— Ну, вы же не аргаки, отец!

— А кто знает? Бодаемся рогом, точно, как животные, без толку. Ишь, беда какая!

— А тогда какой смысл на вас нападать? Совсем уж не пойму. Выгоднее идти на Дворец, трясти вашего короля, у него и девок полно и золото вместо зерна, так?

— Так, да не совсем. Ты всё хочешь двумя цветами мазать, чёрно, да бело, а мир — то вон, он какой, суха муха! Хассанам ходить во Дворец не надо, король с падишахом давно уж договорились, после Болотной Войны ещё, оттуда и так приходят караваны с данью, с девками и с золотом. Ишь, беда какая!

— С какими девками?

— С такими вот, как эти, только помоложе, да почище. Чего ты вылупился?! С нашими! С нашими девками, прости, Сияющий!

— Да ты что, отец, и вы отдаёте дочерей?

— Мы не отдаём! Клан — это сила, суха муха! А вот они отдают — он кивает на женщин, весело прыгающих на новом развлечении — плачут, а отдают, подумаешь, одну в год! Вот и не знаешь, кто хуже, хассаны или свои? А ты говоришь, оружие, суха муха! Оружие разве что решает?

— Ну, как же не решает, если армия сильнее, так, может и не надо дани отдавать?!

— Так я ж тебе и говорил, если бы все королевства соединились, может, и была бы армия, а если бы короли, да торгаши оружия прикупили…суха муха! Чего зря молоть? Да наши три короля передерутся между собой раньше, чем в поле выйдут, прости, Сияющий! Им важно, кто командовать будет, кому слава достанется, у кого перьев на шляпе больше и можно ли соседа надуть потихоньку, но благородно!

— Ты, кларон, не кипятись, Муха, гля, правду говорит — это не вытерпел один из простых воинов — Мы как-то с иллиритскими ходили вместе, а командир был от них. Так они, гля, наших вперёд себя поставили, кормили хуже животных, а потом, гля, сожгли три мирных селения и начали орать, что это — великая победа! Тьфу! срам один! Нагрузились барахлом и ушли, а мы, гля, потом еле домой дошли, сколько раненых не вернулось! Жратвы никакой, хассаны наседают, и раненых тащить, прости, Сияющий! Уж мы, гля, потом жаловались, а кларон наш сказал \"Политика такая, дурни!\" Вот уж точно, дурни.

— Ну и что делать надо?

— По хорошему? По хорошему, гля, надо крепости ставить — раз! Войско собрать и по харе им треснуть пару раз — это два! И королевство надо одно, чтобы не вразнобой, гля, это три! Чтобы в нём границы охранялись, кордоны с башнями чтобы строились, а девки наши чтобы детей рожали прости, Сияющий! Вот тогда можно и про оружие говорить.

— А чего про него говорить, суха муха? Оружие — оно только продолжение руки. Ты сделаешь длинное, а хассан ещё длиннее, умельцы всегда найдутся! Ты железо прикуёшь, а он — ядом смажет! И так во веки веков! Ишь, беда какая! Оружие в этом разговоре — самая последняя вещь!

— А что же — первая?

— Прости, парень, не знаю, как сказать, по-умному. Ишь, беда какая! Правда жизни! Вот, что всего важнее! Такая правда, чтобы была она одинаковой и для селянина, и для воина, и для короля! И если кто не по правде, чтобы жизнь его учила, суха муха!

— Ну, а если я — сам — оружие! Я сейчас могу один победить десяток. А если я таких воинов научу, соберу отряд и мы начнём ходить по границе?

— Дурррак ты молодой! Я ж тебе говорю, оружие — ничто! Ты десяток обучишь, а одного из них золотом сманят, предаст он тебя, уйдёт к хассанам, там свой десяток обучит. Тоже на тоже и получится. А откуда ты знаешь, может у них и сейчас есть посильней тебя?

— Есть. Знаю. Намного сильней, ты прав, отец.

— Ну, вот, суха муха! Так он возьмёт и десять десятков против тебя пошлёт!

— Ладно тебе, старшой, развоевался! Сейчас ручей будет, давайте полдничать.



И они стали отдыхать, прислушиваясь к радостному визгу женщин, которых отпустили помыться, согрели остатки еды, которой уже мало оставалось, поели, а Мишка всё думал и ворочал мозгами, начиная понимать, что есть в жизни особые проблемы, против них не поставишь защитную стенку, пока не был облит ледяной водой руками Канчен-Ты, которая увела его в мир совсем других грёз своим весельем и простой девичьей болтовнёй.



Дальше пошли почему-то молча, видимо, мозги уже пресытились размышлениями и крутились сами по себе. День начинал клониться к вечеру и местная селянка уже прыгала от радости и показывала всем знакомые места, когда впереди показался дым.



