубые, из-под платка виднеется светлая вьющаяся прядь волос.
— Никто нас не посылал.
— Врете. Вы от него, да? От него?
— Вы имеете в виду зятя? Нет, не от него. Я из милиции.
— Из… Ах, это! Я уже все объяснила: это был несчастный случай.
— Что значит, несчастный случай?
— Она не знала, что эти таблетки очень сильные.
— Кто? Ваша дочь? Что с ней?
— Так вы не из милиции?
— Да из милиции! Только из Москвы.
— А что случилось? Неужели его, наконец, убили? — враждебно спрашивает женщина.
— Послушайте, Ираида Иосифовна, может, мы войдем?
Оказывается, он успел узнать имя-отчество варягинской тещи.
— Что ж… Только я сама ничего толком не знаю.
… — Так, где Снежана? — в доме Стас оглядывается, словно подозревает, что девушка прячется под кроватью.
— В больнице.
— В больнице? — удивляется Люба. — Как в больнице?
— Я же сказала. Она отравилась. Но к счастью осталась жива. Я ненавижу его! Это он довел мою девочку!
— А почему вы говорите, что его должны убить?
— Все они так кончают.
— Они?
— Те, которым деньги дороже людей… Она никого не хочет видеть и ни с кем не разговаривает.
— А с чего вы взяли, что это муж ее довел? -спрашивает Люба.
— А кто? Как приехала из Москвы в тот день, никому ни полслова. Легла и лежала полдня, пока я в магазин не пошла. Прихожу — соседи уж «скорую» вызвали. Анастасия Матвеевна за мукой зашла, а дверь открыта. Как я выходила, так она даже не встала, Снежаночка. А потом к шкафчику, где таблетки, и все, что были…
— Ее спасли, да?
— Спасли.
— И что она сказала? Почему?
— Ничего не сказала и не говорит. Кроме одного: не хочет видеть и слышать мужа. Только бы он ничего не знал, и не приезжал.
«Осталось… Восемь дн…»
— А где находится больница? — Люба смотрит на Ираиду Иосифовну вопросительно.
Я бросил трубку.
— Поедете? Мучить ее поедете?
— Нет, я психолог, я хочу с ней поговорить. Может быть, местным врачам она не доверяет, а со мной ей будет легче.
МЕРТВАЯ ТИШИНА
— Вы же из милиции?
Не скажу, что после идиотского звонка у меня поднялись волосы дыбом. Или там – что я побелел как смерть.
— Из милиции он, — кивает Люба на Стаса. -А я… Просто хочу ей помочь. Ей и Олегу Валерьевичу.
Хотя не знаю. Сам я себя в зеркале не видел.
— Так это он вас нанял, что ли?! Он?!
— Успокойтесь. Он меня не нанимал, и если ваша дочь, действительно, не хочет его видеть, то он ничего и не узнает.
Но было противно. И как-то неприятно. Дурацкий розыгрыш затягивался. И принимал все более объемлющие формы. Интернет, а теперь вот и телефон.
— Что ж. Поезжайте. Мне дочь ничего не хочет говорить. Как будто и не мать. Вниз по дороге спуститесь, там новый дом трехэтажный. Ворота зеленые. Это и есть больница. Может, матери-то потом откроется, наконец? Я-то ей плохого никогда не желала и не делала. И за Варягина этого замуж не пускала. Мне-то за что ж?
Попался бы мне этот дурацкий шутничок – немедленно получил бы прямо в ухо.
Сев в «Жигули», Стас замечает:
Смерть!.. Нашли чем шутить.
— Вот видишь. Я тебе говорю: что-то не то. Или твой Варягин врет напропалую. Довел жену до самоубийства.
Я оглядел кухню.
— Да любит он ее! Что я, не вижу? То есть, не чувствую?
