Принс Роджерс Нельсон

Принс

The Beautiful Ones

Оборвавшаяся автобиография легенды поп-музыки

PRINCE

THE BEAUTIFUL ONES

Copyright © 2019 by NPG Music Publishing LLC.

All rights reserved.



Редакция выражает огромную благодарность за помощь в подготовке книги Александру Голдстеру и фан-сообществу творчества Принса в России Russian Purple Family.



© This translation is published by arrangement with Spiegel & Grau, an imprint of Random House, a division of Penguin Random House LLC

© А. Фасхутдинова, перевод на русский язык, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Введение

ПОСЛЕДНИЙ РАЗ Я РАЗГОВАРИВАЛ С ПРИНСЕМ

в воскресенье, 17 апреля 2016 года, за четыре дня до его смерти. В ту ночь я лежал в кровати, когда мой телефон завибрировал и на экране отразился код города «952». Он никогда не звонил мне на сотовый, но я сразу понял, что это был он. Я дотянулся до ручки и бумаги и подключил свой телефон к зарядному устройству – батарейка почти села. Но провод для зарядки был всего в фут длиной, поэтому я не мог говорить по телефону стоя. Наш последний разговор я провел, скрючившись в углу своей спальни, делая заметки на бумаге, что лежала на полу.

«Привет, Дэн, – сказал он, – это Принс». Много писалось о голосе Принса – о его бархатной наполненности. Он мог быть пронзительным и в то же время низким. Нигде этот парадокс не был так очевиден, как в этом простом приветствии: «Привет, Дэн. Это Принс». Он всегда говорил так. «Хотел сказать, что я в порядке, – продолжил он, – несмотря на то что пресса хочет, чтобы вы верили в обратное. Ты знаешь, им приходится все преувеличивать».

У меня была идея. Через месяц, прошедший с тех пор как Принс объявил, что «его брат Дэн» помогает ему в работе над мемуарами. И я узнал, что будучи белым и на двадцать восемь лет моложе – буквально как брат для него. Но теперь новости были другого масштаба. Несколькими днями ранее самолет Принса совершил вынужденную посадку после вылета из Атланты, где он только что закончил то, что должно было стать его последним выступлением, частью поискового, созерцательного сольного тура, который он назвал Piano & A Microphone. Его госпитализировали в городе Молин, штат Иллинойс, якобы для лечения тяжелой формы гриппа.

Через несколько часов после того, как история вспыхнула на TMZ, Принс, находясь в Пейсли Парк в Шанхассене, штат Миннесота, написал в твиттере, что он слушает свою песню Controversy, которая начинается так: «Я просто не могу поверить во все то, что говорят люди». Подтекст такой: он был в порядке. Некоторые жители Шанхассена видели его катающимся на своем велосипеде. И вечером, перед тем как позвонить мне, он устроил танцевальную вечеринку в своем личном концертном павильоне, используя эту возможность, чтобы похвастаться своими новыми пурпурными инструментами, гитарой и пианино. «Подождите пару дней, прежде чем тратить молитвы впустую», – сказал он толпе.

«Я волновался, но увидел в твиттере, что все хорошо, – сказал я ему. – Мне было грустно слышать, что у тебя грипп».

«У меня были симптомы, как при гриппе», – сказал он. – «У меня голос охрип». До сих пор в моей памяти эта фраза звучит так, будто он восстанавливался от ужасной простуды. Но ему не хотелось терять время на эту тему. Он позвонил, чтобы поговорить о книге.

«Я хотел спросить, веришь ли ты в клеточную память?» – он говорил об идее, что нашим телам достается память наших родителей – наследуется жизненный опыт. «Я думал об этом, потому что читал Библию, – объяснил он. – Грехи отцов. Как это было бы возможно без клеточной памяти?»

Эта идея нашла отклик и в его собственной жизни. «У моего отца было две семьи. Я был второй, и он хотел стать лучше со мной, чем с первым своим сыном. Поэтому он был очень методичен, но это не нравилось моей маме. Она любила спонтанность и суматоху».

Принс хотел объяснить то, как он стал синтезом своих родителей. Их конфликт жил в нем самом. В их диссонансе он уловил странную гармонию, которая вдохновила его творить. Он был полон благоговейного трепета и проницательности по отношению к своим матери и отцу, к тому, как он воплощал их союз и разобщение.

«Столкновение с этим – это одна из главных дилемм моей жизни, – сказал он мне, пока я все записывал, сидя на полу. – Я люблю порядок, завершенность и правду. Но если я нахожусь на элегантном званом обеде и диджей ставит что-нибудь из фанка…»

«Ты просто обязан будешь станцевать», – сказал я.

«Именно. Вот, послушай, – он поднес телефон к студийному монитору и проиграл что-то такое, что звучало лихо и просто, как домашняя вечеринка несколько десятков лет назад. – Это весело, правда? Это из нового альбома Джудит Хилл. Впервые его слушаю».

Примерно минуту он молчал. «Мы должны подобрать подходящее слово, – сказал он, – что же такое фанк».

ПОИСКИ ЭТОГО СЛОВА

в то время все никак не шли у Принса из головы. Его ремарки для публики во время шоу Piano & A Microphone часто приводили к размышлениям об основах фанка. «Пространство между нотами – это отличная идея, – говорил он. – Чем длиннее пространство – тем больше это смахивает на фанк. Или, наоборот, не является им совершенно». Объяснение этих мыслей является частью того, что в первую очередь заставило его захотеть написать книгу.

Принс опубликовал несколько фотокниг, и он так и будет лелеять идею чего-то более существенного в некоторые из моментов своей карьеры. Зарождение этого проекта произошло в конце 2014 года, когда его менеджер и адвокат Федра Эллис-Ламкинс искала литературного агента, чтобы представлять Принса. Принс выбрал Эстер Ньюберг из агентства талантов ICM Partners. Она представляла его друга Гарри Белафонте, и ему нравилась ее старомодная восприимчивость, к тому же она нравилась ему как женщина из патриархальной индустрии. К началу 2015 года Принсу дали добро на книгу с текстами песен с его собственными введением и аннотациями. Ньюберг и ее коллега Дэн Киршен продали идею нетерпеливым издателям, но команда Принса так и не заключила сделку, и большую часть 2015 года он отдавался музыке.

В середине ноября 2015 года Принс с новым энтузиазмом взялся за книгу. «Он хотел бы ускорить проект», – Эллис-Ламкинс написала Ньюберг. Работая с Тревором Гаем, помощником в рабочих делах, Принс, Эстер и Дэн расширили пока еще туманную идею книги. А что если она включала в себя не только написанные тексты песен, но и неопубликованные эскизы, фотографии и прочие вещи? Слово «мемуары» еще не было упомянуто в разговоре, но Принс хотел немедленно приступить к работе над проектом. Тревор предложил позвать группу редакторов в Пейсли Парк, чтобы обсудить это лично.

Написание книги совпало с внутренним переворотом в музыкальном творчестве Принса. В последние годы он путешествовал по миру со своей потрясающей группой 3rdEyeGirl, теперь же решил играть в одиночку. Он представлял себе тур, состоящий только из него одного и пианино. Где затемненные декорации и уютный аскетизм будут дополнять музыку. Без дорогого сценического оформления и пиротехники, как на шоу, проходящих на аренах. Принимая группу европейских журналистов в Пейсли Парк, он объяснил, что ему нравится выходить на сцену без прикрас, сводить свои песни до их основных компонентов и заново изобретать их на сцене. Он практиковался до поздней ночи и часами играл в одиночестве. И звуки его пианино заполняли необъятную темноту его музыкальной сцены, пока он не нашел то, что описал как «трансцендентность». Это было то, чем он хотел поделиться.

Он забронировал даты выступлений по всей Европе, в то время как террористы атаковали Батаклан, концертный зал в Париже, в котором он играл уже три раза. Терроризм и взвинтившие цены на билеты перекупщики заставили Принса поставить крест на туре. Почему бы просто не провести шоу в Пейсли Парк? На своей территории он мог бы организовать выступление, которое бы соответствовало цене.

Когда видение Принсем Piano & A Microphone начало проясняться, его книга также начала обретать форму. По словам одного из его друзей, несколько человек, которых он любил и которыми восхищался, заболели. Это заставило его осознать, что и он смертен. Более чем когда-либо он видел определенную ценность в том, чтобы рассказать свою собственную историю. За несколько недель до первого сольного выступления, 11 января 2016 года, он пригласил трех редакторов встретиться с ним в Пейсли Парк, где он должен был объяснить свои амбиции и решить, с каким издательством он хочет работать. Встреча с несколькими конкурирующими редакторами одновременно была нетипичной договоренностью. Чего стоят только слухи, которые они распускали: не ощетинится ли он на вопросы о своем прошлом? Будет ли выгонять любого, кто использует ненормативную лексику? И требовать пожертвования в свою «банку для ругательств», за каждое бранное слово? Это правда, что вам не разрешали смотреть ему в глаза?

Как только Принс пришел на встречу, чувство тревоги полностью исчезло. Он был очаровательным, участливым и даже самокритичным. («Я иногда болтаю о пустяках», – сказал он.) В течение следующих двух часов он вел непринужденную дискуссию о своем прошлом, музыкальной философии и своих ожиданиях от книги. Он заявил, что хочет написать мемуары – это решение он принял совсем недавно, и даже Тревор, присутствовавший на собрании, был удивлен этим. Они назывались бы «The Beautiful Ones», в честь одной из самых откровенных и трогательных песен из его репертуара.

В центре истории будет его мать, чей взгляд был «самым первым, что я увидел» и которая никогда не получала должного признания за свою роль в его успехе. Он многим поделился с собравшимися редакторами. Принс попросил свою сестру Тайку прислать ему старые семейные фотографии, в том числе фото его родителей, и генеалогическое древо. Он также отыскал оригинальную обложку 1999 года, коллаж, украшенный вырезанными изображениями телефонной будки, футуристическим горизонтом и обнаженной женщиной с лошадиной головой. И он представил первую версию сценария Dreams, который вскоре обретет название: «Пурпурный дождь».

