— Хансон звонил, — продолжил Нюберг. — Он разговаривал с детьми Веттерстедта.

– Ну вот, Тедди, – добавил Гарри и впервые за все время взглянул на меня. – Вот мы и разобрались.

— Только сейчас? — спросил Валландер. — Я думал, он уже давно это сделал.

В его голосе звучала глубокая уверенность, причина которой была мне неизвестна. Должно быть, поэтому мне стало немного не по себе.

— Ничего не знаю, — ответил Нюберг. — Просто передаю его слова.

– Разобрались в чем, Гарри? – рискнул я спросить.

– Теперь я знаю, как быть с этим африканским проектом.

– В самом деле?!. Это действительно хорошая новость.

Валландер вошел в кабинет и уселся за письменный стол. Он направил лампу так, чтобы охватить большую часть поверхности. Затем выдвинул один из ящиков в левой тумбочке стола. В нем лежала копия годовой налоговой декларации. Валландер достал ее и положил перед собой. Веттерстедт задекларировал доход почти что в миллион крон. Изучив декларацию, Валландер увидел, что в список включены доходы, начиная с личных пенсионных сбережений и заканчивая дивидендами от акций. Из перечня Центральной биржи ценных бумаг Валландер узнал, что у Веттерстедта были акции традиционных крупных компаний. Он инвестировал в «Эриксон», «Азия Браун Бовери», «Вольво» и «Роттнерос». Помимо этих доходов Веттерстедт декларировал гонорар от Министерства иностранных дел и от издательства «Тиденс». Во время пребывания на посту министра Веттерстедт декларировал пять миллионов. Валландер взял это на заметку. Он положил декларацию на место и выдвинул следующий ящик. В нем лежало что-то, напоминавшее фотоальбом. «Теперь пошли семейные фотографии, которых так не хватало Анн-Бритт», — подумал он. Валландер достал альбом и открыл первую страницу. Он перелистывал страницы с возрастающим удивлением. Альбом состоял из старинных порнографических снимков. Некоторые были чересчур вызывающими. Валландер заметил, что некоторые страницы перелистываются легче, чем остальные. По всей вероятности, Веттерстедт с пристрастием изучал снимки, на которых изображались юные девушки. Внезапно во входную дверь постучали. Вошел Мартинсон. Валландер кивнул и показал на раскрытый альбом.

– Да, Тедди, именно так. Мы поедем туда сами. И разберемся со всеми проблемами на месте.

— Одни коллекционируют марки, — сказал Мартинсон. — Другие могут собирать такого рода фотографии.

– Понятно, – сказал я. – А когда вы едете?

Валландер закрыл альбом и положил его обратно в ящик стола.

– Мы, Тедди. Я сказал – «мы». Ты и я.

— Позвонил адвокат Шёгрен из Мальмё, — сказал Мартинсон. — Он сказал, что у него есть завещание Густава Веттерстедта. Наследство довольно большое. Я спросил, не объявились ли какие-нибудь неожиданные наследники. Но нет — все досталось близким родственникам. А еще Веттерстедт скопил капитал, который пойдет на стипендии для молодых юристов. Деньги он уже давно отложил и заплатил налоги с этой суммы.

– Спасибо за доверие, но я не…

— Это понятно, — сказал Валландер. — Густав Веттерстедт был человек зажиточный. А разве он не был сыном бедного портового рабочего?

– Ты не хочешь ехать?

— Сведберг занимается изучением его биографии, — ответил Мартинсон. — Говорят, он разыскал какого-то партийного секретаря с хорошей памятью, который может многое рассказать о Веттерстедте. Но я пришел поговорить о девушке, которая покончила с собой на рапсовом поле Саломонсона.

– Нет, мне бы, конечно, очень хотелось поехать с тобой, но у меня есть другие обязательства. Работа в палате, колонка, которую я веду в газете… Я не могу просто взять и все бросить.

— Ты нашел информацию о ней?

Гарри улыбнулся и пожал плечами. Я через силу улыбнулся в ответ.

— Нет. Но компьютер выдает более двух тысяч предложений с расшифровкой этого сочетания букв. Получилась длиннющая бумажная лента.

– Как хочешь, Тедди. Но поскольку я решил навести порядок в своих делах, я хочу, чтобы ты взглянул вот на это. – И он кивнул Дэнни, который, порывшись в своих бумагах, достал несколько векселей и протянул мне. Еще ничего не понимая, я взглянул на них.

Валландер задумался. И что теперь?

— Надо выходить на Интерпол, — сказал он. — Как там он теперь называется? Европол?

– Это долговые обязательства из казино, в котором ты часто бывал, – продолжал Гарри. – По моей просьбе тебе открыли кредит, поскольку я как-никак являюсь одним из пайщиков этого заведения. Но если я уеду, я, естественно, не смогу выступать в качестве гаранта-поручителя. Мне останется только одно – передать эти векселя администрации казино и предоставить вам разбираться между собой. Карточный долг, как известно, считается долгом чести, поэтому все эти векселя и расписки не являются юридически обязательными. Иными словами, ни один суд не заставит тебя платить по ним, поэтому казино придется изыскивать свои способы, чтобы добиться возвращения долга. Насколько мне известно, в администрации «Колонии» работают изобретательные и находчивые люди, они что-нибудь да придумают… Ну а если и им не удастся тебя убедить…

— Ну да.

— Вышли ее особые приметы. Завтра сфотографируем украшение. Образок с изображением Мадонны. Даже если на фоне смерти Веттерстедта все кругом померкло, надо попытаться разместить эту фотографию в газетах.

Он протянул руку, и Дэнни вложил ему в ладонь пачку глянцевых фотоснимков. Гарри помахал ими в воздухе и громко сказал:

— Я показывал украшение ювелиру, — добавил Мартинсон. — Он сказал, что оно из чистого золота.

– Ай-ай-ай, Тедди! Какой же ты все-таки развратник!

— Кто-нибудь должен ее хватиться, — сказал Валландер. — Редко случается, чтобы у человека совсем не было близких.

И он поднес один из снимков к моему лицу. Сморщившись, я быстро отвернулся, но все же успел заметить на фотографии самого себя. Совершенно голый, я распростерся на кровати в нелепой позе, словно умоляя кого-то о чем-то.

