Эксперты разложили на дорогом ковре блестящие запонки, чтобы их сфотографировать. Там же было несколько гильз сорок пятого калибра.

Половина времени принадлежала Флорри: в такие дни она слушалась каждого его слова и ее глаза лучились вниманием. Она задавала ему сотни вопросов о его жизни, школе, родителях. Он обнаружил, что старается припомнить такие подробности и маленькие тайны, о которых никому годами не рассказывал. По ночам он складывал новые истории, чтобы она снова вскрикивала от восторга и хохотала.

Мой старый друг, технический эксперт Джон Клири, перехватил мой взгляд.

– Я так люблю слушать твои рассказы, – говорила она.

— Оставь надежды, Майк, — сказал он. — Мы уже посыпали их дактилоскопическим порошком. Отпечатков пальцев нет. И выходных отверстий от выпущенных в упор пуль сорок пятого калибра тоже. Я не медэксперт, но, по-моему, это означает, что пули с полым концом.

Но были другие дни, дни Джулиана. Сначала они были не такие частые и не такие веселые: Сильвия почти не смеялась, даже когда они говорили о чем-нибудь забавном. Но эти дни случались, и Флорри будто переставал существовать для нее. Она словно не видела его и не сводила глаз с Джулиана. Она так склонялась над ним, будто пыталась поглотить его собой. У них завелись свои маленькие секреты от Флорри, понятные лишь им двоим шуточки. В такие дни он замечал в ее глазах удивительный свет, которого никогда не видел прежде. Эти двое будто достигли идеальной гармонии, при которой Сильвия словно растворялась в Джулиане.

Да, новость «приятная». Не просто убийца-психопат, а человек, зарядивший оружие особо смертоносными патронами.

«Черт бы тебя побрал, Джулиан».

Тело Кайла Девенса все еще лежало на роскошном ковре. Он упал так, что отражался в угловом десятифутовом зеркале для примерки — композиция Из крови, смерти и битого стекла, умноженная на три. Я уставился на зияющие раны в его груди.

У Флорри стали возникать мысли о том, как совершенен был бы мир без Рейнса. Если б можно было одним мощным ударом стереть Джулиана из реальности так, будто его вовсе не существовало на свете!

«Да, когда перед тобой безоружный продавец галстуков, всем понятно, что тут важна убойная сила».

Но еще более, чем степень насилия, тревожила тщательность убийцы. Он был не только умелым и быстрым, он надевал перчатки, заряжая пистолет.

Но на следующий день она снова принадлежала ему, и он торжествовал и наслаждался своим триумфом.

Я вспомнил об убийстве в клубе «Двадцать одно» и ощутил смутное, беспокойное предчувствие, что мы имеем дело с одним и тем же человеком.

Зато в предчувствии предстоящего тяжелого дня, ничего смутного не было. Оно бросало в озноб, как промокший плащ.

Однажды после полудня Флорри, почувствовав, как возвращаются к нему силы, предложил отправиться вместе на прогулку. Джулиан сразу отказался, заявив, что поставил перед собой трудную задачу оставить мир без шампанского и должен постараться решить ее. Сильвия поднялась с места и улыбнулась Флорри. Был его день.

Они медленно брели по пляжу. Оказавшись у подножия скалы, пошли дальше. Песок под их ногами был белым, сухим и мелким. Утес возвышался над ними меловым склоном, но вершина его густо зеленела. Флорри чувствовал себя несколько смущенным и неуверенным.

Глава шестнадцатая

– Как твоя рана?

Легкое волнение у входа в магазин означало, что приехал судебно-медицинский эксперт. Я ушел с его дороги и позвонил на Средний Манхэттен, чтобы узнать, не поступило ли новых сведений о других убийствах, упомянутых комиссаром Дэли.

– О, почти все прошло. Осталась некоторая ограниченность движений при повороте головы, но, если я правильно понял доктора, это теперь навсегда.

Детективом, занимавшимся этим делом, была недавно получившая повышение Элизабет Питерс, с которой я еще не встречался.

– У тебя появился такой красивый загар. В госпитале ты казался ужасно бледным. И вообще плохо выглядел. А еще эти несчастные раненые рядом с тобой.

— Девушка в метро говорит, что ее кто-то толкнул. Она не обращала внимания на окружающих и не заметила, кто именно. Но десяток свидетелей видели мужчину, стоявшего рядом с ней. Одна пожилая женщина утверждает, что он умышленно столкнул девушку бедром, еще несколько человек считают это возможным.

– Я ненавидел госпиталь и уже полностью выбросил его из головы. Но о той битве думаю часто.

– Джулиан говорит, ты был таким храбрым.

— Описание этого человека? — спросил я.