Один из редакторов спросил Принса о написании песен. Он думал, что это было основой вдохновения. Ты пишешь о том, к чему хочешь прийти в итоге. Он рассказал группе, что в своих самых ранних воспоминаниях он писал музыку, чтобы представить и переосмыслить себя. Быть художником – это постоянная эволюция, не говоря уже о форме симбиоза с кем-то или чем-то, что окружает вас, когда вы создаете музыку. Принс создал образ почти как пророческий акт: он мог стать тем человеком, которого вообразил. Вся его жизнь была актом воображения, творчества и становления. Сегодня наличие имиджа считается довольно важным фактором для суперзвезды; для Принса же как для артиста это было неотделимо от его личности.

Он осознал присущую этому процессу тайну и силу ее сохранения. Или же ее дальнейшее сокрытие.

«Тайна названа тайной не просто так, – сказал он. – У нее есть цель». Правильная книга добавит новые завесы его таинственности, думал Принс, даже если это разоблачит других. Она должна была бы служить его автобиографией, но в такой форме, которая будет такой же емкой и изменчивой, как и ее автор. Никогда не уклоняясь от больших обещаний, он предложил только одно формальное руководство: это должна была быть самая большая музыкальная книга всех времен.

Встреча не имела официального завершения. В какой-то момент, отпустив шутку, Принс просто встал и ушел, унося с собой раскаты своего смеха. Минут через десять он проскользнул в комнату, не сказав ни слова о своем отсутствии. Потом он объявил, что пора ужинать, и снова исчез. Редакторы пришли в восторг – ужин с Принсем! – до того, как поняли, что они не приглашены и он больше не вернется.

ВСКОРЕ ПОСЛЕ ТОЙ ВСТРЕЧИ

Зиновий Юрьев

Принс устроил свое самое первое шоу Piano & A Microphone в Пейсли Парк, воплощая в жизнь идеи, которые он изложил несколько месяцев назад. Шоу было соткано из рассказов и осмысления песен, которые простирались от его первой пластинки For You до его самой последней, HITnRUN Phase Two. Его объяснение дало представление о том, что было у него на уме в то время. Он анализировал свое прошлое. Больше чем через год, когда я увидел пленку, я понял, как это выступление связано с его идеями для «The Beautiful Ones».

Как только Принс сел за свое пианино в тот вечер, он начал своего рода регрессию потока сознания. Вдруг он снова стал ребенком, делясь своими ранними музыкальными воспоминаниями. «Я хотел бы уметь играть на пианино, – сказал он публике, имитируя детский голос. – Но я не умею на нем играть. Все выглядит иначе. Ему три года. И пианино казалось огромным. М-м-м… может, я просто посмотрю телевизор». Он запрыгнул на свое пианино и изобразил, будто ест попкорн перед телевизором.

ЧАСЫ БЕЗ ПРУЖИНЫ (сборник)

«Папа идет. Мне запрещено его трогать, а я ужасно хочу поиграть… А вот и папа. Они с мамой разводятся». Тогда он добавил еще одного персонажа, будто его папа был в комнате. «На самом деле я был счастлив видеть, как он уходит… мне было всего семь. Но теперь я могу играть на пианино, когда захочу». Принс заколотил по клавишам несколько аккордов оригинальной темы из «Бэтмена».



«Я не умею играть на пианино, как папа, – сказал Принс. – Как же он это делал? Дайте подумать… Я хотел бы уметь петь». Он добавил: «Я думал, что никогда не смогу играть, как мой папа, и он никогда не упускал возможности напомнить мне об этом. Но мы неплохо ладили. Он был моим лучшим другом». Они по очереди играли песню Рэя Чарльза Unchain My Heart.



До этого шоу было трудно представить себе Принса, произносящего что-то столь откровенное на сцене. В тот вечер в его репертуаре прозвучало: «Иногда я чувствую себя ребенком, лишенным матери» – традиционное духовное выражение, которое в какой-то мере было выражением тоски по исчезнувшему миру его родителей. Он был «далеко от дома», пел он, «иногда мне кажется, что я почти ушел».

БИБЛИОТЕКА

Вероятно, самое открытое проявление меланхолии пришло позже вечером. «У скольких из вас бывают осознанные сны? – спросил он у публики. – Сейчас я люблю мечтать больше, чем раньше. Некоторые из моих друзей умерли, и я вижу их во сне. Как будто они здесь, и сны иногда похожи на реальность».

СОВЕТСКОЙ

Есть что-то в этих строках, какое-то сочетание спокойствия и беспокойства, которое меня огорчает. Оглядываясь назад, легко придавать слишком большое значение этим вещам, но они кажутся мне мыслями человека, наполовину влюбленного в легкую смерть. Затем он спел первую строчку Sometimes It Snows In April, которая сама по себе была одной из самых пламенных его песен: «Tracy died soon after a long-fought civil war…»

ЗА СЧИТАННЫЕ ДНИ

ФАНТАСТИКИ

до его самого первого сольного шоу и, возможно, самого эмоционального во всей его карьере Принс выбрал редактора своих мемуаров – Криса Джексона из Spiegel & Grau, импринта Random House. Ему понравилось, что Крис работал над Decoded, написанной Jay-Z. Не желая упускать момент, он привлек Криса, Тревора и Эстер с Дэном из ICM, чтобы найти ему соавтора. Его бывший менеджер Джулия Рамадан однажды сказала ему: «Когда дойдет до истории твоей жизни, не позволяй никому держать за тебя перо». Казалось, что сейчас он готовился сделать все наоборот. Никто, и, возможно, сам Принс, не был уверен в том, как будет выстроен весь процесс.





Тут привлекли меня. Дэн Киршен, мой агент, знал о моем многолетнем восхищении Принсем. Он видел и плакат в моей спальне, и видел, как я пою Kiss в караоке-баре. Я показывал ему фильм-концерт Sigh o’ the Times. А когда он сказал мне, что ему посчастливилось искать соавтора для Принса, он не был готов к тому, до чего я могу опуститься, моля его дать мне шанс побороться за эту возможность. Он согласился включить меня в список, но не стеснялся в выражениях: вероятность того, что я получу эту работу, находилась где-то между выигрышем в лотерею и выживанием после столкновения с астероидом. Во-первых, я не издал ни одной книги. В то время я был редактором The Paris Review, литературного журнала, который Принс вряд ли читал, а может даже не слышал о нем. Без сомнения, его самый продаваемый альбом нашел более широкую аудиторию, чем когда-либо имел Review. Мне было двадцать девять. И среди желающих поработать с Принсем были претенденты куда более достойные, чем я.



МОСКВА

Но когда ICM и Random House выдвинули несколько громких кандидатов, Принс возразил. Он имел привычку читать обзоры своих шоу от непрофессионалов, особенно восторженные, которые поклонники твитнули или разместили в своих блогах. Это были люди, которых он считал достойными этой работы. Какими бы непроверенными они ни были, он вдохновил их писать. Может, и они могли бы помочь ему.

«МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ»

Как позже вспоминал один из помощников Принса, он смотрел на процесс сочинительства сквозь призму музыки: ему нужен был импровизационный партнер, тот, кому он мог бы открыться и с кем он мог бы организовать свою историю, как песню или альбом. Пока существует взаимопонимание, он скорее возьмет на себя роль преданного новичка, чем ветерана. Конечно, издатели откажутся от идеи нанять какого-нибудь фанатика-подростка, чьим единственным резюме была самоизданная концертная рецензия. В виде компромисса он вернул список потенциальных соавторов и исключил все, кроме двух имен, одним из которых было мое. Мы были единственными, кто никогда не издавал книг.

1984



Дэн сказал, что Принс взял мой номер телефона. Звонок может раздаться совсем неожиданно, днем или ночью. И я начал спать с телефоном у подушки и установил пронзительный рингтон. Я практиковался в приветствии, сглаживая любые намеки на восклицания, которые прокрадывались в мой голос, и старался говорить как можно более беззаботно. «Привет, Принс». «Здравствуй, Принс». «А, это Принс? Привет. Рад слышать тебя».

Но звонка так и не последовало. Вместо этого Тревор придумал задание. Мы, потенциальные соавторы, должны были представить Принсу личные заметки о нашем отношении к его музыке и о том, почему мы думаем, что сможем выполнить эту работу. Свою я отправил в 8:30 вечера того же дня.

ЧЕРНЫЙ ЯША

Назвать это задание тяжелым было бы лестью. Там были моменты, которые сегодня я написал бы иначе, если бы у меня была такая возможность. Конечно, это не предназначалось для чужого взора, только для Принса. Вот кое-что из того, что я написал:

Глава 1

«Когда я слушаю Принса, у меня возникает такое чувство, будто я нарушаю закон… Впервые я услышал его, когда ехал один в Балтиморе. Я включил радио и услышал, как мужчина поет о своем желании быть женщиной, обнажая эту грубую психосексуальную потребность лучше понять свою девушку, – и это сорвало мне крышу. For you naked I would dance a ballet. Это было самое деликатное, необычное, честное и опасное музыкальное произведение, которое я когда-либо слышал. Я даже ожидал, что меня попросят съехать на обочину, если кто-нибудь заметит, что я слушаю это так внимательно…

Не знаю, как вы, а я вовсе не уверен, что астрономам удалось точно измерить продолжительность суток. Бывают дни коротенькие, даже куцые, когда ничего мало-мальски интересного просто не успевает случиться, а иногда, правда редко, выпадают дни просто удивительные по твоей емкости. Если учет в небесной бухгалтерии поставлен прилично, они там должны считать такие дни за два, а то и за три.

Именно такой удлиненный день и выпал нам восьмого восьмого восемьдесят восьмого года. И вовсе не потому, что подобное сочетание цифр повторяется раз в одиннадцать лет. Дело, как вы увидите, совсем не в этом.

Если Принс хочет написать книгу, то я хочу помочь ему сделать это: наложить его голос на страницы… Я бы рассматривал этот проект продолжения песенного творчества не как своего рода журналистику или интервью, а как шанс найти новый способ общения со своей аудиторией и за ее пределами. Люди могут спросить: не слишком ли он неуловим для того, чтобы попасть на бумагу? Существует мысль, что нон-фикшн разрушает таинственность автора – но когда это сделано хорошо, это делает тайну еще более глубокой. С момента моей первой встречи с Принсем на звуковых волнах в Балтиморе я знал, что он мастер рассказывать истории. Восторженный, неподражаемый оригинал – помочь ему рассказать его истории новым способом было бы честью, которая выпадает лишь раз в жизни».

