Такое часто поражало меня в Британии — необъяснимая образованность людей из непривилегированного общества — часто они назовут вам растение по латыни или окажутся специалистами в политике древней Фракии или ирригационной техники Гланума. Как-никак, это страна, где в финальной игре программы «Знатоки» часто побеждают таксисты и кондукторы. Я никак не могу решить, счесть сие обстоятельство потрясающим или жалким: то ли это страна, где машинисты знают Тинторетто и Лейбница, то ли страна, где люди, знакомые с Тинторетто и Лейбницем, вынуждены работать машинистами. Знаю одно — здесь такое встречается чаще, чем где бы то ни было.

Потом я вскарабкался по крутому склону к замку, который показался до странности, почти гротескно знакомым. Я не бывал здесь прежде и не мог понять, откуда взялось такое чувство, пока не сообразил, что смену караула в Эдинбургском замке показывали в «Это Синерама», которую я посмотрел в Брэдфорде. Замок был точь-в-точь как в кино, только погода другая, и марширующие горцы Гордона, к счастью, отсутствовали, но одно разительно переменилось с 1951 года — вид с террасы на Принсез-стрит.

В 1951 году Принсез-стрит была одной из великих улиц мира: элегантный проспект, окаймленный с северной стороны солидными тяжеловесными викторианскими и эдвардианскими зданиями, возвещавшими об уверенности и величии империи — Северобританская торгово-страховая компания, пышное классическое здание «Нового клуба», старый отель «Уэверли». А потом их, одно за другим, начали зачем-то сносить и заменять, по большей части серыми бетонными коробками. На восточной стороне улицы всю площадь Сент-Джеймс, открытое зеленое пространство, окруженное толпой жилых домов восемнадцатого века, сровняли бульдозером, чтобы расчистить место для одного из самых низменных, уродливых комплексов «торговый центр/отель», какие когда-либо выходили из мастерской архитектора. Теперь от эры величия Принсез-стрит остались разве что случайные обломки, такие как отель «Балтимор» и мемориал Скотта, да часть фасада универмага «Дженнерс».

Позже, уже возвращаясь домой, я нашел в своем справочнике «Книга британских городов» художественную иллюстрацию центра Эдинбурга как бы с высоты птичьего полета. Она изображала Принсез-стрит, из конца в конец застроенную старыми зданиями. То же относилось ко всем другим впечатлениям художников о британских городах — Норидже и Оксфорде, Кентербери и Стратфорде. Так нельзя, знаете ли. Нельзя сносить прекрасные старые строения и притворяться, будто они стоят, как стояли. Но именно это делается в Британии в последние тридцать лет, и не только со зданиями.

И на этой кислой ноте я ушел поискать настоящей еды.

Глава двадцать шестая

А теперь поговорим о чем-нибудь воодушевляющем. Поговорим о Джоне Фэллоузе. Как-то в 1987 году Фэллоуз стоял у окошка лондонского банка, ожидая, пока его обслужат, и тут перед ним втерся начинающий грабитель Дуглас Бат, помахал дробовиком и потребовал от кассира денег. Рассерженный Фэллоуз велел Бату «отвалить» в конец очереди — под одобрительные кивки других ожидающих. Неподготовленный к такому обороту событий Бат покорно удалился из банка с пустыми руками и тут же был арестован.

Я вспомнил здесь этот случай, чтобы отметить, что если есть золотое качество, характеризующее британцев, это благовоспитанность, и попирать ее — опасно. Уважительное внимание к окружающим — основа британской жизни, и без него, в сущности, не может завязаться ни один разговор. Почти каждое обращение к незнакомцу начинается со слов: «Я ужасно извиняюсь, но…», за которым следует та или иная просьба: «не могли бы вы сказать, как попасть в Брайтон», «помочь мне подобрать рубашку моего размера», «убрать ваш чемодан с моей ноги». И, когда вы исполните эту просьбу, британцы неизменно улыбнутся робкой виноватой улыбкой и снова извинятся, сожалея, то отняли ваше время или неосмотрительно подставили ногу под ваш чемодан. Я просто в восторге.

Иллюстрируя мою мысль: когда я на следующее утро выписывался из «Каледонии», женщина, стоявшая передо мной, беспомощно обращалась к портье.