– Гарри, пожалуйста, послушай… – начал я жалобно.

Мартинсон зевнул и спросил Валландера, нужна ли ему какая-нибудь помощь.

– Нет, это ты послушай, – перебил он. – И слушай как следует, потому что повторять я не буду. Этот африканский проект с самого начала был твоей идеей, помнишь? Я уже потратил на него целую кучу бабок, и теперь я хочу знать, что, черт возьми, происходит!

— Сегодня не потребуется, — ответил тот.

– Но что я могу сделать?!

Мартинсон ушел. Валландер продолжал исследовать письменный стол, по крайней мере, час. Затем выключил лампу и посидел в темноте. «Что за человек Густав Веттерстедт? — думал он. — Картина по-прежнему расплывчатая».

– Ты можешь быть со мной. Я не знаю, что затеяли эти чернозадые обезьяны, но если я появлюсь там в обществе пэра Соединенного Королевства, то сумею поставить их на место.

Вдруг его осенила идея. Он пошел в гостиную и разыскал какое-то имя в телефонном справочнике. Не было еще и девяти. Он набрал номер и почти тотчас услышал ответ. Валландер представился и спросил, можно ли ему приехать. Затем как можно быстрее закончил беседу. Он разыскал наверху Нюберга и сказал, что вернется позже. Ветер дул сильный и порывистый. Дождь хлестал в лицо. Он побежал к машине, чтобы не промокнуть насквозь. Он снова поехал в сторону города и остановился возле доходного дома неподалеку от школы Эстерпорт.

– Когда ты собираешься ехать? – спросил я, сдаваясь.

– Через пару деньков. Дэнни уже занимается билетами. Надеюсь, твой паспорт не просрочен?

Он позвонил в домофон, и дверь отворилась. Поднявшись на второй этаж, Валландер увидел, что Ларс Магнусон босиком стоит на лестнице и ждет его. Из квартиры доносилась приятная фортепьянная музыка.

Я взмахнул пачкой векселей, которые все еще сжимал во вспотевшей ладони.

— Сколько лет, сколько зим, — сказал Ларс Магнусон, протянув руку Валландеру.

– У меня нет другого выхода, не так ли?

— Да, — ответил тот. — Прошло уже больше пяти лет с тех пор, как мы виделись в последний раз.

Когда-то очень давно Ларс Магнусон был журналистом. Проработав некоторое время в «Экспрессене», он устал от большого города и вернулся в Истад, откуда был родом. С Валландером они встречались, поскольку их жены подружились между собой. Кроме того, мужчин объединил интерес к опере. Прошло много лет, Валландер уже был в разводе с Моной, когда узнал, что Ларс Магнусон страдает алкоголизмом. Валландер случайно оказался в полицейском управлении поздно вечером, когда патрульные полицейские приволокли Ларса Магнусона. Он был настолько пьян, что едва держался на ногах. В таком состоянии он вел машину и, потеряв управление, врезался прямо в банковскую витрину. Его приговорили к шести месяцам тюрьмы. Вернувшись в Истад, Ларс Магнусон никогда больше не работал в газете. Жена расторгла их бездетный брак. Он продолжал пить, но ухитрялся не переступать границу. Покончив с журналистикой, он зарабатывал на пропитание тем, что сочинял шахматные задачки для разных газет. Магнусон не спился до сих пор только потому, что каждый день, прежде чем выпить первый стакан, заставлял себя придумывать хотя бы одну задачку. Теперь у него был факс, и ему не приходилось ходить даже на почту. Можно было отправлять сделанную работу прямо из дома.

– Нет, Тедди, – спокойно подтвердил он.

Валландер вошел в однокомнатную квартиру. В воздухе витал запах перегара. На столике у дивана стояла бутылка водки. Стакана поблизости не наблюдалось.



Ларс Магнусон был немногим старше Валландера. У него была длинная пепельная шевелюра, ниспадавшая на грязный воротничок рубашки. Лицо покраснело и опухло. Но Валландер заметил, что глаза оставались необычайно ясными. Никто не мог усомниться в интеллекте Ларса Магнусона. Ходили слухи, что однажды сборник его стихов приняло к публикации издательство «Бонниерс», но в последний момент он сам забрал рукопись и вернул небольшой аванс, который успел заработать.

18 июня, пятница

— Неожиданно ты нагрянул, — сказал Ларс Магнусон. — Садись. Будешь что-нибудь?

Лагос

— Нет, — ответил Валландер и, отодвинув в сторону кучу газет, уселся на диван.

Ларс Магнусон беззастенчиво отхлебнул из бутылки и сел напротив Валландера. Он приглушил музыку.

Рейсом «Бритиш оверсиз эруэйз корпорейшн» мы добрались до Кано в северной части Нигерии, потом попутным рейсом местной авиакомпании перелетели в Лагос. Меня ужасно укачало. Не выношу самолеты, а тут еще эта жара и теснота… Огунгбе встретил нас в аэропорту и сразу же отвез в Лагосский поло-клуб, чтобы выпить за встречу. Он уверял, что это лучший клуб в городе.

— Много воды утекло с тех пор, — сказал Валландер. — Не помню даже, когда мы виделись в последний раз.

— В винном магазине, — быстро ответил Ларс Магнусон. — Почти что ровно пять лет назад. Ты покупал вино, ну а я все остальное.

Валландер кивнул. Он вспомнил.

В клубе царила унылая колониальная атмосфера. Гарри подобное нравилось, но я чувствовал себя неуютно. Как пояснил Огунгбе, клуб существовал еще до обретения страной независимости. Тогда его членами могли быть только белые, однако и теперь в клуб принимали исключительно людей состоятельных или занимающих высокое положение. Высокопоставленные чины нигерийской армии и полиции, белые гражданские служащие, сотрудники дипломатического корпуса, бизнесмены всех национальностей и оттенков кожи – все они собирались здесь, что делало клуб самым подходящим местом для обзаведения деловыми знакомствами и связями.

— Да, все-то ты помнишь, — сказал он.

— Я пока не спился, — сказал Ларс Магнусон. — Я приберег это на самый конец.

Гарри ненадолго вышел, чтобы посмотреть, как играют в поло, а Огунгбе отвел меня в укромный уголок.

— А ты не думал о том, чтобы завязать?

– Твой друг беспокоится насчет проекта? – спросил он негромко.