Тревор ответил меньше чем через двадцать часов, в 2:23 ночи. «Может ли Дэн Пайпенбринг встретиться с PRN в пятницу вечером (завтра) в Пейсли Парк?» – написал он Дэну и Эстер.

Впрочем, начнем по порядку. А поскольку порядок у нас в Институте искусственного разума начинается с директора Ивана Никандровича Бутова (во всяком случае, он так считает) и кончается им же (так считают остальные), то я приступлю к своему рассказу именно с него.

Дэн, который привык к Пейсли-коммюнике и приходил на работу рано, быстро прочитал записку и мерил шагами свою квартиру, пока не взошло солнце. Потом он продолжал звонить мне, пока я не проснулся. Я закричал от радости. И он закричал тоже. На следующее утро, 29 января, я уже летел в Миннеаполис.

В 1996 ГОДУ НА ИНТЕРВЬЮ С ОПРОЙ

Иван Никандрович, как он мне потом рассказывал, пытался в этот миг вспомнить одну фразочку, которую очень любил. Говаривал ее его покойный дед Никифор Христофорович, бывший, между прочим, как и наш директор, членом-корреспондентом Академии наук.

Принс объяснил, почему он остался жить в Миннесоте, в то время как его коллеги предпочли жить на побережьях: «Там настолько холодно, что плохие люди туда не суются». Конечно же, когда я приземлился, на земле лежал толстый слой снега, и там не было не то что плохих людей – казалось, что вокруг вообще никого не было.

Поводом для воспоминаний была рюмка коньяка, которую директор выпил незадолго до этого с тремя американскими коллегами из Массачусетского технологического института. Американцы восхищенно произносили «экселлент», «террифик» и даже «фантэстик», и было неясно, имеют ли они в виду достижения института, секретаршу директора Галочку, которая принесла им кофе, или сам коньяк.

Водитель Принса Ким Пратт забрала меня из аэропорта на большом черном «Эскалейде». На ее руке был пластиковый бриллиант размером с кольцо-леденец. «Иногда нужно добавлять немного женственности», – сказала она.

До встречи в Пейсли Парк оставалось еще несколько часов – казалось, никто не знал точно, сколько, поэтому Ким высадила меня в Country Inn & Suites, в абсолютно не примечательном сетевом отеле в Шанхассене, который фактически служил подстанцией Пейсли. Один из помощников Принса сказал мне, что он прожил там так много лет, что сломал горизонтальный велотренажер в фитнес-центре отеля. Очевидно, Принс уже столько заплатил за местные номера, что вполне мог купить это место уже раза четыре.

Иван Никандрович, несмотря на скромность, склонялся к мысли, что восторженные эпитеты относились к институту, я не уверен, что — к Галочке. Посмотрим правде в глаза; институты, сравнимые с нашим, у них есть. Коньяк — тоже. Галочка же уникальна. Я настаиваю на этом, хотя понимаю, что теоретически могу быть необъективным, поскольку давно уже влюблен в нее. И, к сожалению, без больших успехов…

Я был «на связи» до следующего звонка. Мне казалось, что я присоединяюсь к длинной и именитой веренице людей, которых Принс заставил ждать. Людей, которые сидели в номерах этого же отеля, возможно даже, в этом самом номере, тихо сходя с ума – так же, как это делал я. Я включил телевизор. Я выключил телевизор. Я пил мятный чай. Окна моей комнаты выходили на выбеленную солнцем черепицу, сосну и заброшенную лестницу. Поскольку я знал, что фотографы были строго запрещены в Пейсли, я сделал фотографию этого вида вместо них.

Итак, американцы ушли. Галочка быстро убрала рюмки, а Иван Никандрович, ощущая приятную теплоту в пищеводе, вспоминал, что говорил об этой теплоте в таких случаях дед. И вспомнил. А говорил дед так: словно Христос босиком по душе пробежал. Что значит математик, до чего точное определение!

Около 18:30 Ким прислала сообщение, что едет за мной. Пи – все в Пейсли Парке, как я потом узнал, его звали Пи – был готов со мной встретиться.

Солнце уже село, и я впервые увидел Пейсли в вечернее время. Со стороны он выглядел непритязательно. Когда Ким подъехала к нему, он был освещен фиолетовой подсветкой, и я скорее бы поверил, что это региональная штаб-квартира оборонного подрядчика или демонстрационный зал для пластмассовых изделий. Вокруг него почти ничего не было – я никогда не мог полностью оценить, насколько он изолирован. Я признался Ким, что нервничаю, что мое сердце бешено колотится. Она отшутилась.

И вообще жизнь была прекрасна. Прекрасно было яркое августовское солнышко, что радостно вливалось в его кабинет, почтительно умерив свой пыл в нежно-салатовых драпировках. Прекрасен был сам кабинет с двумя полированными столами, поставленными в виде восемнадцатой буквы алфавита. О, эта восемнадцатая буква! Буква, так долго томившая душу Ивана Никандровича далекой мечтой и ставшая, наконец, двумя солидными столами в его директорском кабинете. Буква «Т»! И он, Иван Никандрович Бутов, восседает за верхней хозяйской перекладиной, посетители же пристраиваются к длинному буквенному стволу!

«Все будет хорошо», – сказала она, припарковавшись напротив комплекса.

«Ах ты, старый карьерист», - подумал о себе директор, и оттого, что не потерял он элегантную самоиронию, которой всегда гордился, настроение у него стало еще лучше.

Моя правая рука замерзла. Помня о том, что Принс, возможно, скоро будет ее пожимать, я сел на нее, чтобы согреть.

Дверь кабинета беззубо чавкнула и впустила Шишмарева.

«Он очень милый. Вот увидишь, – сказала Ким. – И, кажется, ты поймешь это прямо сейчас. Он стоит у двери».

— Добрый день, Сергей Леонидович, прошу. — Иван Никандрович пожал руку сотруднику, пристально взглянул ему при этом в глаза (он всегда делал так) и усадил в кресло.

Так оно и было. Принс стоял один у входной двери в Пейсли Парк, готовый представиться.

«Дэн. Рад познакомиться. Я – Принс», – его голос был полон спокойствия и гораздо ниже, чем я ожидал.

— Слушаю, Иван Никандрович, — с наигранной молодцеватостью сказал завлаб Шишмарев. Его полное, обычно добродушное лицо с черными, слегка навыкате глазами, изображало напряженное внимание. «Вот даже испарина прошибла», - отметил про себя Иван Никандрович, увидев, что завлаб вытер платком лоб. Отметил и мысленно усмехнулся: «Господи, вот не думал, что тебе так понравится на старости лет почтительность в подчиненных». И снова самоирония была ему приятна.

Фойе было залито тусклым светом. И хотя подготовка к ночному концерту шла не больше чем в сотне футов от нас (через несколько часов на сцене Пейсли должны были играть Джудит Хилл, а затем Моррис Дэй и The Time), эта часть комплекса была пуста. Тишину нарушало только воркование живых голубей в клетке на втором этаже.

— Как дела в лаборатории? — спросил директор.

Ароматические свечи мерцали по углам, их мягкость доминировала в комнате. Принс был одет в свободный драпированный топ из меланжевой пряжи цвета охра, с соответствующими брюками, зеленым жилетом и парой бисерных ожерелий. Его афро было скрыто под оливково-зеленой шапочкой. Кроссовки, которые он предпочитал в свои последние годы, белые на платформе со светлыми люцитовыми подошвами, подсвечивались пепельно-красным, когда он вел меня вверх по короткому лестничному пролету и через небольшую эстакаду в конференц-зал.

«Ты голоден?» – спросил он.

— Все в порядке, Иван Никандрович, — сказал завлаб, опять вытащил платок из кармана и вытер совершенно сухой лоб. «Только не тереть лоб в третий раз, — подумал он. — Это уже было бы похоже на издевательство. А два — как раз. Старик любит, когда подчиненные волнуются и трепещут…»

«Нет, не голоден», – сказал я, хотя с утра ничего не ел.

«Очень плохо, – сказал Принс. – Я умираю с голоду».

«Хитер, однако, наш Сергей Леонидович, тонок, — засмеялся про себя Иван Никандрович. Он заметил, что лоб у сотрудника был совершенно сухой. — Хотел привлечь внимание к своей несуществующей испарине. Неужели эти негодяи так изучили меня, что пытаются играть на моих самых потаенных инстинктах?»

Меня передернуло. Мы обменялись менее чем дюжиной слов, но уже были не в ладах.

— Тогда перейдем к делу, — сказал директор. — Вы, возможно, уже догадались, зачем я вас вызвал. К сожалению, руководитель учреждения часто оказывается похож на мужа: он обо всем узнает последним. — Шишмарев хотел было изобразить на лице полагающуюся в таких случаях недоверчивую улыбку, но не успел, потому что директор добавил: — Я имею в виду вашего Любовцева…

В конференц-зале на длинном стеклянном столе был выгравирован его фирменный знак. В глубине комнаты рядом с папоротником стояла кушетка в форме сердца. Фреска на сводчатом потолке изображала пурпурную туманность, окаймленную клавишами пианино. Принс сел во главе стола и велел мне сесть рядом с ним – он всегда давал мне такие наставления, как я потом уже заметил. «Присаживайся». Он производил впечатление человека, привыкшего заниматься постановкой окружающего пространства.

Здесь следует сказать, что Любовцев — это я, Любовцев Анатолий Борисович, кандидат физико-математических наук, двадцати девяти лет, руководитель группы в лаборатории Шишмарева, холостой и, как вы уже знаете, безнадежно влюбленный в секретаршу директора Галочку.

«Тут вкусно пахнет», – сказал я.

Когда директор упомянул всуе мое имя, Шишмарев вздохнул. С момента его прихода к Ивану Никандровичу это был первый то искренний звук. Наш завлаб почти всегда вздыхает, когда называют мое имя, и вздохи эти многообразны, как жизнь. Здесь, я полагаю, и сожаление: неглупый вроде парень, но дураковат (излюбленное словечко Шишмарева), резковат, невыдержанноват (слово мое. — А.Л.) и прочее и прочее. Но главный повод для вздохов это, конечно, Черный Яша. Не ошибся мой завлаб и на этот раз, потому что директор продолжал:

«Да, мне нравятся свечи», – сказал Принс.