– Джулиан об этом позаботился. Ну, о том, чтобы я был храбрым. На самом деле я таким не был. Почему-то мне это неинтересно.

— Ничего существенного. Бизнесмен, холеный, в шикарном, по словам свидетелей, сером костюме. Белый, около тридцати лет. Волосы черные, рост шесть футов два дюйма, вес двести фунтов. Другими словами, щеголь-социопат. Совершенно в духе двадцать первого века, верно?

– Джулиан говорит, что война почти проиграна.

Детектив Питерс говорила бодро, ясно, сардонически. Я решил, что мы отлично поладим.

– Думаю, да.

— К сожалению, верно, — согласился я. — Есть что-нибудь на видео, например, в какую сторону он пошел?

– И еще Джулиан говорит, что если ПОУМ не захватит Уэску, то Советский Союз подомнет революцию под себя. Господи, как все это запутанно. Джулиан рассказывает…

– Знаешь, Сильвия, мне не очень важно, что рассказывает Джулиан.

— Мы собрали пленки видеокамер универмага «Мэйси» и нескольких других мест на Геральд-сквер. Свидетели сейчас просматривают их, но я не жду затаив дыхание. Угол Тридцать четвертой улицы и Седьмой авеню в утренний час пик похож на столпотворение у стадиона «Янки» после решающего матча.

– Ну, Роберт, зачем ты так говоришь? Ведь он твой лучший друг. И он восхищается тобой.

Интересно, есть что-то общее между превосходно одетым и ухоженным человеком и магазином сверхвысокой мужской моды, в котором я находился? Какая-то связь с высшим обществом?

– Гм-м, – все, что смог выдавить из себя Флорри.

Несколько минут они шли в молчании.

— По крайней мере мы пригласим твоих свидетелей опознать этого маньяка, когда поймаем его, — заверил я. — Спасибо, Бет. Давай держать друг друга в курсе.

– Тебя что-нибудь беспокоит, Флорри?

Окончив разговор, я в шестьдесят второй раз пошел справить нужду. Туалет управляющего, хоть и маленький, был почти таким же шикарным, как остальной магазин. И рвотой здесь не пахло, Я счел его четырехзвездочным.

– Просто устал, наверное.

И воспользовался возможностью позвонить домой.

– Но ты не должен говорить так зло о Джулиане.

— Извини, — сказал я Мэри Кэтрин, когда она ответила. — Я хотел взять выходной, чтобы помочь тебе, но распоясался один псих или психи, и… в общем, домой я вернусь не скоро.

– Можно, я спрошу одну вещь? Скажи, кого из нас ты предпочитаешь?

– О Флорри, вы оба мне нравитесь.

— Майк, у меня все отлично. Честно говоря, я довольна, что ты не путаешься под ногами, — улыбнулась она.

– Ты приходишь к нему по ночами?

— Спасибо, Мэри, — произнес я. — Позвоню еще, когда представится возможность.

– Роберт! Как ты груб!

— Постой, кое-кто хочет с тобой поговорить, — сказала она.

– Груб я или нет, но ты приходишь?

— Папа? — Это была Крисси, моя младшая. Похоже, состояние ее больного горла слегка улучшилось. Слава Богу за скромные милости.

– Разумеется, нет.

— Папа, вели, пожалуйста, Рикки, чтобы не мешал мне, — попросила она. — Сейчас моя очередь смотреть телевизор.

– В таком случае почему ты не приходишь ко мне?

– Но ты же еще не совсем здоров. Сам мне так сказал. Что ты еще слишком слаб. Что ты так много пережил.

«Еще одно преимущество вдовца, — подумал я. — Радость телефонного общения с детьми!»

– Я уже почти поправился.

— Дай ему трубку, малышка.

– Хорошо. Если ты этого хочешь, я приду к тебе сегодня.



Кто-то попытался войти в маленький туалет и открыл дверь так сильно, что она ударила меня в спину. Мне посчастливилось поймать сотовый телефон над писсуаром.

После обеда Флорри дотемна читал на балконе. Какое-то странное настроение владело им, и он подумал, что, пожалуй, мог бы начать писать. Он уже давно не думал о творчестве, ради которого когда-то жил. В вещмешке отыскал перо и бумагу. Заполнил ручку чернилами и уставился на чистый лист бумаги.

— Ocupado[2], кретин! — выкрикнул я, пинком захлопывая дверь, и подумал: «Ну и день. Впрочем, о чем это я? Ну и жизнь».

«Я приехал в Испанию, – начал он, – в начале января 1937 года, потому что хотел начать бороться с фашизмом и Испания казалась тем единственным местом…»

Глава семнадцатая

«Чушь», – подумал он.