Такой дым мог произвести только хороший пожар или большая куча сжигаемого весной мусора, так что на всякий случай все пошли быстрее. Прекратился смех в предчувствии чего-то нехорошего.



Мишка взлетел повыше и понял, что же произошло, гораздо раньше других. Характерные фигуры хассанов, их луки, горящий дом и одинокая фигура селянина, закрывавшая его телом, напомнили ему кадры кино про фашистов.



Не теряя зря времени, он погнал своего летучего коня вперед и, приблизившись на доступное для колдовства расстояние, сразу начал упаковывать вражьих воинов привычными уже движениями, а потом спустился к мужику и увидел то, что сначала скрыла высокая зелень.



Не дом защищал селянин. Пылающее строение уже было обречено. Он закрывал маленькое тело в грязно-белой рубахе, из которого страшно торчала несуразно большая стрела.



Селянин увидел Мишку только потому, что его появление с неба и одежда казались сверхестественными, может быть, он решил, что это сам Сияющий спустился, чтобы воскресить его сына, но такого чуда Мишка сотворить не мог. Он взял селянина за руку и подвёл к кучке хассанов, которые пытались выбраться из непонятного прозрачного плена, и только спросил: \"Кто?\", хотя и сам теперь увидел одного из завоевателей, ещё державшего лук наизготовку, у остальных они были за спиной.



И когда вялая рука мужика показала, убийца начал хватать ртом воздух, не в силах даже шевельнуться, потому что теперь плотный слой залил его как муху в смоле. Подбежавший отряд увидел выпученные глаза мёртвого уже хассана и мужика, который бил его, вот только не попадал по морде с выпученными глазами, здоровые крестьянские кулаки молотили по невидимой преграде, разбивая свои суставы.



Остальные хассаны стояли на коленях, поняв, что сила, с которой они встретились не поддастся их лукам и ножам. Пашка, единственный зритель, оставшийся трезвым на этой страшной сцене, собирал оружие, которое они добровольно поднимали кверху, а женщины кинулись к мальчику, хотя и видели, что помощь ему уже не нужна.



Потом селянка подошла к мужику и стала что-то говорить, видимо, хорошо зная его, гладить по плечам и голове, пока окровавленные кулаки не повисли безвольно, и потихоньку увела в сторону от страшного места. Селение начало заполняться непонятно откуда появившимися иритами, выползавшими из своих укрытий. Увидев, что опасности больше нет, они бросились тушить никому не нужный теперь остов сгоревшего дома, печально голося в стороне.



К воинам подошел скадр, голова селения, удрученный случившимся, но ещё более удивившийся невиданной команде, скрутившей хорошо вооруженный отряд за несколько вздохов. Много печалей ложилось на его седую голову из-за вмешательства гостей и теперь надо было срочно решать, что делать с незванными союзниками, которые завтра уйдут, оставив его наедине с одной и той же бедой, приходящей внезапно.



После пропажи молодой селянки, он решил, что боги взяли своё и оставят в покое маленькое мирное селение. Не оставили. Он видел, что выстрел был случайным. Хассан хотел только напугать мужика и не заметил, что за ним стоит ребёнок.



Кровь взята чужеземцами за кровь, по справедливости, но здесь, в долине этот закон не очень-то действовал и если грабителей сейчас отпустить, то они вряд ли будут вспоминать законы, а скорее всего уже через несколько дней приведут силу помощнее.



Мишка с неприязнью смотрел на мучения взрослого мужика, метавшегося в своих сомнениях и явно не радовавшегося даже возвращению девушки. Если бы не разговор по дороге, он давно бы сорвался на грубость, но сейчас пытался понять глубину противоречий, терзавших старика и хоть как то понять его.



В стороне о всех рыдал совершенно потерянный отец мальчика, у которого, оказывается, в прошлый набег увели жену, поэтому некому было спрятать мальца и они вдруг оказались крайними и отец, защищая малыша, сам же и спровоцировал роковой выстрел.



Рядом, наоборот, радостно, обнимали селянку, \"Хоть кому-то — радость\" — подумал Мишка, а сам внимательно смотрел на подходивших и увидел то, что другие попросту не искали в толпе — метнувшийся в сторону зад. Кто ещё мог так внезапно дёргаться и с чего бы? Некому, кроме того, кто знал свою вину и думал, что она надёжно скрыта. Предатель внешне ничем не отличался от десятков пахарей, но увидев возвращённую селянку, метнулся вбок.



Два воина из отряда Мухи быстро выволокли обмякшее и вспотевшее от страха тело на общее позорище и вокруг него сразу образовалась пустота, как около заразного дурной болезнью, взгляд селянки и её плевок сразу всё объяснили и теперь к одной беде добавилась вторая.