Прежде всего его интересовал вопрос: принес ли я копию своего задания? Он хотел обсудить это вместе. Его не было со мной, но я мог прочитать и с телефона, если бы он захотел. Я нащупал его в кармане, опасаясь, что уже вляпался по уши. Я знал, что Принс не особо хорошо относился к телефонам. У моего был треснутый экран, и я надеялся, что понравлюсь Принсу. Я прочистил горло и начал: «Когда я слушаю Принса, у меня возникает такое чувство, будто я нарушаю закон…»

— Вчера мне пришлось быть в одной весьма высокой научной инстанции. Поговорили о житье-бытье, о делах, а потом некое начальственное лицо осведомляется у меня с улыбкой: «Что, — говорит, — милейший Иван Никандрович, никак у вас в институте некоторые собираются кормить грудью компьютеры?» Я сижу, молчу и думаю. Точь-в-точь как вы сейчас, уважаемый Сергей Леонидович. И никак не могу сообразить, о чем речь идет… Ну-с, кое-как отшутился. Сравнение, как вы понимаете, достаточно игривое, чтобы почтительно пошутить. Примчался сюда, навел справки. И представьте, все, оказывается, слышали о новом, как говорят, подходе Любовцева к проблеме обучения эвээм, а я — нет. То есть, если уж быть точным, вы что-то, помнится, рассказывали мне, но то ли это было давно, то ли я запамятовал. Так что уж простите старика за назойливость, введите меня в курс дела: что за грудь, чья и так далее…

«Так, позволь мне тебя остановить, – сказал Принс. – Почему ты это написал?»

На последней фразе Иван Никандрович поморщился: вдруг поперла из него эдакая старческая брюзгливая обидчивость.

Мне пришло в голову, что Принс заставил меня пройти весь этот путь в Миннеаполис только для того, чтобы сказать, что я ничего не знаю о его работе.

— Видите ли, Иван Никандрович, нам казалось, что идеи Любовцева столь… как бы выразиться… столь зыбкие и неопределенные, что я не считал необходимым постоянно держать вас в курсе работ, тем более что никаких результатов пока мы не получили, и я вовсе не уверен, что их вообще когда-нибудь получат.

«Как по мне, музыка, которую я создаю, не нарушает закона, – сказал он. – Я пишу в гармонии. Я всегда жил в гармонии, подобно этой». Он указал на комнату, свечи и прочий декор. Он спросил, слышал ли я о дьявольском интервале, или тритоне: комбинации нот, которые создавали задумчивый угрожающий диссонанс. Это напоминало ему о Led Zeppelin. Их рок-музыка, блюзовая и жесткая, нарушала все правила гармонии. Пронзительный голос Роберта Планта в детстве был для него чем-то вроде нарушения закона. Не похоже на ту музыку, что создавали он и его друзья. Принс относился к этому угрожающе серьезно. Я попытался пошутить о том, что одни песни могут квалифицироваться как проступки, а другие – как тяжкие преступления. Лицо его оставалось каменным.

Иван Никандрович отметил, как по лицу сотрудника медленно расплывались красные пятна. Наползая на желваки, они чуть шевелились.

Отлично. Начали мы холодно. За его загадочностью сфинкса я смог нащупать его скептицизм по отношению ко мне. Я пытался успокоить свои нервы, смотря ему в глаза настолько часто, насколько было возможным. На его лице не было морщин, а кожа сияла, и лишь глаза выдавали усталость.

«Мы не получили. Молодец, сказал «мы», а не «он»…»

— Прекрасно, дорогой Сергей Леонидович, Мне даже хочется еще раз пожать вам руку. И действительно, зачем советоваться с директором, с этим администратором и, может быть, даже бюрократом? А то, что над ним могут подсмеиваться в инстанциях из-за этих, как вы говорите, зыбких и неопределенных идей, так над ним же посмеяться каждому лестно: и человек пожилой, и член-корреспондент…

Я продолжил читать свое задание. К моему облегчению, большая его часть была воспринята лучше, чем первые строки. Мы много говорили о стиле. Принс выработал брезгливое представление о том, какие слова входят в его мировоззрение, а какие нет. «Некоторые слова не характеризуют меня», – сказал он. Были крайне важные термины, которые демонстрировали полное отсутствие понимания того, кто он такой. На самом деле все книги о нем были неправдивы, потому что некоторые термины захватили их. Алхимия – один из этих терминов. Когда авторы приписывали его музыке алхимические качества, они игнорировали буквальное значение этого слова, темное искусство превращения металла в золото. Он никогда бы не сделал ничего подобного. Его целью была гармония. Особого раздражения заслужило слово «магический». Я использовал его однокоренное слово в своем задании, которое прислал ему.

«Фанк – это противоположность магии, – сказал он. – Фанк – это о правилах». Он был человеком, результатом труда и пота – в этом не было ничего магического.

— Иван Никандрович, как вы можете… — сказал Шишмарев, и голос его дрогнул. Он встал и посмотрел на директора. — А что касается наших работ по нестандартному обучению компьютеров, то злые языки уже давно избрали нашу лабораторию своеобразной мишенью для упражнений в остроумии. Знаете, есть такая игра — бросание стрелок в мишень…

— Садитесь, прошу вас, — Иван Никандрович встал и торжественно положил руки на плечи заведующего лабораторией, словно посвящал его в рыцарский орден. — Да, конечно, злых языков у нас предостаточно…

Он сказал, что ему нравятся «некоторые вещи», которые я написал о нем – о его происхождении, исправлении записи, поиске голоса, сохранении таинственности. Теперь ему был любопытен процесс. Что общего между написанием книги и записью альбома? Я мог бы сказать, что он хотел учиться применять то же самое усердие с ремеслом и техникой, которые он использовал, чтобы освоить так много различных инструментов. Он хотел знать правила, чтобы знать, как и когда их нарушать.

Тут наша беседа, продолжавшаяся около полутора часов, немного развернулась, и мы оба стали получать больше удовольствия. Разговоры с Принсем, как я понял, были делом дискурсивным. Субъекты всплывали на поверхность, исчезали через минуту или две, а через пять минут всплывали вновь. Мы неизменно затрагивали одни и те же темы: бог, любовь, народ в Америке, двуличие музыкальной индустрии, неуловимая природа творчества, технологии и прошлое.

Вошла Галочка с кофейником и двумя чашечками на подносе.

И угадала. Лучше момента для паузы не придумаешь.

Он сказал, что покончил с музыкой и с записью альбомов. «Мне надоело играть на гитаре, по крайней мере в данный момент. Мне нравится играть на пианино, и я ненавижу саму мысль о том, чтобы снова взять в руки гитару». На самом деле он хотел писать. «Я хочу написать много книг. Это все здесь», – сказал он, указывая на свой висок. Вот почему он хотел общаться с писателями и работать с издателем. «Я хочу, чтобы моя первая книга была лучше, чем мой первый альбом. Мне нравится мой первый альбом, но… – он замолчал. – Сейчас я гораздо умнее, чем был тогда».

— Ну-с, и что мы будем делать с вашим Любовцевым и его зыбкими идеями? — спросил Иван Никандрович, уже окончательно успокоившись.

На самом деле он был так переполнен идеями для своей первой книги, что не знал, с чего начать. Возможно, он хотел сосредоточиться на событиях из своей ранней жизни, сопоставленных с моментами, происходящими в настоящее время. Или же написать целую книгу о внутренней работе музыкальной индустрии. А возможно, ему следует писать в основном о своей матери: он хотел четко сформулировать ее роль в своей жизни.

Галочка, которая шла в этот момент к двери, замедлила шаг. Как она мне потом передавала, ее волновал не столько я, сколько Черный Яша, с которым она не раз тщетно пыталась разговаривать и к которому, по ее же словам, привязалась больше, чем ко мне.

— Поверьте, мне не слишком приятно говорить вам это, — твердо сказал мой завлаб, — но я полагаю, что мы прекратим эти работы.

Далее следовала тема голоса. Он мастерски мог делать комический голос, и он тяготел к комедии. В то же время ему не хотелось чего-то слишком поверхностного. Книга должна была удивлять людей – провоцировать их, мотивировать. В идеале, это стало бы формой культурной валюты. «Мне нужно что-то, что передается от друга к другу. Например, ты знаешь, что такое Waking Life?» Сюрреалистический фильм Ричарда Линклейтера 2001 года – сказано, сделано. «Ты не будешь показывать это всем своим друзьям, а только тем, которые в теме». Такие книги, как автобиография Майлза Дэвиса или книга Джона Говарда Гриффина «Черный, как я», были пробными камнями, думал он.

Это даже не было предательством или ударом в спину.

Я сам уже давно потерял какую-либо надежду и продолжал возиться с Черным Яшей лишь из глупой амбиции.

Прежде всего книга позволит ему повествовать о его собственной жизни. Он сказал, что однажды видел по телевизору, как его бывшая сотрудница сказала, что считает своим долгом, данным ей богом, хранить и защищать неизданные материалы в его хранилище. «Звучит так, будто мне следовало обратиться в полицию», – сказал он мне. «Разве это не расизм?» Люди всегда приписывали ему и всем черным артистам беспомощную роль, сказал он так, будто был неспособен управлять собой.

— Скажите, Сергей Леонидович, только честно; вы прекращаете эти работы из-за того, что я рассказал вам, или же вы действительно намеревались это сделать?

Также он хотел опровергнуть идею о том, что он был неким «эгоистичным маньяком», тем, кто получал удовольствие, утаивая самые лучшие песни из своего каталога от недостойных масс. Возьмем, к примеру, Extraloveable – песню, которая появилась только в 2011 году, хотя нелегальные записи выпускались еще с восьмидесятых. «Ее не выпустили лишь потому, что она не была завершена. Если какой-либо трек не был выпущен, то это только потому, что он не завершен».

Иван Никандрович откинулся в кресле и пристально посмотрел на Шишмарева.

— Боюсь, я не смогу дать вам однозначный ответ. Мы уже давно потеряли надежду, что получим какие-нибудь результаты. С другой стороны, знаете, это как на остановке автобуса: стоишь, ждешь, ждешь, знаешь, что давно нужно было уйти, и все-таки стоишь зачем-то. И наш сегодняшний разговор просто помог мне принять решение, которое и так запоздало.