— Я ужасно извиняюсь, но у меня в комнате никак не включается телевизор.

Видите ли, она не поленилась спуститься вниз, чтобы извиниться, что их телевизор не работает. Сердце мое захлестнула теплая волна любви к этой странной, необъяснимой стране.

И все это проделывается совершенно инстинктивно, вот в чем штука. Помнится, когда я был еще новичком в стране, я приехал на вокзал и обнаружил, что открыты всего два из дюжины окошек билетных касс. (Для иностранных читателей поясню, что, как правило, в Британии, сколько бы ни было окошек, открыты только два, разве что в час пик, когда открытым оказывается всего одно окошко.) Оба окошка были заняты. Так вот, в другой стране произошло бы одно из двух: либо пассажиры ломились бы в обе кассы, требуя внимания все одновременно, либо образовались бы две медленно продвигающиеся очереди, и в каждой стояли бы мрачные люди, убежденные, что другая очередь движется быстрее.

А здесь, в Британии, ожидающие пассажиры спонтанно избрали более разумный и остроумный образ действий. Они выстроились в одну очередь в нескольким футах от обоих окошек. Когда одно из них освобождалось, стоящий первым подходил к нему, а остальные продвигались на шаг вперед. Это было на удивление справедливо, и, самое примечательное, что никто этого не предлагал и не распоряжался. Так получилось.

Примерно то же самое произошло и теперь, потому что, когда леди с заупрямившимся телевизором закончила извиняться (должен отметить, портье принял ее извинения с изумительным великодушием и даже намекнул, что если что-то в ее номере оказалось не в порядке, то ей никак не следует винить в этом себя), он обернулся ко мне и еще одному дожидавшемуся джентльмену с вопросом: «Кто следующий?», и мы с ним совершили сложный ритуал «После вас, нет, только после вас, нет, прошу вас, благодарю, вы очень любезны», от которого на сердце у меня еще больше потеплело.

На второе утро в Эдинбурге я вышел из отеля в наилучшем расположении духа, взбодрившись от этих веселых и вежливых переговоров; солнце светило вовсю, и город снова преобразился. В тот день Джордж-стрит и Куин-стрит выглядели положительно очаровательными, солнечный свет начистил каменные фасады, и сырой мрачности, покрывавшей их накануне, как не бывало. Вдалеке блестел Ферт-оф-Форт, парки и скверы ярко зеленели. Я взобрался на Маунд к старым городским террасам, чтобы полюбоваться видом, и поразился, как сильно изменился город. Принсез-стрит оставалась шрамом архитектурных неудач, зато за ней на холмах теснились щеголеватые крыши и торчали колокольни, придававшие городу характер и элегантность, совершенно незамеченные мною вчера.

Я провел утро, как полагается туристу, — сходил в собор Святого Жиля и осмотрел Холируд, поднялся на вершину Калтон-Хилл и наконец захватил свой мешок и вернулся на вокзал, радуясь примирению с Эдинбургом и тому, что двигаюсь дальше.

Что за отличная штука путешествие поездом! Покачивание вагона убаюкало меня прежде, чем мы выехали из Эдинбурга, проехали его тихие предместья и Форт-бридж (черт побери, какой же это великолепный мост! Я только теперь понял, почему шотландцы поднимают из-за него столько шума). Поезд был довольно пустой и весьма шикарный. Вагон отделан в спокойных голубых и серых тонах, в резком контрасте с «подкидышами», на которых мне в последнее время приходилось ездить, и ход оказался таким успокаивающим, что веки мои налились невыносимой тяжестью, а шея стала как резиновая. Очень скоро голова моя склонилась на грудь, и я погрузился в производство нескольких галлонов слюны — увы, совершенно излишней.

Некоторым людям просто нельзя позволять спать в поездах, а если уж они уснули, их надо бы из скромности прикрывать брезентом, и, боюсь, я принадлежу к их числу. Не знаю, сколько времени спустя я проснулся, отрывисто всхрапнув и дико встрепенувшись, и обнаружил, что меня от бороды до пряжки ремня покрывает паутина слюны, а на меня с удивительным бесстрастием взирают три человека. Хорошо хоть, миновало привычное испытание, когда я просыпаюсь в окружении стайки маленьких детей, разглядывающих меня, разинув рты, и разбегающихся с криками, когда оказывается, что эта пускающая слюни туша — живая.