На столе валялся отложенный планшет с эскизом натюрморта и карандаш. Керамическая чашка с остатками кофе, смятый фантик и пустая баночка из-под йогурта дополняли реальный, а не идеальный – возникший в моем воображении – натюрморт.
До больницы метров двести, не больше. Машину они оставляют у железных ворот. Показав удостоверение, удается добраться до дежурного врача. Суббота, выходной день.
Кухня показалась мне сейчас какой-то нахохленной, неприкаянной. Тюлевая занавеска была содрана с двух крючков. Ее вообще давно не мешало бы постирать. А окна – помыть.
— Вам кого? — спрашивает женщина, прочитав удостоверение капитана Самохвалова.
При этом и кухня, и вся квартира казались полными какой-то нехорошей тишины.
— Снежану Варягину.
И в этой абсолютной, мертвящей тишине капала вода из крана. Давно пора сменить прокладку. Дзыньк, дзыньк! – звенели капли, падая в непомытое блюдечко из-под вчерашнего чая.
— Снежану? Из милиции? Ну, уж нет!
— Почему?
Но – что удивительно! – больше в нашем огромном многоквартирном доме не раздавалось ни единого звука.
— Во-первых, она не будет с вами разговаривать. А во-вторых…
— Во-вторых? — вопросительно смотрит на женщину Стас.
Я выглянул в окно.
— Я вас просто не пущу. Она до сих пор между жизнью и смертью. Не из-за болезни, нет. Организм здоровый, таблеток нужных в доме не оказалось. То есть, нужных для того, чтобы отправиться на тот свет. Повезло. Но она жить не хочет. Есть заставляем насильно, под угрозой того, что через катетер будем кормить. Налицо тяжелая душевная травма. Но она молчит, с психологом не разговаривает.
Залитый весенним солнцем двор был абсолютно пуст. Недвижно стояли припаркованные машины. Из помойки торчал длинный кусок картонной коробки и чуть покачивался на ветру.
— Почему, интересно?
И тут я заметил движение. По пешеходной дорожке шел человек. Шел он с трудом, будто преодолевал сопротивление ветра.
— Видимо, это настолько личное, что… Или не может сказать. По причинам, признаться, не совсем понятным.
Я пригляделся и увидел, что человек попросту пьян. Нагрузился с утра и шкандыбает от магазина.
— Послушайте, — Люба пытается уговорить дежурного врача. — Я не из милиции. Я дипломированный психолог, сейчас подрабатываю… работаю психотерапевтом в поликлинике. В Москве. У меня есть лицензия…
В руках у пьяного был старый полиэтиленовый пакет. Нес он его с чрезвычайной осторожностью. Видно было, что он готов при необходимости защищать его всем своим телом. У стороннего зрителя вроде меня не оставалось никаких сомнений по поводу содержимого пакета.
— Вот как?
На сердце как-то отлегло. Отчего-то этот пьяный, шествующий поперек двора, теперь показался мне чрезвычайно симпатичным.
— Может быть, ей будет проще рассказать все мне? Не местному врачу?
А тут вдруг из квартиры сверху донесся посвист дрели. Еще ни разу в жизни этот звук не был мне настолько мил.
— Что ж… Только милиция не пойдет.
Все нормально. Я стряхнул с себя морок. Жизнь продолжается. Все живы. И мир – жив.
— Хорошо, — Стас присаживается на стул.
И я – жив тоже.
А Любу проводят в палату. У девушки большие голубые глаза и светлые, почти белые волосы, а лицо… Белое, как накрахмаленная наволочка подушки, на которой лежит ее хорошенькая головка. И, вправду, Снежка. Белоснежка, заколдованная спящая красавица, которая неподвижно лежит в пещере, в хрустальном гробу.
Просто – будний день. Одиннадцать часов утра. Народ – на работе. Дети – в школе. Птицы еще не вернулись с югов.
— Снежана, к тебе пришли.
Все нормально.
Никакого движения в ответ.