Следующим пунктом в моем списке было сравнение описаний подозреваемых в разных случаях. Проблема заключалась в том, что Бет Питерс дала мне только первое из них. Сведения такого рода из клуба «Двадцать одно» еще не дошли до меня. От Лейвери я узнал, что поиски на улице и опрос швейцаров вокруг магазина «Поло» ничего не принесли. А мы все еще ждали внятных показаний от продавца, товарищ которого был застрелен.

«На самом деле я приехал в Испанию потому, что один проклятый британский майор припугнул меня, заявив, что засадит мою драгоценную особу в тюрьму, если я откажусь. Так я здесь и оказался. А приехав, к своему огромному удивлению, узнал, что здесь идет война и что я попал в самое пекло».

Я решил, что настала пора вмешаться.

Задумавшись, он медленно выводил на странице: «Я ненавижу майора Холли-Браунинга. Я ненавижу Холли-Браунинга».

Его звали Патрик Кардоне. Им занимались фельдшеры «скорой помощи», все еще затруднявшей движение по Мэдисон-авеню. Подойдя к ней, я увидел в открытую дверцу, что он сидит на носилках и плачет.

Потом, подумав еще, он зачеркнул написанное и написал правду:

Я не люблю соваться к людям, только что пережившим трагедию, но сделать это требовалось, и это было моей обязанностью. Действовать старался как можно мягче.

«Я ненавижу Джулиана Рейнса».

Я подождал, чтобы он перестал всхлипывать, постучал по дверце машины и жестом показал фельдшерам, что беру на себя заботу о нем.

Взглянул на часы. И вдруг раздался стук в дверь. Он быстро разорвал исписанный листок, почувствовал смущение и выругал себя за эту глупость.

— Привет, Патрик! Меня зовут Майк. — Я показал полицейский значок, после того как влез в машину, и тихо закрыл за собой дверцу. — Могу только представить, каково у тебя на душе. Ты перенес жуткое испытание, и я не хочу расстраивать тебя еще больше. Но мне нужна твоя помощь — мне и всем остальным людям в городе. Ты в состоянии немного поговорить?

Продавец утер ладонями заплаканное лицо, в смятении не заметив стоявшей рядом коробки с бумажными салфетками.

Удивился, что Сильвия пришла так рано.

— Вот, — поставил я коробку ему на колени. Он благодарно взглянул на меня.

– Вонючка, да покажись ты, ради бога! – послышался из-за двери голос Джулиана. – Спорим, тебе ни за что не догадаться, кто к нам приехал! Черт, да открывай же, Вонючка!

— Расскажи мне о Кайле, — попросил я. — Он был твоим другом?

– Господи, Джулиан…

— Да, — выразительно ответил Кардоне, утирая глаза. — По субботам мы вместе ездили на работу, и, подбирая меня у моего дома в Бруклин-Хайтс, он угощал меня кофе. Знаете, сколько таких добрых людей в этом городе? Я скажу вам — ровно ноль. А этот… этот мерзавец в спортивной майке взял и застрелил его. Вошел, застрелил и…

– Сию же секунду, старина!

— Постой-постой, — перебил я. — Что было на человеке, который его застрелил?

Флорри распахнул дверь и оказался лицом к лицу с человеком, чья внешность была ему странно знакома. Толстый, старающийся быть как можно более незаметным, не старый еще мужчина в форме капитана республиканской армии. Когда Флорри соединил в целое детали, как-то по отдельности представшие его глазам, он догадался, что перед ним находится тот самый комрад Стейнбах, который однажды на его глазах в Ла-Гранхе расстрелял приговоренного к смерти.

— Оранжевая спортивная майка. На спине была надпись «Райт». Отвратительные баскетбольные шорты и… и зеленая бейсболка.

— Это очень важно, — сказал я. — Ты совершенно уверен?

– Салют, комрад, – сказал капитан и коснулся поцелуем его щеки.

— Уж в чем я разбираюсь, так это в одежде, — обиделся Кардоне. — Он выглядел смешно. Будто для комической рекламы спортивной одежды.

Итак, два этих человека были одеты совершенно по-разному. Ну что ж, между происшествием в метро и убийством в «Поло» прошло несколько часов. Легко представить, что один и тот же тип переоделся. Или психов было двое? Дуэт? Может, тут все-таки есть террористический аспект? Как любит говорить Мэри Кэтрин, дерьмо.

21

— Что ты еще заметил? — спросил я. — Цвет его волос, например.

Госпиталь

— У него были большие темные очки, бейсболка натянута низко. Волосы темные, он белый, довольно высокий. Все остальное было скрыто. Кроме одежды, само собой. И пистолета, который он приставил к моей голове. Пистолет был серебристый, с прямоугольным стволом.

Белый, темноволосый, довольно высокий — это совпадало с подозреваемым из метро.