Мишка приказал воинам обыскать и связать хассанов, вскоре кучка оружия пополнилась небольшими воровскими ножами и мешками со скарбом. Предатель так и стоял неподвижно, всем было не до него, пока жители разбирали дымящиеся остатки дома и выносили из него чудом уцелевшее барахло, а потом хоронили малыша и Мишка впервые увидел, как тело не обкладывают камнями, а закапывают в кожаном мешке.



Потом появились столы и начались готовиться поминки, к страдальцу уже льнула пришедшая селянка и дело явно складывалось, мужик был молод, силён, жизнь для него продолжалась. Оживился и скадр в понятном для него деле.



Поэтому военный совет кларонов, мэтра и скадра прошел в бодром темпе. Думать было особенно-то нечего, хассанов, пойманных на месте, надо было вести в столицу, как рабов короля, предателя — туда же на суд и казнь или в рабство. А от стола уже вкусно пахло едой и жизнь вступала в свои права, вытесняя иритские.



Скадр попробовал выразить предложение отпустить грабителей, за что Мишка хотел ему въехать в морду, но довод был простой как лом: королю не нужны рабы из соседнего государства, это чревато осложнениями, и он их просто продаст родственникам. А, значит, в скором времени надо ждать гостей. Вот этих самых, что сейчас связаны и сидят смирно, зная, что их скоро отпустят. Пускай без оружия, без вещей, но на свободу.



Мишке это положение очень не понравилось. Но принимать решение убивать безоружных он ещё не умел. К тому же, убийство около поселения в любой форме навлечёт сюда беду. А им и так уже хватит по горло.



Решение подсказал Пашка, причем, только тогда, когда скадр удалился. Убить, как гадин, сказал он. Их же оружием, чтобы запутать тех, кто будет искать или случайно найдёт трупы. А чтобы не мучила совесть, он готов драться со всеми подряд. Такое предложение смутило даже видавшее всякое мэтра Хатакра, которого совесть и так бы не мучила. Но мысль ему понравилась.

Уйти в Хассанию и там устроить честный турнир! Это здорово!



Так и решили и тихонько объявили это решение воинам, среди которых нашлось немало охотников реально отомстить врагам, за которыми они и так всю жизнь гонялись. Кровь мальчика потрясла их.



Дальше действие пошло как по писаному сценарию. У предателя не оказалось ни семьи, ни друзей и вступиться за него не захотела ни одна женщина, даже вдовы, которым пригодился бы самый завалященький мужичонка, плевали в него, проходя мимо. Поэтому суд не понадобился, мужика просто связали вместе с хассанами и теперь он на всё оставшееся время пути становился их рабом и мог вкусить участь тех, кого сам подло продавал.



Его дом и всё барахло, по каким-то местным законам, переходило теперь к приведённой селянке и судьба её была решена, судя по тому, что уже не совсем трезвый участник трагедии, лежал головой у неё на локте. Женское тепло для мужчины — лучшее лекарство, а для душевных ран — особенно.



Поминки плавно перешли в трапезу, а закончились, как ни странно, весёлыми плясками, земледельцам нет возможности в горячую пору тратить время ни на горе, ни на радости, поэтому всё совместилось в одну ночь.



Но отряд Мухи с пленными ушел на постой в сторону, мало ли, кто мог ещё оказаться предателем в поселении, образ жизни которого был оскорбительно непонятен воинам. Запаслись едой и направились вверх по ручью. А спать на земле было уже настолько привычно, что даже прижившиеся в отряде женщины не решились ночевать в чужом селе и предпочли оставаться рядом со своими милыми провожатыми.



Для казни врагов нашлось отличное место в одном дне пути от Брода. Незачем было мотаться в Хассанию, время зря тратить. Место предложил мэтр Хатакр, действительно, хорошо знавший свои земли и весь день отряд шел к нему, таща за собой связанных по рукам пленных.



Страшное место обнаружилось для ребят неожиданно, после долгого подъёма Это было опустевшее селение, где ещё угадывались линии улиц и обожжёные контуры зданий. Одно из тех многих, о которых уже говорили воины, бывшие здесь и раньше.



Гниль плохо глодала обгорелую поверхность и больно было видеть шрамы земли, которые пытались затянуться и скрыть насовсем факт давнего пребывания здесь владык природы, которые погубили сами себя. Погреба, колодцы, все ямы, вырытые с таким трудом, почти полностью затянуло глиной и песком.



Ярким контрастом к гнетущему впечатлению поражала красота окрестностей. Гордо возвышался холм, поднимавший селение и спасавший его от дождей и от гнуса, во впадине которого уютно сверкало небольшое озеро, из него маленьким водопадом ручей падал на остатки мельницы и убегал дальше в долину. Всё это сверкало свежей зеленью и не было ещё загажено колючими кустами, которые обычно захватывают все освещенные Сияющим места.