— Вы идите, я посижу с ней немного, — говорит Люба и остается с девушкой в палате одна. Молчит, собираясь с мыслями. С чего начать? И вдруг девушка сама поднимает голову с подушки:
Однако мысль о том, что надо вернуться к работе, вдруг стала мне невыносима. Показалось удивительно унылым: продолжать сидеть здесь, в квартире, одному и писать натюрморт.
— Кто вы? Ну, сколько можно меня мучить? -она не кричит, спрашивает это очень тихо и жалобно.
Надо мне, пожалуй, пойти прогуляться, решил я.
— Я врач — психотерапевт.
Что-то я зачах тут один. Одичал. Да еще и предсказания эти дурацкие. Звонки.
— И чем вы мне поможете?
Надо сходить в магазин, подумал я. Там – люди, там – милые кассирши. Может, кого из соседей встречу по пути – поболтаем. Вот и развеюсь.
— Разве нет другого выхода? Только лежать здесь, ничего не есть, ни с кем не говорить?
Решено, собираюсь. А чтобы мне не было так одиноко, я включил радио в своем музыкальном центре «Панасоник».
— А что? Что мне делать?
«…А впереди у нас путешествие по времени, – раздалось бодрое щебетание ведущей из «Радио семь – на семи холмах», – годы шестидесятые, восьмидесятые и девяностые. «Битлз», Анна Усачева и Джо Кокер. Оставайтесь с нами!..» И в динамике раздались известные аккорды. А после запел Маккартни:
— Это большое горе, да?
— Да.
— Но, может быть, все можно поправить?
In the town Where I was born…
— Нет. Это не поправишь.
Я бодро подхватил, подпевая сэру Полу:
— Может быть, тебе надо выговориться? Не держать в себе? Снежана?
Lived a man Who sailed to sea…
— Выговориться? Кому? Чтобы весь город знал о моем позоре? Здесь же все друг друга знают! Какую тайну можно скрыть? Какую?
И отправился надевать джинсы.
— Позоре? Снежана, может то, что ты считаешь позором не так уж и страшно?
— Нет… Это страшно…
ПИСЬМО
— Я не живу в этом городе.
«Йеллоу Сабмарин» была единственной битловской песней, которую я знал от начала до конца.
— А где?
Я допел ее вместе с Полом, одеваясь. Потом выключил радио и вышел в робко-весенний день.
— В Москве.
— Правда. Я вас не знаю. А… почему здесь?
Никого из знакомых я по дороге в магазин не встретил. Зато мило поболтал со скучающей кассиршей. И скидку получил, как ранняя пташка – покупатель, явившийся до двенадцати часов дня.
— Твоя мама попросила.
— Мама? Не-е-ет. Это не может быть моя мама.
В магазине я приобрел жестяную двухсотграммовую банку «Нескафе-классик», коту – «Вискаса» и туалетный наполнитель «Катсан». Еще я купил «Студенческих» микояновских сосисок и тортик «Наполеон». А кроме того, побаловал себя шоколадкой «Вдохновение», апельсинчиками и бананчиками.
— А откуда я тогда знаю, что ты в больнице?
— Может, это Олег? Да, это Олег, Олег! Только у него есть деньги нанимать психотерапевтов, у мамы нет! Но откуда он узнал? Откуда?
Когда я подошел к своему подъезду, гнилое настроение, вызванное дурацкими розыгрышами, улетучилось.
— Успокойся, все в порядке.
В моем обычном – не виртуальном! – почтовом ящике что-то белело.
— Если я его когда-нибудь увижу, я сойду с ума… От стыда… Мне с самого начала не надо было этого делать. Надо было найти какой-то способ. Но он мне отказал. Еще и посмеялся. Он тоже знает. Это он сказал Олегу! Он!
Я поставил сумку с покупками на пол и отпер его.
— Снежана, успокойся. Никто ничего не знает. Твоя тайна — это по-прежнему твоя тайна. И ничья больше.