Если бы его история была правильно рассказана, то он смог бы существовать в новом музыкальном контексте. Он упомянул писателя, который сравнивал его с Брюсом Спрингстином. «Почему? Здесь ни у кого нет его альбомов. Никто его не слушает. И я его не слушаю. С таким же успехом вы можете сравнить меня с Билли Джоэлом. Почему они не сравнивают меня со Слаем Стоуном?» Он тоже ушел в другом направлении. Каждую неделю музыкальные журналисты сравнивали с ним нового музыканта. «Они не пишут, не продюсируют, не играют каждый свой трек – ведь не многие молодые музыканты обладают техническим мастерством». Это свидетельствует о недостатке воображения и маленьком кругозоре. Многие музыканты были похожи друг на друга; пресса не потянулась бы к чему-то слишком неординарному. Принс вспомнил группу Santana, и в частности их успешный маркетинг в конце шестидесятых и семидесятых – то, как они одевались, их песни. «В последнее время я не вижу ничего подобного. И почему меня не сравнивают с Santana?»

— Не знаю, не знаю, — задумчиво сказал Иван Никандрович. — Мне, слава богу, шестьдесят восьмой годок пошел, а я до сих пор никак не привыкну к слову «нет». Это же страшная ответственность, когда говоришь кому-то «нет». А вдруг все-таки что-то могло явиться на свет божий и не явилось только из-за слова «нет»? Ужасное слово, ужасное своей окончательностью… Пусть уж лучше ваш Любовцев еще немножко покормит грудью свой компьютер…

По его мнению, в ухудшении состояния музыки можно винить Apple, которая загнала в угол модель распространения, обесценившую искусство, и звукозаписывающие лейблы, замкнувшиеся на устаревшем способе ведения бизнеса. Он хотел посвятить главу тому, как руководители звукозаписывающих компаний могут быть далеки от общения. Не так давно он играл для друга песню Бетти Дэвис, фанковой певицы, которая была замужем за Майлзом Дэвисом. И хотя друг был довольно хорошо осведомлен в сфере музыки, но он никогда не слышал о ней. «Это хороший пример пренебрежения музыкой, потому что лейблы позволяют ей гнить, не зная, как ее распространять или поддерживать». «Вы могли бы увидеть проблему, просто взглянув на дом Джимми Айовина, – сказал он. – У Айовина, промышленного магната и одного из самых важных лиц, есть помощник, чья работа состоит в том, чтобы контролировать все его «пульты дистанционного управления». Снабжать их новыми батарейками, убеждаться, что они все работают». Принс передразнил его: «“Эй, ты должен прийти ко мне домой!” Да, конечно…»

Он заметил, что мой телефон все еще лежит на столе в конференц-зале, и его доверие на мгновение пошатнулось. «Эта штука выключена, не так ли?»

Спустя некоторое время я спросил Ивана Никандровича, почему он неожиданно вступился за меня. «Не знаю, — пожал он плечами. — Вдруг мне стала неприятна даже мысль о том, что я запрещаю эту работу. Вообще весь день я был в странном состоянии, Толя. То я начинал нести какую-то в общем не свойственную мне чепуху, то глупо обижался, и вдруг вопреки всякой логике, реприманду в инстанциях и словам Шишмарева вступился за тебя. Причем, заметь, я представлял твою работу в самых лишь общих чертах. Это же как раз та мистика, в которую верит каждый уважающий себя ученый. Ты-то веришь в какую-нибудь чертовщину, например в приметы?»

«Нет», – сказал я, убирая телефон со стола. И хотя он никогда не говорил об этом открыто, я не пытался записывать его или делать заметки. (Как только я вернулся в свой гостиничный номер, я постарался воспроизвести как можно больше из нашего разговора; я использовал кавычки только в случаях крайней уверенности, что записал его ремарки дословно.)

«А как же, Иван Никандрович, — сказал я. — я набит предрассудками, буквально нафарширован ими. Ну, во-первых, я всегда сплевываю через левое плечо три раза, когда мне дорогу перебегает кошка…» — «Любая или только черная?» — деловито осведомился Иван Никандрович. «Любая», - твердо ответил я. «Гм, а я — так только от черных. Может, твой метод и лучше?» Мы оба засмеялись. Мы чувствовали себя детьми, несмотря на разницу в возрасте и положении. Мы были возбуждены и знали, что по коридорам института проносятся сквозняки истории. Они уносили мелкий мусор и почтительно замирали перед триста шестнадцатой комнатой размером в двадцать семь квадратных метров. В комнате триста шестнадцатой стоял наш Черный Яша, и в то время он уже не просто говорил, он буквально не давал нам жить…

Когда наш разговор снова обратился к вопросу распространения собственности, я увидел, что спор Принса с Warner Bros. остался одной из главных травм его жизни, призмой, через которую он воспринимал расовые вопросы, собственности и творчества. С помощью своего адвоката Эллис-Ламкинс он недавно вернул свои оригинальные записи из Warner Bros., и это была победа, которая ознаменовала начало самого свободного этапа его жизни. Все артисты должны владеть своими оригиналами, сказал он, особенно черные музыканты. Он видел в этом способ борьбы с расизмом. Черные музыканты могли восстановить свое наследие, собрав свои главные записи воедино. И они будут защищать это богатство, нанимая свою собственную полицию, основывая свои независимые школы и устанавливая связи на собственных условиях.

«Музыкальная индустрия с самого начала заглушала черную музыку, – напомнил Принс. – Они бы продвигали черных исполнителей для «своей аудитории», а затем, если бы смогли, захватили ее». Billboard разработал совершенно ненужные чарты для измерения и количественной оценки этого подразделения, и это продолжалось по сей день, даже если «черные чарты» теперь маскировались под эвфемизмы вроде R&B/Hip-Hop».

«Почему Warner Bros. никогда не думали о том, что я мог бы быть президентом лейбла?» Им и в голову не приходило, что Принс может сам руководить своими делами. «Я хочу сказать на встрече с большими руководителями в сфере звукозаписи что-то вроде: «Понятно, вы расист». Что бы ты почувствовал, если бы я сказал это тебе?» Он уставился на меня своим пытливым взглядом, который возникал, как я заметил, всякий раз, когда он начинал говорить о том, как индустрия звукозаписи относится к черным артистам.

Глава 2

«Можем ли мы написать книгу, которая решит проблему расизма?» – спросил он.

Прежде чем я ответил «да» или, по крайней мере, «можем попробовать», он задал еще один вопрос: «Как думаешь, что значит расизм?» В этом был риторический талант Принса – внезапная и непринужденная прямолинейность, которая заставляет тебя обращаться к темам, которые обычно считались слишком возвышенными для непринужденной беседы. Помню, как я подумал, что это был удивительно простой вопрос. Потом я понял, что должен ответить.

Удивительный день восьмого восьмого восемьдесят восьмого продолжался.

Задумавшись на несколько секунд, я предложил что-то вроде словарного определения расизма: дискриминация и угнетение, основанные на идее того, что чья-то раса была ниже – плюс все структурные, системные, официальные версии одного и того же. Не знаю, что он об этом подумал, но лишь слегка кивнул. Возможно, это было теоретически правильно, но это был бесхребетный, аккуратный, безопасный ответ, который имел место на собеседовании с кем угодно, но не с Принсем. Он мог бы получить аналогичный ответ и от Siri. Если бы наша книга намеревалась решить проблему расизма, его клиническая расшифровка не помогла бы.

Я сидел перед Яшей, уставясь невидящим взглядом в его объективы, и предавался отчаянию. Шопенгауэр рядом со мной показался бы резвящимся шалуном. (Шопенгауэра я не читал, но воображал его себе очень старым и очень печальным немцем в черном фраке и цилиндре).

Принс поделился некоторыми из своих самых ранних воспоминаний о расизме в Миннеаполисе. Его лучший друг детства был еврей. «Он был очень похож на тебя», – сказал он. Однажды кто-то бросил в мальчика камень – первый расистский акт, который Принс засвидетельствовал и смог вспомнить. Северный Миннеаполис был черной общиной, поэтому лишь позже, когда он и другие в его районе были переведены в преимущественно белую начальную школу, Принс впервые почувствовал расизм. Оглядываясь назад, он считал, что Миннесота в эпоху совместной перевозки белых и черных учеников в школу и из школы на автобусах была не более просвещенной, чем сегрегационная Алабама; он язвительно пел об этом в песне 1992 года The Sacrifice of Victor.

«Я ходил в школу с богатыми детьми, – сказал он мне, – которым не нравилось мое присутствие там». Когда один из них назвал его негром, Принс врезал ему. «Мне показалось, что я должен это сделать. К счастью, тот парень убежал в слезах. Но если бы разразилась драка – то к чему бы она привела? Где бы она закончилась? Откуда ты знаешь, когда действительно нужно драться?»

Для отчаяния были все основания. Черный Яша молчал с нечеловеческим упорством. Молчал он уже второй год, и в этом, строго говоря, не было ничего необычного, потому что он представлял собой всего-навсего черный ящик, набитый десятью миллиардами нейристоров. И я, старший научный сотрудник Анатолий Любовцев, с упорством маньяка пытался превратить его в искусственный мозг.

Эти вопросы становились все более запутанными по мере того, как расизм принимал коварные формы и скрытые обличья. «Я имею в виду, что всякая жизнь имеет значение, и ты видишь в этом иронию», – сказал он, ссылаясь на антислоган Black Lives Matter, который в данный момент находил некоторый шанс на успех. Я согласился. Это потеряло смысл.

Когда я начинал работу, каждый раз, засыпая, я мысленно составлял свою речь при вручении мне Нобелевской премии. У меня накопилась масса замечательных речей. Потом, когда твердая уверенность в скорой поездке в Стокгольм стала вянуть и засыхать, я подумывал даже о том, чтобы напечатать сборник этих речей на машинке и разослать тем, кому они могли пригодиться.

«Буду честен, я не думаю, что ты сможешь написать книгу», – Принс сказал мне об этом в какой-то момент. Он считал, что мне нужно больше знать о расизме, чтобы прочувствовать его. И, возвращаясь к стилю, он говорил о хип-хопе и о том, как он трансформирует слова. Он берет белый язык – «ваш язык» – и делает его чем-то, что белые люди не могут понять. Майлз Дэвис, напомнил он мне, верил только в две категории мышления: правду и белую чушь.

Это было в доисторическую эпоху. Я давно уже потерял надежду на премии. Я потерял надежду, что из моей работы вообще получится хоть что-нибудь, кроме подтрунивания коллег, не всегда безобидного, и Галочкиного молчания. Я потерял уверенность в себе.