Хассаны, хорошо знавшие местные тропы, увидев, где останавливается отряд, заволновались и впервые начали разговаривать, сменив презрительное выражение лиц победителей на пренебрежительное — хозяев. Всю дорогу они по очереди несли труп убитого, считая, что несут его для получения законного выкупа с виновников смерти. Себя они виноватыми не считали нисколько, а воины отряда не спешили рассказывать, куда они двигались и для чего.



— Эй, хазаин! Зачэм длинный дорога ходить, есть близко ходить?



Обращался, наверно, атаман, к мэтру Хатакру, считая его главным в отряде. Однако отвечать взялся Мишка, боявшийся, что мэтр Муха попадётся в сети старых договорённостей и не сумеет донести до смертников суровый приговор. Предварительно он приказал убрать женщин и мальчика, что было выполнено только наполовину.



— Что кричишь?

— Мёртвый место. Зачем сюда ходил?

— А почему мёртвое? Вон, дома стоят, там ириты живут, скоро кормить нас будут. Вода живая в ручье. Почему мёртвое?

— Ти шутишь, началник? Дома сгорели савсэм, ирит давно мёртвый лежит.

— Почему мёртвый ирит? Кто его убил?



Начиная понимать, куда пошла линия разговора, атаман стал уводить её в сторону:



— Давно дело был, зачэм помни началник? Давай домой ходи! Жрать надо, спать надо. Зачэм говори?

— Так кто убил иритов? Ты был тут, когда убивали?

— Был, началник, я много был где? Нэ убывал. Дома зажёг. А ириты сами ушли.

— Все?

— Зачэм все? Кто живой остался.

— Значит ты хороший хассан, настоящий, воин, так?

— Да, началник, я десятник, давно воюю.

— А я молодой, видишь, хочу к вам в Хассанию пойти, в твоё селение, не возражаешь?

— Зачэм ходи?

— Найду твой дом, хассан, убью твоего ребёнка, твою жену и сожгу твой дом. И тоже стану десятником. Хорошо будет?

— Ти мой дом нэ дойдёшь, началник. Наш воин много, наш воин силный, нэ дойдёшь!

— А я долечу! — Мишка поднялся на пару метров, сделал небольшой круг и вернулся к пленным — тогда хорошо будет? Или стану камнем — Мишка оделся защитой с фантомами, превратившись в большой вылун, а потом неожиданно вылез оттуда с кинжалом, направленным в горло атаману — Теперь хорошо? Я хочу быть большим начальником. Я убью его жену и его тоже. И детей, и старуху-мать! И всем сожгу дома. И города тоже. Это будет хорошо?

— Ти колдун! Такой молодой, а совсэм колдун! Ты всё можешь… А здес старый закон. Слабый пашет. Силный приходит и берёт!

— Значит, ты — сильный?

— Канэшно, силный, началник!

— А как докажешь?

— Давай драцца! Сам увидишь. Толко не ты, другой, простой воин. Не колдун!

— Ладно, но если он победит, я сожгу твой дом. Хорошо?

— Если он победит, моё хао полетит к верхним богам! Я умру как воин. А мой дом защитит мой сыновья, мой брат, мой воин!



Мишка внезапно растерялся, почувствовав, что в словах хассана есть чуждая ему, но своеобразная правда. За сотни лет в этой местности сложились отношения народов, и за эти отношения пролито столько крови, что никакая сила убеждения не смогла бы доказать грабителям, что они что-то делали не так.



И если сейчас начать пересматривать эти отношения силой, значит навязать новую войну и в ней погибнет гораздо больше иритов и хассанов, и мирных и воинов, а вот, сумеет ли он добиться результатов, ещё не ясно. Ему же вчера ещё Муха ясно сказал, что три короля никогда не объединятся и не договорятся меж собой. Даже если перебить все отряды, которые суются на эту границу, не остановится поток дани и не изменится договор с падишахом.



Но уже было поздно останавливаться и он решил не отменять той казни, которую они выбрали для пленников, тем более, что и мэтр Муха был с этим согласен, хоть и по своим причинам. Пришлось только отказаться от идеи бить врагов их оружием, потому что стрелять дротиками никто не умел, даже Пашка, который, хотя бы знал, что такое лук и пробовал это делать. Решили ограничиться ножами.



Пашка вышел первым против десятника, который, хоть и заподозрил недоброе, но видел, что предлагается честный бой, это в любом случае лучше, чем ходить со связанными руками. Тем более, что вышел драться такой же задиристый, как и первый, мальчишка, худой, жилистый и очень злой. А значит, плохой воин. Зрители встали в круг, оцепив то, что раньше, скорее всего, было маленькой плошадью селения, хорошо утоптанную ровную площадку и казнь началась. И все женщины отряда были здесь и недобрым светом горели их глаза.