— Каждый день думаю. Но ты, небось, не для этого сюда приехал? Не для того, чтобы убеждать меня вернуться к трезвому образу жизни?

– Конечно.

— Ты, разумеется, читал в газетах об убийстве Густава Веттерстедта?

– Попытайся успокоить его. Такие дела быстро не делаются. В нашей стране еще очень много… назовем это бюрократическими преградами.

— Я по телевизору видел.

— Помнится, ты о нем как-то рассказывал. О скандалах вокруг него. То, что их всегда удавалось замять.

– Ты имеешь в виду чиновников, которым нужно платить?

— На этот раз скандал стал самым громким, — перебил его Ларс Магнусон.

— Я пытаюсь понять, что он за человек, — продолжал Валландер. — Думаю, ты можешь мне в этом помочь.

– То, что в нашей молодой стране может существовать свободная экономика, – заблуждение. Чиновники всех уровней требуют своей доли.

— Вопрос только в том, что тебя интересует, — неподтвердившиеся слухи, или правда, — ответил Ларс Магнусон. — Не уверен, что могу их четко отделить друг от друга.

– И как далеко продвинулось строительство?

— Слух редко возникает без причины, — сказал Валландер.

Магнусон отшвырнул бутылку водки, словно внезапно решил, что она находится в опасной близости от него.

Огунгбе пожал плечами:

— В пятнадцать лет я был практикантом в одной из стокгольмских газет, — сказал он. — Это было в 1955-м, весной. Там работал старый ночной редактор по имени Туре Сванберг. Он тогда уже спился, примерно, как я сейчас. Но работу свою выполнял безупречно. Кроме того, он был мастером по части сочинения рекламных анонсов. Халтурных текстов он на дух не переносил. До сих пор помню, как один раз он так рассвирепел от недобросовестно сделанного репортажа, что порвал его на кусочки и съел их. Просто разжевал бумагу. А потом сказал: «Пусть переварится, вот тогда и приобретет подходящий формат для выхода в свет». Туре Сванберг сделал из меня журналиста. Он любил повторять, что есть два типа газетных писак. «Одни хотят до правды докопаться. Лезут в яму и мусор оттуда выгребают. А наверху стоят другие и этот мусор обратно кидают. Они тоже журналисты. Между ними всегда идет поединок. Ты журналист, который разоблачает и срывает покровы. А есть другие, которые бегают по поручениям власть имущих и способствуют сокрытию того, что происходит на самом деле». Так оно и было. Этому я быстро научился, несмотря на свои пятнадцать лет. Люди, находящиеся у власти, всегда держат при себе прилипал, которые отмывают их биографии и хоронят нежелательные факты. Многие журналисты без колебаний продавали свои души, чтобы устраивать их дела. Сбрасывать мусор обратно в яму. Покрывать скандалы. Создавать видимость правды, обеспечивать иллюзию непорочного общества.

– У нас было несколько задержек. Во-первых, пришлось ждать окончания сезона дождей, чтобы приступить к работам всерьез. Кроме того, мне пришлось оформлять лицензии на импорт строительных материалов. А это было нелегко.

Поморщившись, Магнусон потянулся за бутылкой и сделал большой глоток. Валландер почти воочию увидел, как содержимое бутылки буквально пролилось в живот Магнусона.

– Снова бюрократия? – резко сказал я. – Похоже, у вас каждый прыщ на ровном месте тянет лапу, чтобы получить бакшиш!

— Густав Веттерстедт, — произнес он. — А что, собственно, произошло?

Ларс Магнусон достал из кармана рубашки мятую пачку сигарет. Он прикурил и выпустил облако дыма.

— Разврат и притворство, — сказал он. — Многие годы все прекрасно знали, что великолепный Густав каждую неделю развлекается с девочками в своей квартире в Васастане, о существовании которой не догадывается его жена. У него была персональная служба, которая всем этим занималась. Тогда, говорят, Веттерстедт сидел на морфине, который всегда держал наготове. У него было много знакомых врачей. Развратом в высших эшелонах власти газеты не интересовались — ведь Веттерстедт не первый и не последний шведский министр, который так себя вел. Весь вопрос только в том, считать это правилом или исключением. Сложилось так, что я этим заинтересовался. И однажды дело зашло слишком далеко. Одна уличная девка взяла на себя смелость и заявила на него в полицию, обвинив в противозаконных действиях.

Огунгбе с негодованием сверкнул на меня своими желтыми глазами:

— Когда это было? — перебил Валландер.

– Не надо читать мне нотаций, Тедди. Ваша колониальная администрация тоже хапала дай Бог! Кроме того, годы колониального правления не оставили нам ни политической, ни административной структур, с помощью которых мы могли бы контролировать и направлять экономический рост. В результате люди, которые всю жизнь горбатились, чтобы заработать жалкие гроши, занимают теперь посты, где через их руки проходят миллионы и миллионы. Так чего же ты хочешь?

— В середине шестидесятых. Он бил ее кожаным ремнем и резал подошвы ног бритвой, значилось в ее заявлении. Это переполнило чашу — бритвой по ступням… Начался скандал. Извращение вдруг заинтересовало газеты и стало достойным внимания. Но вскоре дело замяли. Полиция тогда получила распоряжение от гаранта соблюдения гражданских прав, чуть ли не от короля, который раньше никогда не интересовался проблемами правосудия. Словом, заявление исчезло.

Я откашлялся.

— Исчезло?

– Прошу прощения, если я чем-то задел. Но мы же должны заботиться о том, чтобы нашему проекту ничто не мешало, чтобы все шло по плану, не так ли?

— Оно буквально испарилось.

– Разумеется. Вот поэтому я и прошу тебя успокоить твоего друга Гарри. На данном этапе особенно важно, чтобы он продолжал инвестировать средства в проект, иначе все может рухнуть, даже не начавшись. И тогда в проигрыше окажутся все.

— А девушка, которая его подавала? С ней-то что?

– Я сделаю все, что будет в моих силах, – пообещал я.

— Она внезапно стала обладательницей прибыльного бутика в Вестеросе.

Мне вдруг стало очень жарко. Я буквально обливался потом и поскорее вышел на веранду, чтобы глотнуть воздуха. Поле для поло внизу буквально дрожало от топота копыт мчащихся галопом пони.