И все же чуть позже, когда мы обсуждали многочисленные формы господства музыкальной индустрии над артистами, я сказал нечто такое, что его воодушевило. Мне хотелось знать, каков его интерес к изданию книги, учитывая, что музыкальный бизнес смоделировал себя на книгоиздании. Контракты, авансы, гонорары, разделение доходов, авторские права: большая часть укоренившегося подхода к интеллектуальной собственности, который он ненавидел в звукозаписывающих компаниях, берет свое начало у книгоиздателей. Его лицо просияло. «Я уже вижу, как печатаю это, – сказал он, изображая клавиатуру. – “Возможно, вам интересно, почему я работаю с…”».

За это время я похудел, спал, как уверяла меня мама, с лица, перестал ходить в бассейн и учить французский. Я превратился из общительного приветливого молодого человека, каким казался себе раньше, в невропата с мизантропическим восприятием жизни.

Все это служит ответом на вопрос, который я слышал много раз после того дня: почему Принс выбрал меня? Я не знаю. И никогда не узнаю. Не было ни одного момента, когда бы Принс четко сказал мне, почему он считал, что мы должны работать вместе. В конце того первого разговора я все еще не понимал, на чьей я стороне. Кажется, что то, что началось как жесткий обмен мнениями, превратилось в нечто приятно извилистое. Разговор, который можно представить себе продолжающимся до глубокой ночи, коснувшись мельком любого количества тем. Это было интервью в самом прямом смысле слова, обмен идеями. Мы говорили уже больше часа, когда он на мгновение замолчал.

В сотый, в тысячный раз прокручивал я в голове печальный и однообразный фильм — «Моя работа за последние полтора года».

«Знаешь ли ты, который час?» – спросил он.

Сначала была мысль. Как и всякая мысль, она появилась маленькой, жалкой и беззащитной. Я даже не обратил на нее особого внимания. Но она росла, крепла, начала, наконец, стучать ножками в мою скромную черепную коробку, требуя внимания.

К этому моменту мы находились в такой разряженной обстановке, что я предположил, что он задает какой-то риторический вопрос. Нет, он буквально хотел знать, который час. Я проверил свой телефон и сказал ему. В тот вечер на сцене должен был состояться концерт – пришло время заканчивать нашу встречу. Он исчез на мгновение, чтобы позвать своего водителя, но она, по-видимому, была занята.

Мысль была довольно проста и не слишком оригинальна. Не успели в сороковых годах появиться первые американские электронно-вычислительные машины, рьяные журналисты и популяризаторы поспешили назвать их искусственным мозгом. Но ни громоздкие ламповые ЭВМ, медлительные и капризные, ни их далекие потомки, в тысячи раз более стремительные и компактные, не имели никакого права называться думающими и разумными. Все они, в сущности, дети простого арифмометра. Несравненно более сложные, умеющие делать то, что и сниться не могло старым добрым канцелярским «феликсам», но все равно отпрыски арифмометра. Потому что работать они могли только по заданной программе. Возьми это, сложи с тем, запомни то и так далее. Просто машины. Замечательные машины, но машины. Не менее, но и не более того.

«Все хорошо, – сказал он, когда вернулся. – Я сам тебя отвезу».

Мысль, как я уже сказал, была проста. Собрать прибор на новых элементах нейристорах, которые кое-чем напоминают нейроны мозга, прибор, относительно сравнимый по сложности с человеческим мозгом.

Я последовал за ним из конференц-зала в лифт, где менее чем через три месяца его найдут мертвым. Такой исход невозможно было себе представить. Бодрый, подпрыгивающий на носочках, он повторил свое желание написать много книг, нажимая кнопку нижнего этажа. «Ты втянул меня в этот разговор о музыкальной индустрии, – сказал он. – Но я все еще думаю о том, чтобы написать о моей матери».

Нет, не думайте, что кто-нибудь точно знает, как устроен и как работает человеческий мозг. Только в общих чертах. Мысль заключалась в том, чтобы обучать наш прибор не набором жестких программ, а тем же методом, каким обучается ребенок. Надо обрушить на машину поток информации. Такой же информации, которая обрушивается на младенца с того момента, когда в нем впервые шевельнется жизнь. И тогда, может быть, не совсем ясным для нас образом машина начнет превращаться в искусственный мозг. В этом «может быть» и было все дело.

Двери лифта открылись в тускло освещенном подвале. У меня едва хватило времени, чтобы заметить слово «хранилище», нарисованное рядом с ближайшей дверью, прежде чем Принс вывел меня в гараж. Он быстро шел к черному «Линкольну МКТ», но я заметил и другие машины и мотоциклы, в том числе лимузин и что-то похожее на золотой «Кадиллак».

Забравшись на пассажирское сиденье «Линкольна», я заметил в подстаканнике пачку двадцатидолларовых купюр. Принс открыл дверь гаража, и мы выехали на главную стоянку Пейсли, на которой было гораздо больше автомобилей, чем когда я приехал. «Похоже, люди начинают подтягиваться», – сказал он, словно артист, выглядывающий из-за занавеса перед началом шоу. Он казался искренне взволнованным, как будто это был трепет от того, что он собрал концерт. На стоянке было несколько человек, но казалось, что никто из них не понимал, что это Принс проезжает мимо них; никто не показывал пальцем и не махал рукой.

Мы собрали такой прибор, применив самые последние достижения миниатюризации. Впрочем, «мы» — это не совсем точно. Мы, то есть наша лаборатория, не смогли бы сконструировать подобный прибор даже за тысячу лет работы без выходных. А поскольку на такой энтузиазм рассчитывать было трудно, всю эту работу обидно легко проделала большая институтская ЭВМ. Другие машины собрали эту схему, и на свет божий появился наш прибор. Подобно любому прибору, личная жизнь которого не совсем ясна исследователю, мы относили его к категории так называемых «черных ящиков». Но черным ящиком бедняга пробыл недолго. Очень скоро он получил имя Черного Яши. Кто именно первый окрестил его так, сказать невозможно. По меньшей мере двадцать человек претендовало на эту честь. Подчеркиваю; претендовало. Претендовало тогда, когда мы с минуты на минуту ожидали, что вот-вот Яшенька скажет «мама» или «папа».

Выехав из Пейсли, он набрал приличную скорость и снова пустился в свои рассуждения о цепочках распространения: кто контролирует интеллектуальную собственность, а кто на ней зарабатывает. «Скажите Эстер Ньюберг из ICM и Random House, что я хочу владеть своей книгой. Мы с тобой станем совладельцами и распространим ее по всем каналам сбыта. Мы не нуждаемся в том, чтобы они вмешивались в процесс публикации больше, чем это необходимо. Нам нужен процесс, в котором доверие, ответственность и подотчетность были бы нашими общими обязанностями. Я не считаю твои деньги, а ты не считаешь мои».

Сегодня никто не настаивает на своих авторских правах, никто не интересуется Яшей. Потому что Яша молчит. Ребенок не удался. Это было печально, ибо даже самый неудачный ребенок ни в какой мере не бросает тень на метод его изготовления. Уродец же Яша убил мою идею.

«Независимо от того, что вы решите делать, если когда-нибудь захотите поговорить о своих идеях, я буду рад служить вам в качестве слушателя», – сказал я.

«Мне нравится твой стиль», – сказал он мне. «Просто взгляни на слово и посмотри, могу ли я его использовать. Потому что слово «магия» я бы не использовал. Магия – это слово Майкла, – сказал он. (Майклом был Майкл Джексон, которого Принс называл только по имени.) – Вот о чем была его музыка».

Как я верил в него, в нашего Черного Яшу! Когда он впервые появился в нашей комнате номер триста шестнадцать, я не мог отойти от него. Я испытывал за него поистине отцовскую гордость. Он казался мне прекрасным: новая, без единой царапинки панель, три глаза-объектива, придававших ему загадочный вид буддийского божества.

Это оставило мне достаточно места для следующего очевидного вопроса: о чем же тогда ваша музыка? Но я его не задал. Меня больше занимала сиюминутная реальность пребывания в автомобиле рядом с Принсем. Его прямая осанка, достаток не говорили об обратном? О чем он говорил несколько минут назад.

С бьющимся сердцем я включил Яшу в сеть. Засветилась контрольная лампочка, и наш первенец ожил. То есть мы решили, что он ожил. Ожила на самом деле только контрольная лампочка…

В галерее загородной гостиницы он поставил машину на стоянку, и мы продолжили разговаривать. «Я никогда не видел в этом гонки – я старался быть хорошим со всеми», – сказал Принс. Он думал, что слишком мало его белых современников обладали такой же уравновешенностью, даже когда они чествовали его за это. Дерэй Маккессон, активист Black Lives Matter, недавно появился на «Позднем шоу со Стивеном Кольбером» для интервью, в котором ведущий поменялся местами с гостем, пригласив Маккессона сесть в кресло интервьюера. «Он парень, который пытается понять, – сказал Принс о Кольбере. – Леттерман никогда бы так не поступил. Пришло его время сесть в это кресло. Время сесть в это кресло для многих людей в музыкальном бизнесе». Когда придет время продавать и продвигать эту книгу, Принс хотел иметь дело только с кольберами мира, людьми, которые понимали, что его деловые практики, какими бы неортодоксальными они ни казались, были посвящены расширению возможностей и равенству.

«Существует много людей, которые говорят, что вы должны научиться ходить, прежде чем научитесь бегать. Это рабский разговор. Это то, что сказали бы рабы».

Мы все, разумеется, понимали, что даже в идеальном случае, если наши надежды сбудутся, пройдет какое-то время, пока Яша подаст хоть какие-нибудь признаки жизни. Но не верьте, что ученые обладают холодным и бесстрастным мозгом. Я не знаю людей более склонных к детским фантазиям, людей более увлекающихся и доверчивых. Строгие умы дают в лучшем случае великих классификаторов. Двигают науку только несолидные фантазеры. А я твердо рассчитывал двинуть науку. Да что двинуть — я собирался основательно протащить ее вперед,

С этими словами он поблагодарил меня за потраченное время, крепко пожал мне руку и оставил у автоматических дверей Country Inn & Suites.