Десятник сильно ошибся. Его хао полетело к верхним богам гораздо раньше, чем он мог предполагать. Хассаны, привыкшие к своим лукам и знавшие их преимущества, не очень-то владели искусством танца с ножами и поэтому кровавая тренировка пошла в быстром темпе, тем более, что свежая ненависть сидела в головах иритов, так что мэтр Хатакр только успевал одобрительно хрюкнуть, как уже выскакивал новый воин из его маленького отряда и завершал свою работу под одобрительное молчание всех иритов. Трупы оттаскивали в сторону. Никто из воинов серьёзно не был ранен. Хассаны, понимая уже, что им предстоит, молились.



Волновался только предатель. Его хао не было готово к переходу к верним богам и был он подл и труслив, как и все те, кто способен продавать своих. Оживился этот полутруп только тогда, когда увидел своего противника. Это была девочка, правда, с перевязью и в таких же башмаках, что носили воины, но с такой хрупкой фигурой, в полудомашней одежде, что, казалось, её можно перебить пальцем.



Мишка был против. Но за Канчен-Ту вступился мэтр Хатакр, который, как и все командиры, был поневоле учителем и знал, что без практики заготовка никогда не станет воином, как камень не станет статуэткой без резца художника. А её тащило в эту кровавую воронку чувство мести, которое не насытилось тихой расправой над торговцами, ведь это не её руки умертвляли мерзавцев, издевавшихся над женщинами столько долгих дней пути.



Поэтому она бросилась в атаку, как когда-то давно на Мишку, с высоко поднятыми кинжалами и предателю пришлось упасть и перекатиться в сторону, другой защиты от этого удара не было.



Его тело не забыло навыков, вбиваемых с детства и само сделало это движение, но мозги перепугались. Они поняли, что эта оса будет драться до конца, чтобы добраться до самого сердца и оценили скорость передвижения, намного превышавшую неповоротливость их хозяина.



Тело продавца резко крутанулось в обратную сторону и ножи девчонки успели резануть его одежду, но до шкуры не добрались и предатель сумел сесть на корточки и отпрыгнуть от бешеной мстительницы.



Теперь он начал задыхаться и побежал к краю круга, подальше от опасности, но лица, мелькнувшие там не предвещали ничего хорошего и, резко развернувшись, он просто метнул нож в тонкую фигурку, настигающую его.



С такого расстояния промахнуться было трудно, но всё-таки, нож не попал в тело. Он вообще никуда не попал. Что-то большое мелькнуло перед глазами метнувшего и последнее, что они увидели — это тонкие летящие руки со смертоносными лезвиями.



Неясную фигуру, мелькнувшую после броска, увидели все. Но понять, что произошло, смог только Пашка, тем более, что его друг стоял теперь совсем не там, где был в начале схватки и зачем-то держал в руках нож. Но раскрывать этот секрет они не стали и воины, так ничего и не уразумев, начали с облегчением заниматься простой житейской работой.



Ещё раз обыскали одежду каждого казнённого и сбросили всех в старый, полуразрушенный, чудом уцелевший колодец, который потом завалили камнями, с трудом собранными с территории селения. Вымылись в озере и ушли от этого места подальше, чтобы не беспокоить хао воинов, честно выполнивших свой долг.



Канчен-Та тоже ничего не поняла. Она радовалась своей победе, которой все также радовались и одобрительно похлопали её по плечу, как своего, и считала, что нож просто пролетел мимо.



Мишка ничего не сказал ей, он весь остаток вечера был в шоке, вспоминая этот медленный разворот летящего лезвия, направленного в тонкую куртку любимой. Может быть, клинок и не убил бы её, но ужас от этого не становился меньше. Из-за предателя, из-за этой козявки, жизнь которого не захотела взять ни одна из женщин в селении, могла в один вздох исчезнуть его любовь, его жизнь.



Одно нелепое движение руки и — всё! И также нелепо могли погибнуть и воины из отряда. Мало ли, кто из хассанов мог владеть искусством боя? А если бы они дрались подло? Сыпани в глаза песка и бей скрытно. Да и подлость ли это, когда ставка — жизнь и все участники равны, как звери. Хоть зубами, но убей!



Вокруг хохотали мужики, участвовавшие в казни, и с ними Пашка — боец, который им теперь был свой в доску, и особенно звонко переливался смех юного Фарлина. Он увидел настоящих героев!



Готовилась еда, гремела посуда, слышался звонкий смех женщин, которые вторично ощутили свою свободу, когда трупы врагов ушли в землю, которую осквернили когда-то. Они тоже были селянками и не раз видели горящие хижины и наглые рожи завоевателей. Ни у кого не было сомнений в правильности сделанного и в святости законченной мести.