Отвернувшись от зрителей и украдкой утеревшись рукавом, я стал смотреть в окно. Мы проезжали по открытой местности, скорее приятной для глаз, чем драматичной, — пашни, убегающие к большим круглым холмам под небом, которое готово рухнуть под грузом собственной серости. Время от времени мы останавливались в каком-нибудь сонном городишке с вымершей маленькой станцией — Леди-парк, Капар, Личарз, — постепенно продвигаясь к несколько более крупным и чуть более оживленным Данди, Арброту и Монтрозу. И вот, часа через три после отправления из Эдинбурга, мы втянулись в Абердин под прозрачным и быстро гаснущим светом.

Я прижался носом к стеклу. Я никогда еще не бывал в Абердине и не знал никого, кто бы там побывал. Я почти ничего о нем не знал, только что главное в нем — нефтяные предприятия Северного моря и что он гордо называет себя «Гранитным городом». Абердин всегда казался мне далеким и экзотичным, из тех мест, куда вряд ли когда-нибудь попадешь, и мне очень хотелось его повидать.

Я заказал место в отеле, о котором тепло отзывался мой путеводитель (этот том затем отправился на растопку); отель оказался скучным и непомерно дорогим квадратным зданием вдали от центра. Мне досталась маленькая, плохо освещенная комната с потрепанной мебелью, кроватью как тюремная койка, тонким одеялом и единственной комковатой подушкой и с обоями, которые всеми силами стремились прочь от сырой стены. Когда-то в приступе честолюбия управляющий установил у кроватей панели, позволявшие включать свет, радио и телевизор, да еще со встроенным будильником, но все это не желало работать. Кнопка будильника осталась у меня в руке. Вздохнув, я сбросил барахло на кровать и вернулся на темные улицы Абердина в поисках еды, питья и гранитного великолепия.

За долгие годы я успел убедиться, что ваше впечатление от города неизменно окрашено маршрутом, по которому вы туда попадаете. Приезжайте в Лондон через зеленые пригороды Ричмонд, Барнс и Патни, выезжайте через, скажем, Кенсингстон-Гарденс или Грин-парк, и вы поверите, что побывали в огромной, ухоженной Аркадии. А попадите в него через Саутэнд, Ромфорд и вокзал Ливерпуль-стрит, и вы увидите Лондон совсем другими глазами. Так что, возможно, дело просто в дороге, которую я выбрал от своего отеля. Знаю одно — я добрых три часа бродил по улицам и не сумел найти в Абердине ничего хотя бы отдаленно привлекательного. Там есть несколько более или менее оживленных вставок — открытая пешеходная зона вокруг Меркат-Кросс, интересный на вид маленький музей под названием «Дом Джона Донна», несколько впечатляющих университетских зданий, — но, сколько я ни кружил по центру, ноги неизменно приводили меня к огромному, блистающему торговому комплексу, беспощадно подавляющему свое окружение (меня, ругающегося под нос и растерянного, все время заносило в тупик для выгрузки товаров и накопления картонных коробок). Единственная широкая, бесконечная улица была застроена точно теми же магазинами, каких я навидался во всех прочих городах за последние шесть недель. Я был как будто везде и нигде — то ли маленький Манчестер, то ли выхваченный наугад клочок Лидса. Тщетно искал я место, где можно было бы остановиться, подбоченясь, и сказать: «Ага, вот это — Абердин!» Еще, может быть, сыграло роль унылое время года. Я читал где-то, что Абердин девять раз побеждал в британском цветочном конкурсе, но нигде не заметил садов или зелени. А главное, не было у меня ощущения, что я попал в богатый и гордый город, выстроенный из гранита.