ОКОЛО ЧАСА СПУСТЯ

Итак, мы включили Яшу в сеть. Если бы тут же застрекотал печатающий аппарат и мы прочли: «Привет, ребята», - клянусь, я не был бы особенно поражен. Когда наяву уже составляешь речи для получения Нобелевской премии, можно ждать чего угодно: исчезновения силы тяжести, беседы с соседским эрделем Батаром о смысле жизни, наконец, появления нашего лаборанта Феденьки без его лилового галстука. В этом галстуке Федя делал у нас курсовую и дипломную работы, в этом галстуке был зачислен к нам в штат, в этом галстуке женился и, увы, развелся.

после приступа лихорадочных записей, прерываемых праздничными танцами и ударами карате, я возвращался в Пейсли. За мной приехала помощница Принса, Мерон Бекур. И она невольно усилила мое впечатление о его автономии: хотя она и покупала мне билет на самолет, она понятия не имела, зачем я здесь.

«Так вы журналист? – спросила она. – Вы здесь, чтобы взять интервью?»

Но галстука Федя не снял, и мы, вздохнув, принялись воспитывать Яшу. Ни один ребенок в мире не подвергался такому интенсивному уходу. Учебные фильмы следовали один за другим. Особым распоряжением по своей группе я потребовал, чтобы никто не смел молчать более нескольких секунд, необходимых для того, чтобы набрать глоток воздуха в легкие. Во время разговора мы вначале невольно поворачивались в сторону Яшиных микрофонов, но потом привыкли не смотреть на него.

Когда я объяснил, что Принс собирается написать книгу, мне показалось, что она удивилась. Но у нас было мало времени, чтобы разобраться в этом, вскоре мы вернулись на стоянку Пейсли, теперь уже уставленную машинами. Мерон провела меня через боковой вход, мимо охранника, в толпу гуляк, наслаждавшихся выступлением Джудит Хилл. Сцена была впечатляюще большой, и я не мог понять, как она соединялась с той частью комплекса, где я встретил Принса ранее – истинная лабиринтная громада этого места только начиналась.

Принса нигде не было видно, но, по всей видимости, он заметил меня. Через несколько минут после моего прихода крупный мужчина в пестром пиджаке похлопал меня по плечу. Это был Кирк Джонсон, друг и телохранитель Принса, управляющий объектами Пейсли Парк.

Мы учили Яшу грамоте и счету, рассказывали ему сказки м ссорились при нем. Однажды, когда Феденька не соизволил вечером прибрать свой стол, я утром устроил ему сцену. Может быть, оттого, что нервы мои были к тому времени уже почти на пределе, я кричал, визжал, топал ногами.

— Толя, — испуганно сказала Татьяна Николаевна, — при Яше, побойтесь бога!

«Вы Дэн? – спросил он. – Принс хотел бы, чтобы вы присоединились к нему на VIP-трибуне». Конечно же, он был там: неприметно развалившись на кушетке на возвышении в дальнем конце комнаты, одетый более элегантно, чем ранее. Жестом он предложил мне сесть рядом с ним.

«При Яше»! Я сразу успокоился и невесело рассмеялся.

Было громко – Принс приложил ладонь к моему уху. «Что ты думаешь об этом шоу? – он указал на гитариста. – Это Тони Мейден. Гитарист Руфуса. У него я научился играть на ритм-гитаре. Я уже видел его сегодня и крепко обнял. Это было похоже на объятия учителя начальной школы».

Хилл закончила свое выступление. Вскоре на сцену вышли Моррис Дэй и The Time: кричащие костюмы, позолоченное зеркало и все такое.

— Да я не обижаюсь, Анатолий Борисович, — мужественно пробормотал Феденька, хотя все в нем тряслось от обиды — в том числе губы и лиловый галстук. — Вы не волнуйтесь, может, он еще заговорит. Знаете, анекдот такой старинный есть: маленький английский мальчик никак не начинал разговаривать. Год, два, три, пять — его таскают по врачам, врачи только разводят руками, а он молчит. Родители, наконец, отчаялись и смирились. И вот, когда ему было уже лет двенадцать, он вдруг говорит за завтраком спокойным английским голосом: «А тосты-то подгорели». Ну, родители в слезы. Что же ты, Джоник, все время молчал, спрашивают. А что говорить, пожимает плечами Джон, раньше все было в порядке.

«Сейчас мы сыграем медленную песню, – сказал Дэй толпе, прежде чем начать играть Girl. – Держу пари, вы даже не знали, что у нас есть медленные песни. Посмотрим, вспомните ли вы эту». Принс придвинулся ближе и снова приложил ладонь к моему уху: «Я думаю, что вспомню».

Мягкий душный комок плавно поднялся откуда-то снизу и остановился у меня в горле. Глупый, добрый Феденька, спасибо. Хотя Яша и не ест тостов, все равно спасибо.

Во время Ice cream Castles он так наморщился, будто только что услышал банальную шуточку: «Они даже не пытаются петь».

Позже Дэй вспоминал о «том желтом лимузине – ну, вы знаете, тот, что из «Пурпурного дождя». Я думаю, он где-то здесь, в подвале».

По вечерам я оставался один с Черным Яшей. Я садился перед его объективами и начинал рассказывать ему мою жизнь. Никогда, никому, включая самого себя, не рассказывал я этих вещей. И не потому, что жизнь моя была полна жгучих или постыдных тайн. Просто кому интересен этот обычный осадок человеческой памяти?

Принс снова придвинулся ко мне и прошептал: «А вот и нет».

Я рассказывал Яше, как полюбил в первом классе девочку в светлых кудряшках по имени Леся. Я любил ее страстно и пылко. Иногда на перемене я садился за ее парту, и сознание, что я сижу на ее месте, наполняло мою крошечную трепещущую душонку сладким и мучительным томлением. А потом, когда ее родители получили новую квартиру, и Леся исчезла, отчаянию моему не было предела. Мир померк в моих глазах, потому что светлые кудряшки больше не крутились на третьей от учителя средней парте и не наполняли класс праздничным сиянием. Через месяц я не мог вспомнить ее фамилии.

Во время The Walk (еще одной песни, которую он написал) Принс играл то, что я могу описать только как самый дотошный воображаемый бас, который я когда-либо видел. Если бы кто-то дал ему в руки настоящий бас, то, я уверен, он бы идеально вписался; он бы бил каждую ноту.

Я рассказывал, как в четвертом классе меня выгнали из школы за то, что я в припадке какого-то безумного и хвастливого озорства открыл зимой окна и выморозил класс.

Между всем этим он нашел время развлечь толпу и принести мне бутылку воды. Однако ближе к концу концерта он соскочил с возвышения и исчез, не попрощавшись. Когда толпа поредела, я понял, что он не вернется и, возможно, мой опыт общения с ним подошел к концу. Мы отлично провели вечер, но я понятия не имел, получу я эту работу или нет. Я также понятия не имел, как мне вернуться в отель. Ко мне подошла группа женщин со сложенной запиской.

«Отдашь ему это?»

Учитель истории, взъерошенный и добрый человек с нелепой кличкой Такса (он часто повторял «так сказать», сливая слова), печально спросил, кто это сделал. Лихое озорство уже давно выветрилось из меня, мне было стыдно, неловко, страшно. Я мечтал повернуть время минут на двадцать назад, чтобы провести перемену более пристойным образом, но время не поворачивалось.

Я подумал, как лучше все объяснить. «Честно говоря, я не уверен, что когда-нибудь увижу его снова».

Они выглядели озадаченными. «Ничего страшного. Мы, возможно, тоже». Одна из них вложила мне в руку записку: краткое выражение их неиссякаемого восхищения, с именами, адресами электронной почты и номерами телефонов.

Я знал, что надо встать и сказать: «Это сделал я», - но позорная трусость опутала меня по рукам и ногам. Следствие продолжалось минут пять, а на шестой минуте Такса уже вел меня по коридору к кабинету директора. Со стен на нас смотрели классики русской литературы. Смотрели сурово и неодобрительно. Особенно хмурился Лев Толстой.

Я отправился на поиски Мерон, но меня перехватил Кирк, который пришел с сообщением от Принса: «Он просил передать вам, что хорошо провел время за разговором и скоро позвонит». В обмен я передал ему записку, которую получил от женщин.

Не успела Мерон высадить меня у Country Inn, как она позвонила и сказала, что Принс хочет позвонить мне в скором времени – в тот же вечер, в моем гостиничном номере. Было уже 2:30 ночи. «Какой номер комнаты?» – спросила она. Я выбежал в холл, чтобы убедиться, что все правильно запомнил: 255. Когда мы повесили трубки, я увидел, что оставил дверь на защелке. За то время, что мне потребовалось, чтобы подойти и закрыть ее, я пропустил звонок от нее на свой мобильный. Я написал сообщение: «Я что-то пропустил?» Ответа нет. Я не спал до рассвета, но Принс так и не позвонил мне в ту ночь.

Такса молчал, и мне вдруг показалось, что если бы я решил убежать, он бы не погнался за мной. Но бежать было некуда, и я даже не пытался вырвать ладошку из шершавой ладони Таксы.

ОКОЛО ЧЕТЫРЕХ ЧАСОВ

Когда директор Александр Иванович, вздохнув, сказал, чтобы я забрал свои вещи, шел домой и без родителей не приходил, я заплакал. Мне было стыдно, стыдно слез, но я не мог остановиться.

следующего дня, зайдя в одну из лучших сетевых закусочных Шанхассена, я шел по тротуару у Country Inn, когда снова увидел его: Принс за рулем своего «Линкольна МКТ» выезжал со стоянки отеля, а в окне со стороны водителя непропорционально громадно вырисовывалось его афро. Я наблюдал, как он стоит на светофоре перед банком рядом с грязным сугробом. По какой-то причине видеть его в обыденной жизни было еще более странно, чем ехать с ним. Что он делает? Общается с другим писателем или, может, выполняет несколько неторопливых дел выходного дня? Потом я забеспокоился, что он позвонил мне в номер, не смог дозвониться и поехал посмотреть, куда я ушел.

Вернувшись в свою комнату, я увидел, что Тревор прислал мне на электронную почту ссылку от Принса: это было короткое видео на Facebook о вечной актуальности Кукольного теста, знаменитого эксперимента, в котором дети, в том числе и черные, ассоциировали белую куклу с чем-то хорошим, добрым и красивым, а черную куклу – с чем-то плохим, жестоким и уродским. «Почему эта кукла уродлива?» – спросил исследователь черного ребенка в видео. «Потому что она черная», – ответила девочка. Видео называлось: «МЫ ДЕЛАЕМ ЧТО-ТО СОВЕРШЕННО НЕПРАВИЛЬНО».