Даже в Таррагоне что-то стало меняться. Левицкий немедленно это почувствовал: перемены словно носились в воздухе. Прежде всего изменилась мода; синие комбинезоны больше не были гвоздем сезона. Приличные люди стали вновь переодеваться к обеду. Из гаражей выкатили автомобили. Каждый, кто представлял собой какую-то величину, теперь восседал за рулем сияющего черного авто. Увяли и выцвели революционные лозунги. Новые чувства волновали город.

ПОУМ и анархо-синдикалисты больше не являлись символом нынешних дней, они словно бы изжили себя. Вместо них теперь верховодила ПСУК, которая еще полгода назад едва насчитывала пять сотен членов, но сейчас будто разбухла от притока новых людей, собственного влияния и тесных связей с правительством. Всем этим переменам подводил итог новый лозунг: «Сначала война, потом революция».

— Он что-нибудь говорил?

«Коба знает, что делает: он не хочет, чтобы различные радикальные режимы выскакивали на поверхность, как пузыри на воде. В сущности, Коба отнюдь не революционер – это всеобщее заблуждение. Он – глубочайший из реалистов, даже циник. Ему нужно, чтобы в мире была одна-единственная революция, в России. И она должна была принадлежать только ему».

Патрик Кардоне закрыл глаза и кивнул.

— Он сказал: «Ты очевидец истории. Завидую тебе».

Левицкий сидел в одном из захудалых баров на набережной невдалеке от Рамблы и рассматривал печальную группу молодых поумовцев в их неожиданно ставших слишком outré[63] комбинезонах.

Ко мне вернулось тревожное предчувствие, что мы имеем дело с маньяком и, вероятно, умным.

Они сидели, погруженные в глубокое раздумье, и, несмотря на поглощаемое ими tinto,[64] пытались докопаться до того, что произошло на самом деле. Почему их поносят по радио, объявляют предателями в расклеенных всюду листовках, преследуют НКВД и наемники СВР? Почему их подслушивают на улицах, обыскивают, перехватывают их телефонные разговоры? Почему за ними охотятся? Почему их убивают?

Я поднялся и похлопал Кардоне по спине.

«Это было лишь началом. Эмиссары Кобы свое дело знают. Как бы там Глазанов ни оплошал в деле с Левицким – если это выйдет наружу, смертный приговор ему обеспечен, – этот человек, безусловно, профессионал в том, что называется организованным террором».

— Ты молодец, Патрик. Я не шучу — ты помог своему другу Кайлу как нельзя лучше. Мы поймаем этого типа, так ведь? Я оставлю вот здесь рядом с тобой свою карточку. Если вспомнишь еще что-нибудь, звони в любое время.

Принесли его заказ. Шнапс был щедро сдобрен перечной мятой, подслащен и едва не дымился.

Поблагодарив его, я вышел из машины, уже открывая сотовый телефон.

«Если мне удастся дожить до настоящей старости, я ничегошеньки делать не буду, только решать шахматные задачки да попивать шнапс с мятой. О, какое море шнапса я тогда выпью!»

— Шеф, я только что получил описание стрелка в «Поло», — сказал я, когда Макгиннесс ответил. — Тот же физический тип, что и человек в метро, только одет был в оранжевую спортивную майку.

Он глянул на часы – почти час дня.

— Во что, во что? — раздраженно переспросил Макгиннесс. — Я сейчас разговаривал с клубом «Двадцать одно», там утверждают, что стрелявший выглядел как рассыльный-велосипедист и даже уехал на десятискоростном велосипеде. Но в остальном тоже напоминал того типа в метро.

«Ол райт, старина, пора двигаться».

— Дело усложняется, шеф, — заметил я. — Убийца разговаривал здесь с другим продавцом и сказал ему, что тот, цитирую, «очевидец истории».

Приканчивая свой стаканчик, он вспоминал те дни, когда не нуждался в шнапсе для храбрости: ему было достаточно его веры. Что ж, тогда он был совсем молодым.

— Черт возьми! Ладно, я передам все это по телефону. Тщательно проверь все подробности, потом приезжай к клубу, попробуй разобраться в этом.

Он вышел из бара и с наслаждением потянул носом соленый воздух, прищурился на солнце. Надо же, никакой жары, какое восхитительное время – июнь на побережье. Еще и еще раз вдохнув поглубже и набрав в грудь побольше воздуха, он пошел по улице, затем свернул налево и прошагал еще два квартала. Через некоторое время он оказался вблизи кладбища. Памятники, белые, без всяких финтифлюшек, выглядели на фоне зелени травы свеженькими, как зубки младенца. Он прошел за ворота. Тишина. Левицкий миновал ряд могил и подошел к той, которая показалась ему самой свежей.