— Нет.
Внутри оказалось письмо. Адресовано – мне, и адрес – мой. Координаты отправителя не указаны.
— Это страшное… Это касается интимной сферы, да?
Почерк на конверте показался мне странно знакомым.
— Откуда вы…
Я довольно редко получаю письма, поэтому разорвал конверт прямо в подъезде. Оттуда выпал небольшой голубоватый листочек, исписанный от руки.
— Ты, ведь, любишь своего мужа. Раз ты его оберегаешь.
Я взялся читать:
— Да. Люблю.
«Когда вы прочтете эти строки, меня уже не будет в живых.
— Значит, это был мужчина, который… Он тебя оскорбил. Так?
Да, да! Я должен умереть. Судьба распорядилась именно так, и я чувствую приближение неминуемой смерти.
— Если бы это был только один мужчина! Только один! Но я же хотела как лучше, вы понимаете? Но я не знала, что не смогу такого пережить! Что мне будет и больно, и стыдно, и противно, а потом никогда не пройдет ощущение, что от этого не отмыться всю жизнь. Что бы ни случилось, сколько времени ни прошло, все равно не отмыться.
Очень жаль, что мне не удалось выполнить все задуманное, воплотить все мечты. Но меня утешает и мне льстит мысль, что удалось оставить после себя хотя бы кое-что. Хоть какие-то следы моего пребывания на Земле. Картины, оставшиеся после меня, продайте. Не знаю, как оценит их история, но все, что я ни писал, делал со всей душой и от чистого сердца.
И тут Любу словно осенило. Варягин что-то говорил о машине жены, кажется, «Жигулях», на которых она въехала в автобусную остановку. В остановку… Так неужели же…
— Это был черный «Мерседес», так? — негромко спросила она.
Жаль, что мне не довелось родить сына. Ну, что ж, значит, не судьба. Значит, богу это оказалось не угодно.
— Откуда вы знаете?
Еще раз прощайте – и вспоминайте обо мне».
— Ты попала в ДТП. Они стали тебе угрожать. Сказали, что ты должна отработать… девочка, как я тебя понимаю!
Письмо было без обращения и подписи, однако я застыл в подъезде, словно пораженный громом, вперившись в ровные, угловатые строки…
— Откуда, откуда вы…
Потому что это был МОЙ ПОЧЕРК!
— Не беспокойся, никто не узнает. Только я.
ГЛАВА 3
— Вы что тоже?
— Нет. Пока нет. Но их теперь обязательно поймают.
— Нет! Не надо! Тогда они скажут!
— Успокойся. Тебя никто не будет привлекать, как свидетеля. Но ты должна знать, что эти люди будут наказаны.
ЛИЗА. КОЛДУН
Лиза ехала в центр и ругала себя «поленом», «мымрой» и даже «овцой». Бабушка бы ее осудила. Но как тут не ругаться, если тебя все-таки «развели» на несусветную глупость? Она, выпускница «Плешки», почти атеистка, едет к колдуну – подумать только!
— Но как с этим жить?
Одно оправдание: слишком уж упорно ее в последние дни всякая мистика преследовала… В электронном почтовом ящике обнаруживались маги, в обычном – ведьмы, и даже Сашхен – вот уж реалистка из реалисток! – и та переметнулась с материалистических позиций на магические и принялась за промоушен колдуна! И вот итог: Лиза приготовила честно заработанные сто баксов и несет их какому-то Кириллу Мефодьевичу, явно ведь – шарлатану…
— Жить надо. Ты права: никому не стоит об этом рассказывать. Только мужу.
Дом колдуна оказался в одном из старомосковских переулков, совсем неподалеку от Патриарших.
«Специально он себе, что ли, такое место жительства выбрал? – подумала Лиза. – Маргарит приманивать? На девушек впечатление производить?»
— Нет!