Я рассказывал Яше, как украл у своего товарища Эльки Прохорова одиннадцать марок. У него было безобразно много марок, у меня — постыдно мало. В тот вечер он рассыпал по столу все свои дубликаты, которые мне не на что было выменять или купить. И безбожно хвастался богатством. Я прижимал к рассыпанным маркам рукава своего пиджачка, марки прилипали к ним, и с бьющимся от сладкого ужаса сердцем я незаметно прятал их в карман. Мне было страшно, но, увы, вовсе не стыдно…

Я только смирился с тем, что проведу субботний вечер в одиночестве в Шанхассене, когда Мерон прислала сообщение об изменении планов. В Пейсли должна была состояться танцевальная вечеринка, а затем показ фильма. Она заедет за мной.

Я рассказывал Яше, как полюбил в шестом классе девочку Тату, которая была на голову выше меня и весила, наверное, килограммов на двадцать больше. Теперь я думаю, что она могла бы убить меня одним ударом кулака. Но она меня не убила, а даже довольно спокойно разрешила поцеловать себя, для чего ей, правда, пришлось нагнуть голову. В благодарность я поклялся ей в вечной любви и вырезал номер ее телефона на своем ботинке. Увы, ботинок довольно быстро изорвался, телефон сменили, а вечной любви уже в который раз не хватило до конца четверти.

Танцевальная вечеринка, как оказалось, была делом исключительно для сотрудников: Мерон, Тревор, две девушки из 3rdEyeGirl и два музыканта из нового проекта Принса, басист MonoNeon и саксофонист Адриан Кратчфилд. На постаменте, окруженном диванами и свечами, сидела диджей Kiss, которая управляла вертушками на вчерашнем концерте; она крутила пластинки только для нас семерых в комнате с высоким потолком, примыкающей к сцене. На столе стояла изысканная тарелка с фруктами. На стене было изображение черных джазовых музыкантов эпохи альбома Rainbow Children. Мы стояли на огромном черном ковре с надписью NPG Music Club, иногда спотыкаясь о торчащие буквы, которые уже начали отходить. С потолка свисал большой серебряный символ. На перилах лестницы виднелась решетка старого автомобиля, того самого, что был изображен на обложке Sign o’ the times. И что самое впечатляющее, два огромных проекционных экрана передавали Барбареллу на повторе. Две Джейн Фонды, тридцати футов ростом, расхаживали вокруг чужой планеты в одежде будущего.

Боже мой, какой только ерунды я не рассказывал этими бесконечными вечерами Яше! Всю жизнь свою, от первого проблеска самосознания (он почему-то связан у меня с тенистой аллеей, по которой я убегаю от кого-то или чего-то) до своих отношений с Галочкой, вернее, отсутствия их, я рассказывал нашему бедному Черному Яше. Бедный, бедный Яша! Наверное, ему не хватало золотых кудряшек девочки Леси, слез в кабинете директора, украденных марок, ботинок с номером телефона и множества других вещей, из которых складывается та странная и загадочная штука, которая называется человеческой личностью и человеческой жизнью.

Поговаривали, что Принс может присоединиться к нам в тот вечер на танцполе, но он так и не появился. Вместо этого Мерон ускользнула, чтобы вернуться, держа в руках кучу наших пальто, и объявила, что пришло время для фильма.

Я делал все, чтобы заменить ему жизнь, но я быстро понял, что был обуреваем детской в своей наивности гордыней. Я не был богом и не был творцом. Я не был волшебником, и не мог из ничего, из нелепых своих воспоминаний создать новую жизнь.

«Я думал, это и было кино», – сказал я, указывая на одну из извивающихся Джейн Фонд.

Шли дни, недели, месяцы. Яша молчал, и я чувствовал, как нестройной чередой уходят от меня уверенность, надежда и мечта. Уверенность покинула меня довольно быстро. Она убежала, даже не попрощавшись. Должно быть, она спешила к очередному юному дурачку. Расставание с надеждой было куда более мучительным. Я цеплялся за нее, просил не уходить, но и она, печально улыбнувшись на прощание, исчезла. Оставалась только мечта, Я берег ее, я боялся за нее, как боится, наверное, мать за последнего из оставшихся в живых ребенка. Но и ее я не сумел удержать.

«О, нет! – сказала она. – Мы будем смотреть “Кунг-Фу Панда 3”».

И вот я сижу перед Яшиными глазами-объективами, уронив, как пишут в таких случаях, руки на колени, и молчу. Мне теперь не горько, не обидно. Внутри у меня давно уже образовался какой-то вакуум. Я сижу перед Яшей и молчу. Все, что я мог ему сказать, я давно сказал. Мне стыдно. Стыдно перед Сергеем Леонидовичем, который больше года прикрывал меня своей мягкой и вовсе не мужественной спиной. Стыдно Феденьки, который смотрел на меня, как на пророка, и потерял на мне и Яше полтора года. Стыдно Татьяны Николаевны, которая за все время ни разу не позволила себе усомниться в исходе нашей работы. Стыдно Германа Афанасьевича, нашего инженера, который переработал столько, что, получи он все заслуженные отгулы, мог бы вполне пройти пешком от Москвы до Владивостока и обратно.

Судя по всему, Принс регулярно устраивал частные вечерние показы в соседнем кинотеатре Шанхассен. Мы подъехали на двух машинах и обнаружили одинокого служащего на пустой парковке, готового отпереть нам дверь.

Я сижу и в тысячный раз думаю, что все могло быть иначе, если бы только Черный Яша заговорил. Ну что ему стоит, что там происходит в миллиардах его нейристоров, в бесконечных цепях его электронной начинки?

Принс появился сразу после начала фильма, проскользнув на задний ряд.

Слепая и глупая ярость охватывает вдруг меня. Я поднимаю кулак и изо всех сил ударяю по кожуху.

«Мерон, а попкорн есть?» – спросил он. Она пошла за попкорном. Мы наблюдали, как анимированная панда ест много пельменей и отправляет злодеев в царство духов. Я слышал, как Принс несколько раз рассмеялся. Пока шли титры, он молча поднялся, спустился по лестнице и вышел из кинотеатра. Его кроссовки сверкали в темноте красным цветом, словно лазеры.

— Да будешь ты, черт тебя побери, разговаривать или нет? — воплю я пронзительным базарным голосом. И сразу успокаиваюсь. Нет, не успокаиваюсь, а замираю. Потому что в этот момент печатающий Яшин аппарат оживает и коротко выстреливает.

У МНОГИХ ЗНАКОМЫХ ПРИНСА ПОХОЖАЯ ИСТОРИЯ

Я замираю. Во мне подымается только одно чувство — страх. Сейчас я скошу глаза на бумагу и увижу: она пуста. И я пойму, что у меня начались галлюцинации. И не этого я боюсь. Впервые за долгие месяцы в комнату триста шестнадцать заглянула надежда. Безумная, нереальная, но надежда.

он никогда не нанимал их официально. Принс просто велел им появиться снова, и они приходили.

Я сижу перед Черным Яшей и панически боюсь скосить глаза на печатающий аппарат. В короткую долю секунды я понимаю игроков, поставивших на карту имение, последнюю копейку, жизнь. Они открывают карты мучительно медленно, потому что, пока ты не знаешь правды, можно надеяться. Факты для надежды, что святая вода для нечистой силы. Я думаю об этой чепухе, потому что боюсь скосить глаза. Всю жизнь я был трусоват. Хоть и не новая для меня, мысль эта пронзает мозг своей жестокой правдой, и от этой правды я смотрю на бумагу. На бумаге одно коротенькое слово. «Нет».

Через два дня после того, как я вернулся из Миннеаполиса, Федра Эллис-Ламкинс написала агентам ICM: Принс собирается поехать на гастроли с Piano & A Microphone в Австралию. Если Random House не против, он хочет, чтобы я присоединился к нему на первом этапе, в Мельбурне. С присущей ему скромностью он пообещал газете The Sydney Morning Herald, что шоу будет «похоже на то, как я каждую ночь произвожу на свет новую галактику». Тур начался на следующей неделе. Я собрал чемоданы и сказал своему боссу, что мне нужна неделя отдыха, чтобы засвидетельствовать рождение по крайней мере двух новых галактик.





Я приехал в Мельбурн 16 февраля, в день первого представления Принса в Государственном театре. Кирк, который жил в соседней комнате в Краун Тауэрс, сказал мне, что я могу ожидать звонка от Принса под псевдонимом Питер Брейвстронг – его любимый псевдоним, очевидно, для путешествий инкогнито. Позже, в Пейсли, я увидел, что даже его багаж был помечен «Питер Брейвстронг». Мне понравилось, как явно и почти вызывающе это звучало. Его комическая безвкусица соответствовала некоторым его единомышленникам из прошлого: Джейми Старр, Александр Невермайнд, Джоуи Коко. Можно было представить, как они вместе борются с преступностью в мрачном неоновом городе.

Я взрываюсь, как лопается глубоководная рыба, мгновенно вытащенная на поверхность. Все, что было зажато внутри, вырывается наружу. Глаза застилают слезы.

Из моей комнаты открывался царский вид на реку Ярра, украшенную решетчатыми мостами и красными бумажными фонариками в стиле китайского Нового года. Около 12:30 телефон на моем прикроватном столике загорелся именем м-р Питер Брейвстронг.

Я вскакиваю. Я реву. Я кричу. Я не знаю, что кричу.

«Привет, Дэн. Это Принс».

В комнату врывается Татьяна Николаевна. В глазах ее ужас.

«Привет. Как дела?»

— Толенька, милый, что с вами? — жалобно вопрошает она. Я хочу что-то объяснить ей, что-то сказать, успокоить ее, но не могу остановить странный торжествующий крик.

«Бывало и лучше. Только что получил грустные новости». Было понятно. Я спросил, в чем дело.

И тогда я показываю ей рукой на печатающий аппарат. Она подскочила к нему, мгновенно поняла, в чем дело, запричитала. Сотни поколений ее деревенских предков научили ее этому искусству, о котором она не имела ни малейшего представления.

«Ну… я бы не хотел сейчас с этим разбираться, – сказал он. – Я просто собираюсь подготовиться к сегодняшнему концерту. Завтра увидимся?»