Валландер покачал головой.



— Как ты об этом узнал?

19 июня, суббота

Энугу

— Я в то время был знаком с журналистом по имени Стен Лундберг. Он решил разобраться в этом деле. Но когда прошел слух, что он собирается выведать правду, его сделали изгоем — он получил запрет на журналистскую деятельность.

Рано утром мы вылетели из Лагоса на легком самолетике местных линий. Самолет летел над джунглями, то взбираясь выше, то проваливаясь в воздушные ямы. К концу путешествия меня снова изрядно растрясло. Когда наконец мы, шатаясь, сошли на взлетную полосу аэродрома в Энугу, нас уже ждала целая делегация, прибывшая сюда для официальной встречи. Кортеж автомобилей доставил нас через весь город к «Президент-отелю», где мы должны были остановиться.

— И он смирился?

Здесь региональный министр доктор Чуквара произнес приветственную речь, после чего начался торжественный прием. Все сколько-нибудь крупные местные чиновники выстроились в очередь, чтобы лично поздороваться с нами. Один из них до того преисполнился энтузиазма, что, пожимая нам руки, сказал:

— У него не было выбора. К несчастью, у него было слабое место, которое не скроешь. Он играл. У него были большие долги. Говорят, они вдруг исчезли. Точно так же, как заявление проститутки о противозаконных действиях. Все вернулось на круги своя. А Густав Веттерстедт по-прежнему посылал морфинистов добывать для него девочек.

– Здравствуйте, лорд Тереби, здравствуйте, лорд Старкс. Ваш визит для нас – большая честь!

— Ты сказал, что было что-то еще, — напомнил Валландер.

Гарри рассмеялся.

— Говорят, он был замешан в кражах предметов искусства, которые ввозились в Швецию в то время, когда он был министром юстиции. Эти картины теперь висят на стенах у коллекционеров, и никто не собирается показывать их людям. Как-то раз полиция поймала укрывателя краденого, посредника. Он клялся, что в деле замешан Густав Веттерстедт. Но, разумеется, это так и не было доказано. Все замяли. Тех, кто закапывал яму, было больше, чем других, которые пытались докопаться до правды.

– Не «лорд», а просто мистер Старкс, – поправил он.

– Вы не лорд? – удивился чиновник, не в силах скрыть своего разочарования.

— Да, ничего себе картину ты нарисовал, — сказал Валландер.

– Не совсем… – Гарри лукаво улыбнулся. – Но что-то вроде этого. Можете называть меня Гарри.

— Вспомни, о чем я тебя спросил. Хочешь ты слышать правду или слухи? К слухам относится то, что Густав Веттерстедт был опытным политиком, лояльным партийным боссом, любезным человеком. Умелым и образованным. Это то, о чем будет говориться в его некрологе. Если только какая-нибудь девушка, которую он выпорол, не скажет то, что ей известно.

Чиновник улыбнулся и снова пожал ему руку.

— Что случилось после его отставки? — спросил Валландер.

— Не думаю, что он поддерживал отношения со своими преемниками. Особенно с преемницами. Тогда произошла глобальная смена поколений. Я думаю, он чувствовал, что его время прошло. И мое тоже. С журналистикой я покончил. После того, как Веттерстедт приехал в Истад, я ни разу не думал о нем. До сегодняшнего дня.

Доктор Чуквара объявил, что на строительную площадку в окрестностях Энугу мы поедем завтра.

— Ты можешь представить себе человека, который по прошествии стольких лет хотел бы убить его?

Магнусон пожал плечами.

– Ну а пока вы в городе, – добавил он, – где бы вы хотели побывать?

Гарри ненадолго задумался.

— Невозможно знать наверняка.

– Да, – промолвил он после небольшой паузы. – Есть одно место, куда я не прочь заглянуть.

У Валландера остался только один вопрос.

– Какое же?

— А ты никогда не слыхал, чтобы в Швеции происходило убийство, при котором с жертвы сняли бы скальп?

– Тюрьма. Я хотел бы осмотреть местную тюрьму.

Магнусон внимательно прищурился. Он посмотрел на Валландера с внезапно проснувшимся интересом.

Доктор Чуквара нахмурился:

— А Веттерстедта скальпировали? По телевизору об этом не было ни слова. Если бы они знали, то сообщили бы наверняка.

– Вы не шутите, мистер Старкс?

— Это между нами, — сказал Валландер, и Магнусон кивнул.

– Видите ли, – ответил Гарри как ни в чем не бывало, – я интересуюсь криминологией. Это – одно из моих хобби, если можно так выразиться. Мне было бы весьма любопытно сравнить здешние условия содержания преступников с тем, что мы имеем у себя на родине.

— Мы не хотели разглашать это сейчас, — продолжал он. — Ведь всегда можно сослаться на то, что мы не можем раскрывать некоторые факты в интересах следствия. У полиции всегда в запасе есть предлог, чтобы сообщить лишь половину правды. Но сейчас это действительно так.

– Очень хорошо, – проговорил доктор Чуквара, делая знак начальнику городской полиции.

– Гарри, ну что ты, в самом деле! – с упреком проговорил я, но он только ухмыльнулся.

— Я тебе верю, — сказал Ларс Магнусон. — А может, и не верю. Это не имеет значения, потому что я больше не журналист. Но убийцы, который снял бы скальп со своей жертвы, я не припоминаю. Такое, несомненно, прекрасно подошло бы в качестве анонса. Туре Сванберг это любил. Вы позаботились о том, чтобы избежать утечки информации?

– Ты тоже хочешь поехать, Тедди?

— Не знаю, — искренне признался Валландер. — Печальный опыт, к сожалению, уже был.

Я не хотел. Мне необходим был отдых. Все эти перелеты, переезды измотали меня до последней степени. Да еще эта ужасная жара!

— Я новостями не торгую, — сказал Ларс Магнусон.

– Ну, как хочешь, – сказал Гарри и отошел ко входу в зал, где несколько присутствовавших на приеме полицейских офицеров образовали что-то вроде почетного караула.

Он проводил Валландера до дверей.

Когда они уехали, Чуквара снова подошел ко мне:

– Лорд Тереби…

— За каким чертом ты работаешь в полиции? — спросил Магнусон, когда Валландер уже переступил порог.

– Зовите меня просто Тедди.