– Какие потери, – произнес чей-то голос рядом с ним.

«Вступаем в сферу кошмаров», — подумал я.

Левицкий обернулся и увидел какого-то старика.

– Вы кладбищенский сторож?

Часть вторая

– Да, señor. Мальчиков, которые скончались в госпитале сегодня ночью, принесли сюда утром.

– Я знаю.

Рвота галлонами

– Вы ищете какое-то определенное лицо?

– Нет. Я хотел всего лишь отдать последний долг погибшим.

Глава восемнадцатая

– Какие потери, какие огромные потери. Остается только надеяться, что они скончались ради правого дела.

«Один-то уж точно», – подумал Левицкий.

В маленьком, блаженно тихом вестибюле перед квартирой Беннетта Мэри Кэтрин взяла дневную почту и на минутку задержалась. «Какое замечательное помещение», — подумала она, стоя перед архитектурными чертежами в рамках, старым светильником, потускневшей латунной подставкой для зонтов. Живущие рядом соседи, Андерхиллы, нарисовали на столе для почты рог изобилия с золотыми листьями, маленькими тыквами и кабачками.

Он отступил назад и недолго постоял, переводя дух.

«Старею».

Но этот приятный тур окончился слишком быстро, когда она вернулась в квартиру Беннетта — набрала в легкие побольше воздуха, собираясь с силами, и открыла дверь.

Затем двинулся дальше. Штурмовик бросил на него любопытный взгляд, но не стал останавливать. Дойдя до госпиталя, он вошел внутрь.

Когда она вошла, шум обрушился на нее обвалившейся стеной. В гостиной Трент и Рикки громко отстаивали свои права на игровую приставку. Не Уступая им, Крисси и Фиона спорили у компьютера в спальне. Шум старой, перегруженной стиральной машины сопровождал несущиеся с кухни вопли.

– Вы по какому делу, сэр? – спросила дежурная.

Мэри Кэтрин отскочила назад, когда маленькое, воющее существо цвета рвоты промчалось между ее ног. Она уставилась на него, не веря глазам. Но они ее не обманули.

Еще одна молодая девушка из Германии, наверное, еврейка. Она даже не назвала его «комрад».

Кого-то только что вырвало на кошку по кличке Соки.

– Я разыскиваю своего сына. Его имя Браунштайн. Йозеф. Он сражался в бригаде Тельмана, но мне сказали, что он ранен.

Среди этого шума она едва расслышала телефонный звонок. Первой ее мыслью было подождать, чтобы включился автоответчик. Ей меньше всего хотелось еще одной проблемы Но потом она решила: «Черт с ним. Хуже не будет». Подошла к настенному телефону и сняла трубку.

— Квартира Беннетта, — закричала она.

– Подождите минуту, пожалуйста.

Звонила женщина, голос у нее был серьезный, отрывистый:

Пока девушка внимательно просматривала список, Левицкий присел на стул, стоящий здесь же в вестибюле. Входили и выходили солдаты.

— Это сестра Шейла из церкви Святого Духа.

– Герр Браунштайн?

«О Господи, — подумала Мэри Кэтрин, — директриса школы. Новости будут скверные». Что ж, поделом ей за искушение судьбы.

– Совершенно верно. Мы приехали из Германии в тридцать третьем. Тут его называли мистер Браунштайн. Что с ним? Вам известно, что с моим сыном? Он здоров? В штаб-квартире его партии в Барселоне мне сказали, что он…

– Мистер Браунштайн, к сожалению, я вынуждена сообщить вам, что ваш сын, Йозеф Браунштайн, раненный двадцать шестого мая в бою под Уэской, скончался прошлой ночью. Полученные им ранения…

Шум как будто стал еще громче. Мэри Кэтрин огляделась, не зная, как добиться тишины. И тут ее осенило.

— Да, сестра. Это Мэри Кэтрин, няня. Можете чуть-чуть подождать?

– А-а-а. О боже мой! Боже, боже! Пожалуйста. Мне нужен… О боже, я…

Она положила трубку, достала из чулана стремянку и поднялась к электрическому щитку на стене рядом с дверью. Когда она вывернула все четыре пробки, шум внезапно оборвался — утихли телевизор, компьютер, стиральная машина и, наконец, голоса детей.

И Левицкий стал оседать на пол.

Мэри Кэтрин подняла трубку и сказала:

– Санитар, – закричала девушка, – позовите скорее доктора. Этому человеку плохо. Прошу вас, герр Браунштайн. Пойдемте со мной. Прошу вас, сюда. Входите же.

— Извините, сестра. У меня здесь небольшой бунт. Чем могу быть полезна?

Он едва сумел подняться на ноги.