И только Мишка не мог успокоиться и трясся в ознобе. Теперь у него уже получалось, что в этой ситуации хассаны вели себя благороднее, чем они сами. Не орали, не хныкали, молча молились и дрались честно, не раскисая от страха. А ириты, наоборот, заведомо знали, что идут казнить и что они на ножах сильнее. Так где же правда? Из раздумий его вывели тёплые руки:



— Почему грустный, Мроган? Ты не похвалил меня!

— Я боялся за тебя! За всех боялся!

— Разве я плохо дралась?

— Ты глупая! И единственная! Самая главная на свете!

— Нет, ты скажи!

— Ну, хорошо, хорошо дралась! Как дикий зверь! Но больше я тебя не пущу так делать!

— Глупый ты сам! Ты не пустишь, а жизнь снова выкрутит нас нелепо, как теперь. И что делать? Спрятаться в твой мешок? Туда тоже может попасть дротик. И копьё. И камень. И кто сказал, что ты всегда сможешь меня защитить? Или себя?

— Но он тебя чуть не убил!

— Чуть — не считается! Даже не поцарапал.

— То есть, ты уверена, что нож улетел на небо? Или утонул в песке?

— Раз его нет, значит он куда-то подевался. Зачем об этом думать?

— Никуда он не подевался. Вот он, твой нож! Летел прямо в грудь! Поэтому я и думаю.

— И как ты его нашел?

— Я не нашел! Я поймал его, когда он уже начал на тебя разворачиваться. Понимаешь ты это?

— А я?

— А ты неслась вперёд и ничего не видела, кроме этой поганой рожи!

— Значит, ты меня спас? Как ты это сделал?

— Не знаю, как объяснить. И зачем об этом говорить, если ты всё равно не учишься, только время тратить!

— Ну, попробуй, скажи.

— Надо замедлить время. Представить, что ты движешься гораздо быстрее, чем всё вокруг, или, наоборот, что всё сильно замедлилось, вот и весь секрет. Зачем тебе это?

— Ты просто не знаешь. Я учусь. Вот, смотри под ноги…



Мишка впервые увидел со стороны, как выглядят чудеса, пусть даже и маленькие, клубился фонтанчиками песок, прыгали мелкие камушки, даже вражий нож подёргался в руке, которую он тут же непроизвольно сжал.



Это было открытием. Маленькая шипастая девочка оказалась способной научиться тому, от чего отказывался даже его лучший друг, при этом она не была Думающей, это значит, что возможности к овладению колдовством гораздо шире, чем он считал на основании своего первого опыта.



А Канчен-Ту, наконец, прорвало, всё, что случилось с ней в дни рабства, она пересказывала теперь в новом свете и поражала своего учителя не меньше, чем он её когда-то своими чудесами. Сейчас чудом была она сама, открывая ему глаза на скрытые возможности иритов. И, хотя, эти возможности пока больше ничем не подтверждались, у Мишки уже вспыхнула перед глазами картина летучего военного отряда, способного без крови и жертв побеждать жалких врагов с их нелепыми луками и пращами.



И он, конечно же сразу высказал эту мечту вслух, за что получил хороший большой курдюк холодной воды на голову:

— Мне пришлось пройти через рабство, чтобы научиться хотя бы маленькому умению. Ты, что же, собираешься всех пропускать через такое испытание?

— Я сам сделал первый свой шаг, когда мне в лоб уже летел камень Брекера и телу ничего не оставалось делать. До этого получались только фонтанчики из песка. Но ты же понимаешь, какую силу может приобрести каждый воин! Если он согласится, значит пусть каждый проходит испытания, надо только понять, какие?

— И как ты собираешься отбирать себе воинов?

— Я пока не знаю. Ещё даже не думал. И никто пока не дал мне ни такого разрешения, ни задания, ни согласия, и я даже не знаю того ирита, который может их дать. Боюсь, что наш Вождь не согласится, он уже и так распустил мой отряд, а король ему не указ, у себя в клане он главный и это правильно. Может быть, король захочет сделать такой отряд у себя во Дворце?

— Милый ты мой, глупенький! Ты смотришь на меня, как будто на кусок золота, а я всего лишь след его и научилась только чуть-чуть сдвигать мелкие камни. А ты уже строишь такие планы! А вдруг никто из ребят не захочет колдовать? И если уж ты мечтаешь, то объясни, зачем тебе такой отряд?