Несмотря на самые лестные аттестации, что дала чародею Сашхен, Лиза настроена была крайне скептически. Все-таки училась она в советской школе. Учителя и родители ее в материалистическом духе воспитывали. Лиза даже пионеркой успела побывать. И теперь… Теперь она шла к кудеснику, потому что понимала: Сашка от нее все равно не отвяжется, так что уж лучше сходить к этому Мефодьевичу и тут же выкинуть сей визит из головы.
— Хочешь, я сама с ним поговорю?
«Подумаешь, колдун, – уговаривала она себя. – Ну, пошепчет какие-нибудь заклинания. Благовония воскурит. Ну, руками в воздухе повертит… От меня же не убудет, правда? Зато появится некий новый опыт. А жизненный опыт – это бесценная штуковина!»
— Нет! Вы его не знаете! Он… Он хороший. Он думает, что это я из-за денег. Но ведь человек может ошибаться? Ведь так?
Она уже опаздывала минут на пять или семь. И все еще искала нужный адрес. Нумерация домов в переулке была загадочной. Следом за девятым домом сразу шел тринадцатый. И как быть, если тебе нужен дом под номером одиннадцать?
— Ну, конечно.
— Тогда, с его братом… Я подумала, что он, как Олег. Честный, порядочный. Но потом… Потом я все поняла. Я хотела быть хорошей женой, а получилось…
«Одиннадцатый, наверное, показывают только избранным, – усмехнулась про себя Лиза. – А обычным людям этот дом неведом…»
— Все в порядке. Он простит.
— Он теперь все узнает. Я лежу здесь, и только и думаю о том, что он все узнает. Антон… Он не может не рассказать. Он сволочь! Он обязательно похвастается. Я просила денег. Я пыталась… Пыталась не ходить туда, найти какой-то способ. Нет, я не могу об этом рассказать!
Впрочем, быстро обнаружилось, что одиннадцатый всего-навсего притаился в глубине двора.
— Хорошо-хорошо. Молчи, девочка.
Внутрь его вела низкая подворотня.
Люба подумала, что для первого раза достаточно. Чистая, хорошая девочка. Вдруг вспомнилась Вера Бабкина. Да, разные бывают женщины. Она улыбнулась девушке:
Дворик оказался точь-в-точь петербургским: колодец, куда не проникал солнечный свет. Шестиэтажные грязно-желтые стены смотрели на Лизу рядами окон, за которыми не чудилось жизни. Окна в большинстве своем были серыми, грязными, давно не мытыми. Впрочем, кое-какие рамы оказались самоновейшими – белыми поливиниловыми. Весь маленький двор был уставлен в несколько рядов машинами. Как они, интересно, разъезжались здесь при такой толчее?
— Я приеду к тебе еще раз. Хорошо?
Во дворе было пусто, ни души, и тихо-тихо, словно совсем нет рядом Москвы с ее суетой, толкотней и пробками. Странное место. На первый взгляд все мирно-уютно, но сердце почему-то так и екает – совсем как в ночном метро или в темной подворотне.
— Да. Но вы же никому…
Лиза подошла к ближайшему подъезду. Нумерация квартир здесь тоже оказалась, словно в Петербурге, – совершенно беспорядочной. Вывеска над дверями сообщала, что тут помещаются квартиры: три, четыре, пять и шесть. А еще вдруг – с тридцать второй по тридцать шестую.
— Нет-нет. Но ты обещаешь, что будешь есть? Что тебя не придется насильно кормить?
Нужная ей тринадцатая, должно быть, находится в следующем подъезде. Лиза, лавируя меж припаркованными машинами, подошла к другому парадному. Рядом с изрядно выщербленными ступеньками располагалась мусорка. Бак был переполнен.
— Хорошо.
Да, все правильно. Тринадцатая квартира здесь. Кажется, на втором этаже. Но почему с каждым шагом ей все страшнее и страшнее?!
— И с мамой поговори.
«Глупости это», – оборвала себя Лиза и смело шагнула к подъезду.