– Мне сказали, что у него всего лишь незначительное ранение. Боже, мой мальчик, он, знаете, был флейтистом. Учился музыке в Париже. О, какой у меня замечательный был мальчик. Я же просил тебя не ходить на войну, сын мой. О боже, что это был за ребенок!

Она закрыла глаза, когда директриса отрывисто сообщила, что Шона и Брайан, половина группы Беннеттов, которую утром ей удалось выпроводить за дверь, заболели. Они находятся в кабинете школьной медсестры, и их нужно немедленно забрать.

Дежурная ввела его во внутреннее помещение, где стояла кушетка. Почти тотчас туда вошел врач.

«Превосходно, — подумала она. — Майк занят чем-то слишком серьезным, чтобы отвлекаться, а я не могу оставить малышей одних».

– Примите мои соболезнования, – обратился он к Левицкому. – Но вы понимаете, война не щадит никого. Количество погибших исчисляется тысячами. Но эти жертвы не напрасны.

– Ох, боже мой, боже мой!

Она заверила сестру Шейлу, что отправит кого-нибудь за детьми как можно быстрее, и позвонила деду Майка Симусу. На сей раз судьба смилостивилась. Он согласился немедленно забрать их.

– Вот, примите эти таблетки. И отдохните, пожалуйста, хоть несколько минут. Ваш сын погиб, сражаясь против Гитлера. Разве вас не утешает эта мысль, герр Браунштайн?

Едва Мэри Кэтрин положила трубку, как Рикки, Трент, Фиона и Крисси ворвались в кухню и хором стали жаловаться.

Левицкий положил в рот таблетки, сделал вид, что глотает. И лег на кушетку.

— Телевизор выключился!

— Мой компьютер тоже!

– Хорошо. Оставайтесь тут некоторое время, герр Браунштайн, когда вам станет лучше, можете идти. А мы пока постараемся разобраться, куда они положили тело вашего сына. Тогда вы сможете навестить его.

— Да, выключилось все.

Левицкий закрыл глаза, надеясь, что тогда они поскорей уйдут. Выждал еще минут пять и мигом скатился с кушетки. Выплюнул таблетки и кинулся к картотечному шкафу, стоявшему у стены. Вытянул ящичек с буквой «Ф» и быстро пролистал карточки.

— Должно быть, авария, — пожала плечами Мэри Кэтрин. — Тут ничего не поделаешь. — Она порылась в выдвижном ящике и достала колоду карт. — Играли когда-нибудь в очко?

Карточки с фамилией Флорри там не было.

Через десять минут кухонный стол превратился в ломберный. Трент банковал, остальные смотрели на свои карты. Уровень шума снизился, слышалось, только, как младшие подсчитывают вслух очки и повторяют правила. Мэри Кэтрин улыбнулась. Она не одобряла азартных игр, но с удовольствием наблюдала, как дети развлекаются не ссорясь. Удостоверившись, что устройства для развлечений выключены, она снова ввернула пробки, чтобы закончить стирку и приготовить суп. Дети так увлечены игрой, что не заметят этого.

«О, черт бы подрал этих испанцев! Конечно, эти карточки давно устарели. Какие безнадежные болваны! Чтоб вас всех черти взяли, идиоты! Пусть Германия разделывается с ними как хочет, они это заслужили».

Но сперва требовалось заняться важным делом. Соки все еще жалобно мяукала, пытаясь обтереть заляпанную рвотой шубку о ее лодыжки. Мэри Кэтрин осторожно подняла кошку за шиворот.

Он едва успел упасть обратно на кушетку.

— Ты еще будешь благодарна мне, — сказала она и понесла царапающую воздух в яростном протесте Соки к кухонной раковине.

– Вам уже лучше?

– Да, мисс. Я, пожалуй, пойду.

Глава девятнадцатая

– Герр Браунштайн, может быть, нам следует попросить водителя, чтобы он отвез вас домой? Где вы остановились?

– Нет. Спасибо вам, конечно. Я и сам доберусь.

— Вы, должно быть, полицейский, потому что совсем не похожи на покупателя, — обратилась ко мне молодая женщина, когда я выходил из магазина «Поло».

Она провела его через приемный покой.

– Одну минуту. – Девушка остановилась у своего стола. – Я нашла это для вас.

«Это же Кэти Кэлвин, неустрашимый полицейский репортер из «Таймс», которая всех раздражает».

Она выдвинула ящик и что-то достала из него.

Говорить с ней сейчас я не хотел. Помимо всех стоявших передо мной проблем, меня по-прежнему злило, что она демонстративно не поддержала меня при осаде собора Святого Патрика.

Медаль.

– Это медаль «За заслуги перед Республикой». Я подумала, что вам будет приятно иметь это на память о вашем сыне.