— Не знаю, — ответил тот. — Как узнаю, сразу тебя об этом извещу.

– Хорошо, лорд Тедди. Я хотел бы приватно поговорить с вами, если не возражаете.

Погода совсем испортилась. Ветер дул сильными порывами. Валландер поехал обратно в дом Веттерстедта. Полицейские снимали отпечатки пальцев на верхнем этаже. Сквозь балконное окно Валландер увидел Нюберга, взбиравшегося по раскладной лестнице на садовый фонарный столб. Тому пришлось трудно — ветер едва не опрокинул лестницу. Валландер вышел в коридор и встретил Нюберга там.

Он отвел меня в пустую комнату довольно далеко от зала, где продолжался прием.

— Это могло и подождать, — сказал Валландер. — Тебя чуть не снесло с лестницы.

– Лорд Тедди, правительство моей страны и в особенности администрация этого района весьма заинтересованы в притоке иностранного капитала в экономику…

— Если бы я упал, мне бы не поздоровилось, — проворчал Нюберг. — Конечно же, проверка лампы могла и подождать. Отложили бы на потом и не сделали бы никогда. Но поскольку меня об этом попросил ты, а я питаю известное уважение к твоей добросовестности, я решил проверить, что там с лампой. Но я тебя уверяю, только потому, что об этом попросил меня ты.

Валландер был удивлен таким признанием. Но попытался этого не показать.

– Это весьма разумно и дальновидно, – согласился я.

— Нашел что-нибудь? — спросил он вместо этого.

– Да, конечно. Однако развитие экономики должно быть в первую очередь направлено на благо нашего народа. Мы не можем допустить, чтобы люди приезжали к нам за «быстрыми деньгами», как выражаются американцы.

— Лампу не разбивали, — ответил Нюберг. — Ее вывернули.

– Конечно же нет!

Валландер попытался сообразить, в чем дело. Он быстро нашелся.

– Я рад, что вы со мной согласны. Скажу больше: мы заинтересованы только в долгосрочных, рассчитанных на перспективу проектах. Все остальные схемы в наших условиях просто обречены. Думаю, как политик вы меня понимаете.

— Секундочку, — сказал он и пошел в гостиную, чтобы позвонить Саре Бьёрклунд. К телефону подошла она сама.

– Кажется, да, понимаю.

— Я прошу прощения за такой поздний звонок, — начал он. — Но у меня к тебе срочный вопрос. Кто менял перегоревшие лампочки в доме Веттерстедта?

— Он сам.

– Мистер Огунгбе – очень честолюбивый молодой человек. У него, как здесь говорят, «бездонный глаз», а таким людям не стоит доверяться полностью. Да и ваш друг мистер Старкс с его интересом к криминологии…

— Даже в саду?

— Думаю, да. Он сам ухаживал за садом. Я была единственной, кого он пускал в дом.

– Уверяю вас, у него самые достойные намерения!

«За исключением тех, кто приезжал на черном автомобиле», — про себя прибавил Валландер.

— У входа в сад есть фонарный столб, — продолжал Валландер. — Там обычно горел свет?

— По крайней мере в зимнее время, когда было темно, он всегда держал его зажженным.

– Надеюсь, что так. Ради вас обоих. Мне бы очень не хотелось, чтобы вы, так сказать, утратили почву под ногами. В конце концов, вы здесь так далеко от дома, от всего привычного… Позвольте спросить, сколько вы лично вложили в этот проект?

— Это все, что я хотел узнать, — сказал Валландер. — Большое спасибо.

– Видите ли, сам я не вкладывал средства в этот проект. В данном случае я выступаю в роли консультанта по экономическим и деловым вопросам.

— Ты не слазишь туда еще раз? — спросил он Нюберга, вернувшись в коридор. — Хотелось бы ввернуть новую лампочку.

– В качестве консультанта, вот как? Что ж, это даже хорошо. Я уверен, что это обстоятельство поможет вам сохранить объективность и трезвый взгляд. Например, в случае, если некоторые вещи вдруг окажутся, гм-м… не совсем такими, какими они выглядят. А теперь, если вы не против, давайте вернемся в зал.

— Запасные лампочки лежат в комнатке в гараже, — ответил Нюберг и принялся натягивать сапоги.

Я был не против. Мне срочно нужно было выпить. Перелет через несколько часовых поясов и скверная работа кондиционеров едва не доконали меня: перед глазами все плыло, в горле застрял какой-то комок. Спиртное, однако, почти не помогло; мне по-прежнему требовалось что-то, чтобы справиться с головокружением. Вечеринка в нашу честь понемногу шла на убыль, и я, извинившись, поднялся к себе в номер, собираясь прилечь. Раздевшись, я как сноп повалился на кровать и накрылся простыней, но это не помогло. Мне по-прежнему было жарко, а кожа сделалась липкой от испарины. В воздухе сгустились влажность и страх. Встав, я намочил личное полотенце и положил на глаза. В конце концов сон все-таки пришел, но спал я беспокойно. В мозгу толпились смутные полумысли – полуобразы, которые под действием тревоги понемногу выкристаллизовывались, обретая отчетливую ясность.

Снова разгулялась непогода. Валландер поддерживал лестницу, пока Нюберг взбирался наверх и ввинчивал лампочку. Тотчас загорелся свет. Нюберг спустился вниз и укутался в плащ. Они вышли на побережье.

Так прошло несколько часов. Потом кто-то постучал в дверь моего номера.

— Разница колоссальная, — сказал Валландер. — Теперь свет достает даже до воды.

– Войдите!

— Каковы твои предположения? — спросил Нюберг.

Это был Гарри. Стоя возле моей кровати, он глядел на меня сверху вниз.

— Думаю, место, где его убили, находится где-то в пределах освещаемой территории, — ответил Валландер. — Если повезет, найдем отпечатки пальцев на колпаке лампы.

– Тедди… – прошептал он.

— Ты хочешь сказать, что убийца спланировал все заранее? Выкрутил лампочку, чтобы не было чересчур светло?

– Что? – простонал я и снял с глаз полотенце. Свет ударил мне в глаза, и я заморгал.

— Да, — ответил Валландер. — Примерно так и было.

– Какая жуткая дыра! – проговорил Гарри.