Набрала цифры «один» и «три» на бронированном домофоне.
— Мне страшно. Она такая… Хорошая.
Квартира номер тринадцать, видите ли. Подходящий номер для колдуна.
В домофон никто не ответил – однако дверь пискнула и сама собой отворилась.
— И ты хорошая. Скажи, что это была ошибка. Что у тебя голова болела, и ты выпила все эти таблетки. Маме хочется думать именно так. Она никогда не станет допытываться, что и как.
Лиза вошла в подъезд. В парадном было полутемно. Свет струился только из маленького окошка где-то под потолком.
— Да-да. Я поняла.
— Вернешься ты к мужу, или нет, но жить дальше надо.
Лиза поднялась по красной, слегка истертой дорожке.
— А меня, действительно, не будут допрашивать?
Порядок квартир в подъезде соблюдался: тринадцатый номер шел следом за двенадцатым и располагался на втором этаже. Дверь оказалась обычная, деревянная. На ней – почтовый ящик еще советских времен. И даже глазка нет.
— Никто ничего не узнает. Отдыхай.
— Да. Спасибо.
Лиза позвонила. Звонок отозвался в тихой квартире где-то далеко-далеко.
Люба оставила девушку одну. Какие же мерзавцы! А она лежит здесь, мучается, переживает. Нет, нельзя требовать, чтобы Снежана давала показания.
В коридоре дежурная женщина-врач уже улыбалась, слушая, как Стас рассказывает очередной анекдот. Еще немного, и того пропустят в палату. Ах, он, дамский угодник!
Через минуту из-за дверей раздался женский голос: «Кто?»
— Поедем, Стас!
— А как же…
– Я к Кириллу Мефодьевичу! – прокричала Лиза. – Назначено!
— Иди в машину.
— Женщин надо слушаться, — подмигнул он синим глазом оттаявшей врачихе.
Дверь распахнулась. На пороге стояла женщина с невыразительным и усталым лицом.
— Это ваш коллега? — спросила та, когда капитан Самохвалов отбыл.
Никакой тебе полуголой Геллы со шрамом через шею.
— Не совсем. Это мой жених.
Никаких черных мантий, черного ворона или запаха серы.
Обычная московская тетенька: то ли прислуга, то ли помощница, то ли жена.
— Ах, вот оно что! Очень интересный молодой человек, между прочим.
– Пожалуйста, – сказала блеклая женщина и посторонилась.
— Я заметила.
Лиза вошла через двойные двери. С любопытством огляделась в прихожей.
Мелькнуло: «А неплохо, черт возьми, живут у нас колдуны».
— Так что Снежана?
— Ей получше. Не будет больше отказываться от пищи, только, пожалуйста, не пытайтесь ее разговорить. У девушки тяжелая душевная травма…
В квартире – высоченные, чуть не четырехметровые потолки. Люстра натурального хрусталя (и это в прихожей!). Две картины по стенам. Одна похожа на Шагала – а может, это и есть Шагал? На картине был запечатлен художник – он с палитрой наперевес парил в позе космонавта над красно-зеленым местечком. И в самом деле очень смахивает на Шагала.
— Я заметила.
— Я приеду еще раз.
Вторая картина, висящая в прихожей, оказалась темной, напоминающей Рембрандта, – но вряд ли, конечно, это был натуральный Рембрандт. Даже у колдуна на Рембрандта денег не хватит. На холсте угадывался лик молодого человека в старинном бархатном костюме.
— Значит, с вами она поговорила? — в голосе женщины послышалась ревность.
Со лже-Рембрандтом соседствовал вполне современный зеркальный шкаф-купе.
— Ей так проще.
Женщина молча вынула из шкафа вешалку и ждала, чтобы принять Лизино пальто. Лиза протянула ей свою «Максмару».
— Вот что значит специалист из Москвы!