По я улыбнулся и подошел к барьеру, за которым она стояла. Я вспомнил, что врагов, которых мы не можем убить, нужно ласкать, и обман — это искусство войны. Спасибо Богу за классическое образование, полученное у иезуитов в колледже Реджис-Хай. Чтобы пережить встречу с этой дамой, нужно вспомнить Макиавелли и Сунь-Цзы.

– Но это ваше.

— Почему наши встречи всегда проходят по разные стороны полицейских барьеров и ограждающей место преступления ленты? — спросила она с широкой, бодрой улыбкой.

— Кэти, насколько я понимаю, чем крепче забор, тем лучше соседи. С удовольствием поговорил бы с тобой, но, право, очень занят.

– Моего брата. Был награжден ею в прошлом году. Но он погиб при обороне Мадрида. Вот, и я хотела бы, чтобы она была у вас. Ваш сын тоже заслужил ее, разве не так?

— Да брось ты, Майк. Может, сделаешь хотя бы краткое заявление? — сказала она, включая цифровой магнитофон, и пристально на меня посмотрела. Я впервые заметил, что глаза у нее зеленые — яркие и несколько игривые. И улыбалась она хорошо. О чем это она? Ах да, ей нужно заявление.

Левицкий вдруг испугался, что опять упадет в обморок.

– Вам плохо?

Я постарался быть настолько неопределенным и кратким, насколько возможно. Сообщил, что продавец застрелен, и мы скрываем его фамилию до оповещения семьи.

– Не принесете ли стакан воды? Мне нехорошо. В горле совсем пересохло.

— Ты как всегда кладезь сведений, детектив Беннетт. А как насчет стрельбы в клубе «Двадцать одно»? Эти убийства взаимосвязаны?

– Конечно, конечно. Сию минуту принесу.

— Мы пока не можем строить гипотез.

И она исчезла. Теперь Левицкий смог разглядеть папку, лежавшую на столе. На переплете было написано: «ФЛОРРИ, РОБ. (Англия). 29-я дивизия».

— Что это, собственно, означает? Шеф Макгиннесс не допускает тебя к последнему?

— Без комментариев.

Он распахнул папку, глаза заскользили по строчкам испанских букв, пока не выхватили последнюю запись: «Liberación, 5.22.37 Permiso Cab de Salou».[65]

— Конечно, — ответила Кэти, выключив магнитофон, когда я наклонился и прошептал:

Когда девушка вернулась со стаканом воды, он жадно схватил его, залпом выпил и повернулся к двери.

— Ответа не будет.

– Медаль! Вы забыли медаль.

Когда она снова включала магнитофон, ее изумрудные глаза выглядели не так игриво:

– Спасибо, мисс, – поблагодарил он и взял чужую награду.

В тот же день Левицкий отправился в Каб де Салоу, но перед отъездом завернул на кладбище и отыскал сторожа, которого видел утром.

— Давай поговорим о вчерашней ночи в Гарлеме. Свидетели говорят, полицейский снайпер застрелил безоружного. Ты находился рядом с жертвой. Что видел?

– Вы что-то хотели?

Я привык к агрессивным репортерам, но тут попытался вспомнить, где оставил свой перцовый аэрозоль.

– У меня есть медаль.

– И что, señor?

— Кэти, мне бы очень хотелось мысленно вновь пережить этот случай, особенно с тобой, — сказал я. — Но, как видишь, я занят расследованием, так что извини.

– Она принадлежит юноше, который похоронен здесь. Его фамилия Браунштайн. Не могли бы вы положить ее под дощечку с его именем?

– Хорошо, – ответил старик, и Левицкий отбыл.

— Почему бы нам не поговорить за обедом? Я угощаю. Магнитофон будет выключен.

Ему не пришло в голову подумать над тем, почему папка Флорри оказалась не в общей картотеке, а на столе дежурной. Причина же была в том, что на эту карточку поступил приказ из СВР. И майор Володин уже спешил в Таррагону, чтобы забрать ее.

Я щелкнул пальцами.

— Разве ты не знаешь? Я уже сделал заказ в клубе «Двадцать одно».

22

— Очень странно, — помрачнела она и пожала плечами. — Ну что ж. Девушке надо стараться. Может, не стоит воодушевлять тебя, но я могу представить и худшие встречи за обедом. Если когда-нибудь захочешь поместить частное объявление в газете, я помогу тебе его составить.

Миссия

Высокий, хорошо сложенный, густые каштановые волосы, определенно привлекательный.

– Комрад Флорри, я хотел поговорить с вами о танках, вы не удивлены? И о мостах. Это вопрос нашего будущего.