Нюберг вернулся в сад с лестницей под мышкой. Валландер остался стоять, чувствуя, как дождь хлещет в лицо.

– Что?

Ограждения по-прежнему стояли на местах. Полицейская машина была припаркована прямо за крайней песчаной дюной. Любопытные разошлись, остался только один человек с мопедом.

– Тюрьма. По сравнению с ней тюрьма в Муре – просто курорт. Если бы ты знал, как мне жалко этих бедняг, которые заперты в этих ужасных камерах!

Валландер повернулся и направился обратно в дом.

Я снова застонал и повернулся лицом вниз. Гарри наклонился и похлопал меня по плечу.

– Ничего, Тедди, ничего. Поспи. Завтра утром нам придется встать пораньше, чтобы взглянуть, как работают наши денежки. Хочу своими глазами увидеть, как туземцы строят мой Старксвилл.

10



20 июня, воскресенье

Он спустился в подвал часов в семь утра, почувствовал под босыми ногами прохладный пол. Прислушиваясь, затих. Затем закрыл дверь и запер ее на замок. Присев на корточки, стал осматривать тонкий слой муки, который нанес на пол в прошлый раз. За это время никто не нарушал его территории. На мучной пыли не отпечаталось никаких следов. Затем он осмотрел ловушки для крыс. Удача на его стороне. В каждой из четырех клеток была добыча. В одной сидела самая огромная крыса, которую он когда-либо видел. Однажды на закате лет Геронимо[4] рассказывал о воине-заимодавце, которого он победил когда-то в молодости. Звали его Шестипалый Медведь, потому что на правой руке у него было шесть пальцев. Это был злейший враг Геронимо. И был тогда Геронимо на волосок от смерти, несмотря на свои юные годы. Он отрубил врагу этот шестой палец и положил на солнце, чтобы высушить его. Много лет он носил палец с собой в кожаном кошеле на поясе. На самой крупной крысе он решил испробовать один из своих топоров. На тех, что поменьше, он проверит действие газового баллончика.

Утром кортеж автомобилей доставил нас на стройплощадку в окрестностях Энугу. Доктор Чуквара произнес еще одну речь, потом сделал знак мне и Гарри.

Но до этого пока далеко. Сначала он должен пережить великое превращение. Он сел перед зеркалами, направил свет так, чтобы створки не отбрасывали блики, и принялся изучать свое лицо. На правой щеке он сделал себе небольшой порез. Он уже зажил. Первый шаг на пути к окончательному перевоплощению. Топор оказался превосходным. Как по маслу вошел в позвоночник первого из чудовищ. Он почувствовал ликование духов у себя внутри. Он опрокинул чудовище на спину и без колебаний снял с него скальп. Сейчас скальп находится там, где ему положено, закопанный в землю, а прядь волос лежит на поверхности.

– Валяй, Тедди, – сказал мне Гарри. – В таких вещах ты разбираешься лучше моего.

Скоро там появится еще один.

Честно говоря, сейчас я не могу припомнить, что же именно я говорил. Слова приходили ко мне сами собой. «Спасибо», «большая честь», «блестящие возможности для молодой независимой державы», «превосходные перспективы», «подобающее место в современном мире» и тому подобная чушь. Когда человек играет в эти игры так долго, как я, он может уже не задумываться над тем, что говорить. Пока мой язык машинально произносил громкие, ничего не значащие слова, мой разум – также совершенно независимо от моей воли – перескакивал с одной беспокойной мысли на другую. Жара была просто невыносимой. Голова раскалывалась от боли. Я был уверен, что у меня начинается воспаление мозга.

Он посмотрел на свое лицо, обдумывая, стоит ли нанести новый порез рядом со старым. Или лучше причастить ножом другую щеку? На самом деле это неважно. Все-таки, когда он будет окончательно готов, все лицо должно быть изрезано ранами.

Мы стояли перед большим рекламным плакатом, возвещавшим о начале строительства поселка «с улучшенной инфраструктурой» и проч. Кроме плаката, на стройплощадке не было почти ничего заслуживающего упоминания. Правда, в джунглях был расчищен довольно большой участок земли. На нем то там, то сям виднелись одинокие бульдозеры и самосвалы. Кое-где зияли вырытые под фундаменты котлованы. Колышки и веревки обозначали будущие строения. Огунгбе водил нас по стройке, держа в руках копии землемерных планов, и решительными жестами указывал, где будет построено то-то и то-то. Казалось, он пытается нарисовать здания в воздухе. Я, впрочем, глядел в основном себе под ноги, и вместо строительства в голову мне лезла сплошная археология. Казалось, что история уже миновала этот жалкий клочок земли и двинулась дальше, оставив в красной глине одни лишь никому не нужные следы. Земля, кстати, действительно была красной как кровь. В дренажных канавах стояла такая же красная вода, оставшаяся после муссонных дождей. Глядя на нее, я невольно подумал о ржавчине.

Он принялся тщательно приготавливаться. Достал из рюкзака оружие, краски и кисти. В последнюю очередь вынул красную книгу, куда были записаны Видения и Задания. Он бережно положил ее на стол перед зеркалами.

– К сожалению, – объяснял Огунгбе, – полномасштабные работы начать пока не удалось. Нам помешал сезон дождей.

Вчера вечером он закопал первый скальп. На территории больницы дежурит охрана. Но он знал про отверстие в заборе. Неприступное здание с решетками на окнах и дверях одиноко стояло на окраине большого парка. Когда он навещал сестру, он вычислил окно палаты, где она спит по ночам. Там царила кромешная тьма. Только слабый свет сочился из коридора мрачного здания. Он зарыл скальп и прошептал сестре, что находится в пути. Он должен уничтожить чудовищ, одного за другим. Тогда она снова вернется к жизни.

Гарри нахмурился и кивнул, но я видел, что слова Огунгбе его не убедили.

Он разделся до пояса. На дворе было лето, но он дрожал от подвального холода. Раскрыв красную книгу, он пролистал страницы, где было написано о мужчине по имени Веттерстедт, которого больше не существовало. На седьмой странице описывался второй скальп. Он прочитал записи своей сестры и подумал, что на этот раз надо использовать самый маленький топор.

– Понятно, – сказал он. – Но сейчас-то дожди уже закончились?

– Да, только что закончились.