– Какой у вас размер обуви? – спросила тетенька, убирая Лизино пальто в шкаф.
— Просто так получилось. Мы с вами еще увидимся.
– Тридцать шестой.
— Что ж. До свидания.
Из горы тапочек, лежавших внизу шкафа, женщина выхватила наугад подходящие, положила их на пол рядом с Лизой. Жест означал молчаливое приглашение переобуться. Лиза расстегнула туфли.
Стас ходил под кленом с огненно-красными листьями и, нагибаясь, то и дело, подбирал их и складывал в букет.
«Ну, разуваться – это уж слишком, – подумала она. – Я б на месте колдуна клиентов переобуваться не заставляла. Имидж дороже. А в тапках получается полное опошление. Никакой таинственности».
— Что это ты делаешь? — удивленно подняла брови Люба.
Усталая женщина сделала жест, приглашая вовнутрь, в комнаты. Лиза открыла двустворчатую дверь.
— Не надо думать, что во мне не осталось романтики. На, возьми. Красиво?
Размеры комнаты ее поразили. Помещение оказалось метров пятидесяти, если не больше. В углу горит – с ума сойти! – настоящий камин. В нем чуть потрескивают дрова. От камина распространяется живое тепло.
— Да, конечно.
За исключением камина никаких атрибутов колдовства в комнате не наблюдалось. Никаких магических кристаллов, филинов, черных котов. Никакой тебе мистической полутьмы. Всю комнату заливает электрический свет.
— А что это ты такая задумчивая?
Лиза пригляделась.
— Так. Поехали?
Свет излучает огромная – еще больше, чем в прихожей, – хрустальная люстра, да светит пара отделанных хрусталем светильников по стенам.
В машине он деликатно молчал, ожидая, когда Люба первая начнет разговор. А она сидела, перебирала огненные листья и пыталась собраться с мыслями.
Посреди комнаты находится антикварный стол. Его окружают роскошные стулья из красного дерева. Окна наглухо закрыты тяжелыми шторами с кистями. С улицы не доносится ни звука. А на антикварном столе потрескивает, чадит одинокая свеча, но она почему-то совсем не кажется магической или колдовской…
— Хочешь порулить?
— Что?
У окна – ампирная кушетка, а рядом с ней располагалась на низких столиках пара приборов – то ли физических, то ли медицинских. Экранчики какие-то, тумблеры, провода.
— Послушай, это все-таки моя работа. Я должен преступников задержать.
— Но без помощи этой девушки.
«Ну и чародеи нынче пошли, – весело подумала Лиза. – Считала, иду в колдовское логово, а попала в какой-то медкабинет».
— Что так?
Тут Лиза заметила рядом с кушеткой дверь в соседнее помещение. Она была полуоткрыта. В полурастворенную дверь Лиза увидела краешек письменного стола, а также ряды книжных полок. Книги занимали все стены, от пола до самого потолка. Судя по корешкам, большинство составляли научные труды – причем многие из них на иностранных языках. Похоже, за этой дверью находился рабочий кабинет колдуна. (Если у колдунов имеются, конечно, рабочие кабинеты.)
— Она больна. Тяжелая депрессия на почве… В общем, неважно.
Лизины волнение и робость куда-то улетучились, и она смело пошлепала тапками к антикварному креслу. Без приглашения уселась – да и некому было ее приглашать.
— А что с ней случилось?
Впрочем, в кабинете чудилось чье-то присутствие. Дыхание, легкое поскрипывание стула… Однако никто пред Лизой не являлся, и она от нечего делать принялась рассматривать убранство комнаты, люстру и потолок.
— Если я тебе скажу…
«Натуральный хрусталь – вон как свет в камнях играет. Словно в Большом театре. И лепнина на потолке искусная, прорисованная. А потолки какие высоченные! Как дышится-то легко, когда над тобой ничто не нависает, – это не моя малометражка! Интересно, когда построен этот дом?»
— Скажи.