К Флорри обращался мужчина, растолстевший, но до сих пор энергичный. На нем был мешковатый, с высоким воротом свитер, растянутый нижний край которого ни в малейшей степени не замаскировали ни портупея с тяжелым самозарядным «старом»,[66] ни куртка, накинутая на плечи. Приветствуя Флорри, входящего в комнату Джулиана, он встал, и на лице его заиграла фальшивая улыбка.

Меня поразило ее мнение обо мне. Может, Кэти просто льстила, чтобы получить больше сведений, но, казалось, она говорила серьезно.

– Рад, что вы к нам присоединились, – произнес он. Стеклянный глаз смотрел тускло и безжизненно, зато второй сверкал адским блеском. – Рана вас уже не беспокоит?

— Таких планов у меня нет, — сказал я. — Но спасибо.

– Нет. – Флорри чувствовал, как глубоко безразличен его ответ Стейнбаху. – Всего лишь царапина.

– Вы уже знакомы с моим другом Портелой. Хотя встречались при довольно щекотливых обстоятельствах, насколько я помню.

— И та реплика, что ты не похож на покупателя в магазине «Поло», — удар ниже пояса. На самом деле одеваешься ты замечательно.

– Что и говорить, сегодня ваш друг в значительно лучшей форме. Прежде я считал чудеса монополией церкви.

Рука моя невольно поднялась поправить галстук. Черт, неужели я действительно ей нравлюсь? Или глупо даже думать об этом? Кэти была очень хороша, и в этой одежде — короткой тесной черной юбке, еще более тесной блузке и лаковых туфлях — выглядела чрезвычайно соблазнительно. Если забыть, что она стерва на роликовых коньках.

– И в помине никаких чудес. Всего лишь театральное представление, небольшой фокус с пистолетом. Нам пришлось исполнить сцену с расстрелом из осторожности, там могли находиться вражеские лазутчики. Никто не должен был догадаться, что Портела – мой агент, только что вернувшийся из долгого и опасного рейда по тылам противника.

«А может, не такая уж и стерва? — подумал я. — Может, упорная профессионалка, бесцеремонно флиртующая, чтобы сделать свою работу, а я безнадежный старый ворчун, понимающий все неверно?»

– Рад приветствовать вас в мире живых, комрад Портела, – сказал Флорри.

Я попятился, будто смущенный школьник. Она наблюдала за мной, держа руки на бедрах и чуть склонив набок голову, словно бросала мне вызов На дуэль и ждала реакции.

Низенький и вертлявый молодой испанец щелкнул каблуками со старательностью генерала из комической оперетты и отвесил поклон.

— Не бери в голову, Кэти, — сказал я, — но я тоже могу представить худшие встречи за обедом.

– Buenas noches,[67] комрад Флорри, – напыщенно произнес он. – Слышать ваши комплименты для меня большое удовольствие.

Глава двадцатая

Для бравого шпиона он был несколько толстоват и коротковат.

Оставшуюся часть дня я провел в клубе «Двадцать одно», главным образом опрашивая свидетелей, бывших там, когда застрелили метрдотеля Джо Миллера. Покончив с этим, я сел на красное кожаное сиденье в баре и зевнул. Свидетелей было много.

– Почему вы не присядете, комрад Флорри? Может быть, нас ожидает нескучный вечер.

Самого убийства не видел никто, но люди не сомневались, что стрелял велосипедист-рассыльный, который вошел и быстро вышел именно в то время. Миллера нашли с окровавленным письмом между туфлями. И все сходились в том, что рассыльный был высоким, белым, примерно тридцатилетним.

Флорри уселся.

Дальше шел сценарий «хорошие вести/плохие вести». Каждый, с кем я разговаривал, от влиятельных администраторов и клиентов до помощников официантов, утверждал, что на нем была светлая форменная майка — не оранжевая «Метс». Однако имелись шлем и темные очки. Как и в магазине «Поло», никто ясно не видел ни его лица, ни цвета волос. Поэтому данные для сравнения подозреваемых в разных убийствах отсутствовали.

– Как раз перед твоим приходом мы занимались тем, что пытались решить, как бы нам устроить в Арагоне взрыв погромче, – тотчас заговорил Джулиан.

Наряду с этой маленькой проблемой существовала еще одна тревожащая загадка. Метрдотеля убили пулей двадцать второго калибра, а Кайла Девенса сорок пятого. И опять-таки отпечатков пальцев на гильзах не было.

Флорри уже доводилось видеть его таким: охваченный странным возбуждением, он был просто вне себя от какой-то легкомысленной радости и едва мог держать себя в руках. В том же костюме, в котором был за обедом, Джулиан расхаживал по комнате со стремительностью пантеры, то и дело сжимая и разжимая пальцы рук. Неожиданно Флорри почувствовал к нему неприязнь.