Он захлопнул книгу и посмотрел на себя в зеркало. По форме лицо у него было мамино. А глаза он унаследовал от отца. Они были глубоко посажены, словно два безмолвных пушечных жерла. Именно из-за глаз он жалел, что отца тоже придется принести в жертву. Но все эти сомнения и колебания он смог победить. Эти глаза были первым воспоминанием детства. Они пристально смотрели на него, они ненавидели его — эти два гигантских глаза с ногами, руками и ревущим голосом.

– Так почему же не начинаются работы?

– Мы ждем, когда доставят цемент.

Он вытер лицо полотенцем. Затем обмакнул одну из широких кистей в черную краску и нанес на лоб первый штрих, точь-в-точь там, где разрезал ножом кожу на лбу Веттерстедта.

– Цемент?

Он провел не один час у полицейских ограждений. Сердце выпрыгивало из груди, когда он смотрел, как все эти полицейские тратят столько сил, чтобы разобраться, что же произошло и кто убил мужчину, лежащего теперь под красной лодкой. Он не раз испытывал желание закричать, что это сделал он.

– Да, цемент, – подтвердил Огунгбе, примирительно улыбнувшись. – Произошла непредвиденная задержка. Сегодня же я поеду в Лагос, чтобы на месте выяснить причину.

Это была слабость, которую он все еще не мог окончательно преодолеть. То, что он сделал, то задание, начертанное в книге видений его сестры, было выполнено исключительно ради нее, а не ради него самого. Эту слабость он должен побороть.

И мы продолжали обход. По дороге Гарри подошел поближе ко мне.

– Цемент, – пробормотал он.

Он нанес на лоб второй штрих. Уже сейчас, когда превращение едва только началось, он чувствовал, как самая верхняя огромная оболочка покидает его.

Я только пожал плечами, не зная, что сказать.

Он не знал, почему его назвали Стефаном. Как-то раз, когда мать была более или менее трезвой, он спросил ее об этом. Почему Стефан? Почему именно это имя, а не какое-нибудь еще? Ответ был очень неопределенным. Прекрасное имя, говорила она. Он запомнил это. Прекрасное имя. Популярное. Он выберет себе другое, уникальное имя, которое будет только у него одного. Он до сих пор помнит, как он был возмущен. Он оставил ее лежать на диване в гостиной и вышел из дома. Он взял велосипед и поехал к морю. Гуляя по побережью, он выбрал себе другое имя. Имя Хувер. В честь шефа ФБР. Он читал о нем книгу. Говорили, что в нем была капля индейской крови. Он интересовался, а не было ли и у них индейцев в роду. Бабушка по отцу говорила, что многие из их семьи очень давно эмигрировали в Америку. Если в нем самом и не течет индейская кровь, то она вполне может быть у кого-то из родственников.

– Не нравится мне все это, – продолжал Гарри. – Нет цемента? Не понимаю, в чем тут может быть проблема! О цементе, Тедди, я знаю все. Меня не проведешь.



Сразу после того как сестру заперли в больнице, он решил сплавить имена Геронимо и Хувер. Он помнил, что один раз бабушка показывала ему, как плавят олово и заливают его в гипсовые формочки, чтобы получались маленькие солдатики. После смерти дедушки он разыскал формочки и ковш для олова. С тех самых пор они лежали в картонной коробке среди барахла в подвале. Он достал их и переделал формочки так, что горячее олово должно было превращаться в фигуру, совмещавшую в себе полицейского и индейца. Поздним вечером, когда все спали, а папа тогда сидел в тюрьме, так что некому было врываться в их квартиру в любое время суток, он заперся на кухне и совершил великую церемонию. Сплавив фигурки Хувера и Геронимо, он создал свой новый образ. Он был грозным полицейским, обладавшим отвагой индейских воинов. Он должен быть неуязвимым. Ничто не помешает ему вершить справедливое возмездие.

21 июня, понедельник

Ездили в джунгли, чтобы посмотреть деревню аборигенов. По случаю нашего визита были устроены церемониальные пляски. Больше всего это напоминает какой-то хоровод, все участники которого одеты в огромные маски из пальмы-рафии. Гарри увлеченно наблюдал за происходящим. В деревне делают много пальмового вина, которое помогло мне отчасти справиться с головой болью.

Он нанес дугообразные черные штрихи над глазами. После этого его глаза еще глубже потонули во впадинах. Они покоились там, словно задремавшие хищники. Два хищника, два взгляда. Он, не торопясь, прокрутил в голове предстоящие события. Праздник середины лета. Если будет ветер или дождь, все станет сложнее. Но это ему не помешает. Он подумал, что для поездки в Бьярешё надо одеться потеплее. Проблема только в том, что по случаю непогоды праздник могут перенести в дом. Но он внушал себе, что должен положиться на собственное терпение, как Геронимо. Важность этой добродетели проповедовал новобранцам Хувер. Всегда бывают мгновения, когда бдительность человека ослабевает. И тогда следует наносить удар. То же самое, если праздник перенесут в дом. Рано или поздно мужчина, к которому он собирается наведаться, окажется за пределами дома. И тогда наступит подходящий момент.

После представления Гарри расточал улыбки направо и налево, вовсю общался с туземцами и демонстрировал деревенской молодежи кое-какие боксерские приемы. Он чувствовал себя здесь как дома. Туземцы, похоже, тоже были покорены его обаянием и энергией. В окружении десятков улыбающихся коричневых негритят Гарри был похож на Курца.[30]

Он был здесь днем раньше. Мопед оставил в лесной рощице и разыскал пригорок, с которого можно было спокойно наблюдать за происходящим. Дом Арне Карлмана располагался обособленно, как и дом Веттерстедта. Соседей поблизости не было. Аллея подстриженных ив вела к старинному выбеленному известью сконскому двору.

Но когда мы снова остались вдвоем, он сразу посерьезнел, а лицо его сделалось замкнутым и жестким.

Приготовления к Празднику середины лета уже начались. Он смотрел, как какой-то мужчина выгружал складные столики и штабеля стульев из грузовика с открытым прицепом. В углу сада натягивали палатку для буфета.

– Где Огунгбе? – спросил он.

– Вернулся в город, – объяснил я. – Сегодня вечером он летит обратно в Лагос, как и говорил.