— Сам не знаю. Наверно, не хочу жить так, как жили родители, скучно. Не знаю, как у вас, а наш клан не очень-то богато живёт, и ужасно однообразно, серо. Мне нравится бродить кругом и видеть чудеса, нравится спасать кого-то, помогать, находить сокровища, делать чудеса. Но вот, то, что мы сегодня сделали, мне очень не понравилось. Даже вартаков, отбросы, гадость, и то после битвы отправили в рудники, пусть это не лучшая, но всё-таки жизнь. А мы…

— А мы отомстили за ребёнка! Ты бываешь удивительно глупым, Мроган! Наверно, стоит запихать тебя в вонючую сеть, или посадить в яму, или просто воткнуть тебе дротик в одно место, ненадолго, чтобы ты понял: всякую дрянь надо уничтожать! Ты что же, жалеешь эти отбросы, которые по-справедливости будут гнить в колодце? У тебя что-то в голове путается, давай-ка я помогу распутать!



Дальнейшая беседа проходила с приложением к телу кларона маленьких острых кулачков, которые вонзались с неожиданных сторон, принося приятную, но ощутимую боль и открывая прямой доступ к его мозгам.



— Ты ощутил себя таким великим, что можешь прощать, так? (удар!) Тебя самого чуть не убили наёмники! Забыл уже? (удар!) Ты пробовал весну и целое лето копать, сажать, убирать, защищать от грызунов то, что придёт и отберёт у твоей семьи какая-нибудь гадина, да?! (удар!) И твой ребёнок (удар!) останется голодным, да?! (удар!) Не один день (удар!), а всю осень (удар!), зиму (удар!), а потом вы все покроетесь сыпью от истощения и болячек (удар!), а весной, когда ты выроешь из тайника те семена (удар!), которые спрятал от семьи, чтобы посадить, (удар!) опять придёт гадина (удар!) и тебе будет её жалко?….

— Сдаюсь, я всё понял, Канчен-Та, я всё понял…

— Нет, ты ничего не понял! Вместе с семенами у тебя уведут жену. (удар!) Ту, которую ты любишь! (удар!) Если только ты знаешь, что это такое? (удар!) А в следующий раз убьют твоего сына железным дротиком в грудь! И он будет лежать на грядках, в которые ты ничего не посадил. Мёртвый! А ты будешь жалеть, что убил гадину не так как надо, да? И так было много чести!

— Ну, прости, ну, что ты, я понял, понял!

— Эх ты, понятливый!



Она уже не била его, а только хлюпала и вытирала слёзы, а Мишка, чувствуя себя полным идиотом, обнял её и успокаивал, пришептывая как мама, ласковые слова, а внутри себя докончил то, что не досказала Канчен-Та, и простая, железная правда этих слов вбивалась в голову клиньями, ходить по которым ему теперь следовало всю свою жизнь.



Конечно, хороши хассаны горделивой своей осанкой, воинским умением, твёрдым отношением к смерти, которой не боятся! Не зря их берут в наёмники. Но сотни поколений обирают пахарей, иритов, слабых только от того, что хотят трудом, а не разбоем кормить свои семьи. И не только иритов, но и другие народы и свой собственный, тоже, потому что их мастера и работники сами живут в нищете.



Юные хассанчики с детства с песнями и сказаниями впитывают психологию грабежа и становятся исконными врагами. Навсегда. Перевоспитывать их нельзя. А наказывать можно. Ярмом, тяжелым трудом. Или смертью. Говорить слова и речи тому, кто гордится историей своего разбойного народа и готов драться за неё насмерть, бессмысленно! Бить и бить! И никакие нюни не должны здесь примешиваться. Грязная работа? Да! Опасная? Прекрасно! Нужная? Тысячу раз — \"Да!\"



Мишка понял, что до этого он сам себя поймал в попытке логически, мозгами подойти к проблеме, которая давно уже была решена и воины отряда, которые сейчас весело заигрывали со спасёнными женщинами, оказались гораздо мудрее его, выходя на поединок, без колебаний, за правду, идущую от корня самого мироздания.



Созидающий — прав! Отнимающий — вор! Вот и вся формула! И не надо смотреть в лицо врага, находя в нём черты, присущие нормальным иритам. Лицо обманет, потому что скрывает чёрную душу, верить можно только делам. И корень этой правоты заложен самой Природой: грабитель не выживет без пахаря, умрёт с голоду или сам начнёт сеять! Значит, он лишний! А пахарь легко проживёт без опасного соседа.



Мысли его пошли ещё дальше. Он вспомнил чванливую молодёжь и размалёванных женщин, которые прозябали во Дворце. Все они брали то, чего не делали. И даже и не брали. Им приносили! \"Отнимающий — вор!\" Тогда получается, что и этих надо истреблять? Но они — не хассаны, не убийцы, к ним нужен другой подход. Ладно, решил он, разберёмся и с ними.



— Мы соберём свой отряд! Да? Ты готова быть со мной?

— Дурачок! Я и так с тобой. Только надо и других девушек брать, если они захотят!

— Разве они могут воевать?

— А я?

— Ты — ненормальная! Одна на всём свете!

— А мы?