Арне Карлман тоже был здесь. В бинокль было видно, как этот человек, к которому он собирался наведаться на следующий день, расхаживал по саду и давал указания. Он был одет в тренировочный костюм. На глаза была натянута кепка. Он не удержался и представил свою сестру вместе с этим мужчиной, и ему тотчас стало дурно. Теперь все ясно. Он понял, как ему надо действовать завтра.

– Не нравится мне все это, – сказал Гарри. – Похоже, надо бросать это дело.

Закончив со лбом и тенями вокруг глаз, он нарисовал два мощных белых штриха по обе стороны носа. Он уже чувствовал, как сердце Геронимо бьется в его груди. Он наклонился и включил магнитофон, стоявший на полу. Раздался звучный барабанный бой. В нем заговорили духи.

– Давай провентилируем этот вопрос, когда вернемся домой, – предложил я.

– Мне кажется, нас здорово нагрели, Тедди, – сказал Гарри с тихой яростью в голосе. – И мне это очень не нравится!

Ближе к вечеру он был готов. Он выбрал оружие, которое возьмет с собой. Затем затащил четырех крыс в большой ящик. Они пытались вскарабкаться по стенам, но безуспешно. Он замахнулся топором на самую большую и толстую. Удар разделил ее на две части. Это произошло так быстро, что та даже пискнуть не успела. Другие начали царапать коробку, чтобы выбраться на свободу. Он подошел к крюку на стене, где висела кожаная куртка. Запустил руку во внутренний карман, чтобы достать газовый баллончик. Но его там не оказалось. Он пошарил в других карманах. Баллончика нигде не было. На мгновение он замер. Неужели вопреки всему кто-то успел побывать здесь? Тут же понял, что это невозможно. Он сел перед зеркалом, чтобы привести свои мысли в порядок. Должно быть, баллончик выпал из кармана. Он медленно и методично припоминал, что было в те дни, которые последовали за его визитом к Густаву Веттерстедту. И тогда он понял, как это произошло. Наверное, он потерял баллончик, когда наблюдал за работой полиции, стоя за ограждениями. Когда снял с себя куртку, чтобы надеть фуфайку. Тогда-то это и случилось. Он решил, что это не представляет опасности. Газовый баллончик мог потерять кто угодно. Даже если на нем остались отпечатки пальцев, то в каталоге полиции их нет. Сам шеф ФБР Хувер оказался бы бессилен по части потерянных газовых баллончиков. Он встал и вернулся к коробке с крысами. Увидев его, крысы заметались взад-вперед. Он прикончил их тремя ударами топора. Затем вытряхнул окровавленные трупики в полиэтиленовый пакет, который тщательно завязал, прежде чем засунуть его еще в один пакет. Протер лезвие и потрогал его кончиками пальцев.

Кортеж автомобилей отвез нас назад в «Президент-отель» в Энугу. Утром мы должны были лететь в Лагос, а там пересесть на рейс до Лондона. Вечером мы спустились в бар отеля, чтобы пропустить по стаканчику. Гарри долго и обстоятельно беседовал о чем-то с начальником полиции. Доктор Чуквара воспользовался этим, чтобы поговорить со мной откровенно.

Около шести вечера он был готов. Оружие и мешок с дохлыми крысами он положил в рюкзак. На улице шел дождь, было ветрено, и он надел гольфы с кедами. Он заранее отпорол с подметок рельефный узор. Выключив свет, он вышел из подвала. Прежде чем оказаться на улице, надел на голову шлем.

На дороге к Стурупу он свернул к парковке и выкинул пакет с крысами в урну. А затем продолжил путь в Бьярешё. Ветер ослаб. Погода внезапно переменилась. Вечер обещал быть теплым.

* * *

– Надеюсь, лорд Тереби, вы удовлетворены результатами вашей поездки? – сказал он.

Вечеринка по случаю Праздника середины лета была для Арне Карлмана большим событием. Вот уже пятнадцать лет он по традиции приглашал на праздник гостей в свой сконский двор, где проводил лето. Среди художников и владельцев галерей почиталось за честь быть приглашенным к Карлману на летний праздник. Карлман играл большую роль в жизни тех, кто продавал и покупал искусство в стране. Он мог подарить известность и богатство художнику, на которого решил сделать ставку. Мог столкнуть в пропасть других, не последовавших его совету или не сделавших так, как он сказал. Более тридцати лет прошло с тех пор, как он на стареньком автомобиле ездил по стране коробейником от искусства. То были годы нищеты. Но они научили его тому, какие картины каким клиентам можно продать. Он овладел этой специальностью и раз и навсегда разделался с представлением о том, что искусство находится за пределами той действительности, в которой правят деньги. Он скопил достаточно средств, чтобы открыть багетный магазин с галереей на Эстерлонггатан в Стокгольме. При помощи беспощадной смеси лести, алкоголя и пары-тройки купюр он закупал картины у молодых художников, а затем проталкивал их наверх. Он давал взятки, ненавидел и лгал. Через десять лет он стал владельцем тридцати галерей, расположенных по всей Швеции. Тогда же он начал продавать произведения искусства через заказы по почте. К середине семидесятых он был уже зрелым мужчиной. Карлман купил поместье в Сконе, а через несколько лет стал устраивать свои летние праздники. Эти вечеринки славились по всей округе своей безграничной роскошью. Каждый гость мог рассчитывать на подарок стоимостью не менее пяти тысяч крон. В этом году он позволил себе приготовить в подарок коллекционные авторучки, разработанные итальянскими дизайнерами.

– В общем и целом – да, – уклончиво ответил я.

Проснувшись рядом со своей женой рано утром в день Праздника середины лета, он подошел к окну и обвел взглядом дождливый пейзаж, затянутый бегущими облаками. На лице тотчас появилась тень недовольства и раздражения. Но он уже овладел искусством принимать неизбежное. Над погодой он был не властен. Вот уже пять лет, как ему сшили на заказ коллекцию одежды от дождя, которая была под рукой, когда приезжали гости. Кто хотел, мог побыть в саду, а кто спешил укрыться от дождя, мог зайти в бывшую конюшню, которая много лет назад была перестроена в большой зал.

– И вам, конечно, хочется поскорее вернуться домой?



Я кивнул. Что тут можно было сказать?

– А ваш друг мистер Старкс? Надеюсь, он доволен тем, как идут дела?