Это спросили женщины, которые успели незаметно подойти, услышав странную потасовку между влюблёнными и эхом этот же вопрос повторили мужчины, воины, которые всю свою жизнь уже выполняли грязную работу, за которую только собирался взяться новоявленный молодой вождь.



И за едой разговор продолжился. Самой большой трудностью оказалось найти контакт с собственными королями. С этим согласились все. Значит, новый отряд надо было собирать по-партизански, захватив тайком удобное место и оттуда совершать свои походы.



Без базового лагеря было невозможно организовать сбор желающих, обучение, лечение, ремонт одежды и оружия, у Мишки даже голова начала кружиться, когда его маленький, неясный план начал обретать форму. Дело могло стать таким грандиозным, что глаза всех говоривших вспыхнули ярким и дерзким огнём.



Речь уже шла не об отдельных военных вылазках, а о своём клане, маленьком, миниатюрном государстве, в котором должны быть управление, и канцелярия, и посыльная служба и даже тюрьма.



Но тем и опасно постоянное место, что его можно вычислить, найти, прийти с большим войском и раздавить. Ясно, что хассаны не смирятся с урезанием своих возможностей. Да и Ларен Мягкий, несмотря на своё прозвище, всегда мог потребовать от вассалов подчинения.



Даже будущее нового клана пряталось в тумане, потому что, как ни спорили воины, а согласились с тем, что все их удачи в конце обернутся ничем. Как только удастся победить всех завоевателей, необходимость в отряде отпадёт и он должен будет сам себя разогнать. Этот парадокс оказался не по зубам неискушенным политикам и поэтому все согласились, что там — видно будет, и до победы ещё так далеко, что на их век хватит.



Сам того не понимая, Мишка начал разжигать идейный смерч, первой искоркой которого была мысль, а она, как в его колдовстве, закручивалась в вихрь событий, рождающих гигантскую силу. Разрушающую и созидающую. В споре и криках рождались все те механизмы, которые уже бесконечное число раз возникали во Вселенной там, где существа разумные брались за реформацию своего общества.



Все восстания, мятежи, революции всегда идут одной и той же дорогой. Идея рождается, потом формулируется и становится доступна массам сочувствующих, из них выбираются те, кто готов за идею подставлять своё тело под удары и клянётся в этом, только потом создаётся материальная база, лозунги, фетиши, форма, значки, тайные знаки и прочая атрибутика.



Мало, кто на старте думает о том, как и почему новое и, казалось бы всегда живое тело их идеи в конце концов умирает. Но это тоже характерно для реформаций. Разве ребёнок должен думать о конце своего пути? Нет, он должен просто жить!



Клан Ящерицы



— Не получается! Ничего не получается! У меня никогда это не получится!!

— Не кричи. Ты сколько пробуешь? День? Пять дней?

— Если бы! Уже скоро восьмушка пройдёт!

— Иди отдохни, потаскай камни, отвлекись. Не кипятись ты так! Ну, не получится, значит будешь в заслоне дротиками работать. Тебе когда в наряд?

— Сказали, через два дня.

— Нормально, успеешь отдохнуть. А, может, тебя на мордобойку отправить?

— Куда?!

— На мордобойку. Привяжут ремнями к скале и ребята будут в тебя камни метать. Сумеешь отбить, синяков не будет. Не сумеешь, не жалуйся.

— Так морду же всю расквасят!

— Не сразу. Начнут с рук, ну а потом и к морде доберутся. Так ты сам-то не зевай! Но это только добровольно. Ты ещё новенький, вот и не знаешь. У нас по морде можно схлопотать только при своём желании.

— И что, все через это проходят?

— Ещё как! Почти все. Я сам побывал там.

— Ты?!!

— А, что же я, не ирит, что ли?

— Ты же колдун!

— Кто это тебе сказал? Я такой же как и ты. У меня отец — мэтр и всю жизнь в горах отряды водит. И мать обычная. У нас в клане никогда колдуны не жили. Просто захотел, вот и научился. Когда жить захочешь, всё, что надо получится.

— Глаз не выбьют?

— Что? Глаз? Неужели не испугаешься?

— Чего? Синяков?! Да мы у себя на спор с откоса прыгаем, с мальков начинаем, там вообще можно ноги переломать! Только глаза жалко.

— Глаза твои нам и самим нужны. А вот в лоб точно получишь, и не раз.

— Когда?

— Давай, после наряда. Побегаешь, воздуха глотнёшь свежего, веселей станешь. Дротики из дуги метал?

— Пробовал. Руки дрожат, сила нужна, думаю, научусь.

— Давай, брат, поспеши. Нам воины очень нужны. Только в наряде…

— Мроган!…Мроган здесь?…А, вот ты!.. А это? Новенький?.. Привет брат! Слушай, тебя ищут. Засекли отряд. Небольшой, десятка два, говорят…