В довершение всего я не мог выбрать, где бы поесть. Мне захотелось чего-то необычного, чего-то, чего я еще не пробовал сотню раз за эту поездку, — то ли таиландской, то ли мексиканской, а может быть, индонезийской или даже шотландской кухни, — но повсюду попадались обыкновенные китайские и индийские ресторанчики, большей частью на боковых улицах, и вели к ним лестницы, глядя на которые можно было подумать, что их пристроили специально для мотоциклетного ралли, а я не мог подвигнуть себя на столь крутой подъем к неизвестности. Так или иначе, я точно знал, что найду: тусклый свет, вестибюль с обшарпанной стойкой, зудящую азиатскую музыку, столики, заставленные кружками светлого пива и грелками для тарелок из нержавейки. Я не мог на такое решиться. Кончилось тем, что я в отчаянии сыграл сам с собой в орлянку на углу, и выпал мне индийский ресторан. Он был во всех отношениях точь-в-точь как любой другой индийский ресторан, в каких я перебывал за эти недели. Даже послеобеденная отрыжка имела точно тот же вкус. Я вернулся в свой отель в смутном беспокойстве.

С утра я отправился на обход города в искренней надежде, что он придется мне больше по душе, но увы, увы! Нельзя сказать, чтобы в Абердине что-то было не так, скорее, он страдает от излишней безупречности. Я пошастал вокруг нового торгового центра, отходя от него в глубину улиц, но все они оказались одинаково бесцветными и незапоминающимися. И тогда я сообразил, что беда не в Абердине, а в самой природе современной Британии. Британские города напоминают колоду карт, которую без конца тасуют и пересдают — те же карты в другом порядке. Если бы я приехал в Абердин прямо из другой страны, он, возможно, представился бы мне приятным и удобным. Город процветающий и чистый, в нем есть книжные магазины и кинотеатры, университет и многое другое, что может понадобиться городу. Я нисколько не сомневаюсь, что жить в нем хорошо. Просто уж очень он похож на все остальные города. Да и как иначе, раз это британский город?

Как только эта мыслишка уложилась у меня в голове, Абердин стал мне нравиться куда больше. Не могу сказать, чтобы мне захотелось немедленно сюда переселиться — да и зачем, если точно то же самое: те же магазины, библиотеки и центры досуга, те же пабы и телепрограммы, те же телефонные будки, почтовые отделения, светофоры, парковые скамейки, «зебры» на переходах, морской воздух и пост-индийско-кухонную отрыжку можно получить где угодно? Странным образом те самые черты, которые накануне вечером делали Абердин таким скучным и предсказуемым, теперь придавали ему уют и позволяли чувствовать себя как дома. И все же так и не возникло чувство, будто меня окружает сплошной гранит, и я без сожаления, забрав свои вещи из отеля, вернулся на вокзал, чтобы продолжить торжественное продвижение к северу.

Поезд опять попался очень чистый, в тех же успокаивающих серых и голубых тонах. В нем было два вагона, зато их обслуживал проводник, что произвело на меня впечатление. Беда в том, что молодой человек, занимавший эту должность, исполнял свои обязанности очень уж ревностно — у меня сложилось впечатление, что он совсем недавно начал работать и еще не прошел той стадии, когда разносить чай и давать сдачу кажется игрой; но поскольку в его распоряжении имелись всего два пассажира, кроме меня, и всего 60 ярдов вагонов для обхода, он появлялся рядом в среднем каждые три минуты. Зато постоянный рокот колес тележки не давал закемарить и впасть в неуместное слюнотечение.

Мы проезжали приятную, но не слишком живописную местность. По прежним поездкам север Шотландии был мне знаком своим более драматичным западным побережьем, и по сравнению с ним эта часть страны звучала приглушенно — округлые холмы, плоские поля ферм, кое-где проблески пустынного, серого, как сталь, моря; ничто здесь не резало глаз. И ничего не происходило, кроме взлета большого самолета в Нэйрне. Он проделал в воздухе всевозможные чудеса, взбирался вертикально вверх на сотни футов, потом медленно опрокидывался и несся к земле и снова резко взмывал в самый последний момент. Наверно, это была какая-то тренировочная база самолетов Королевских ВВС, но увлекательнее было тешить себя мыслью, что самолет похищен террористом с самоубийственными наклонностями. И тут произошло самое интересное. Самолет взял курс на поезд, прямо-таки бросился на него, словно пилот, заметив вагоны, решил прихватить нас с собой. Летательный аппарат становился все больше и больше, все ближе и ближе — я с беспокойством огляделся, но разделить мое волнение было некому, — и наконец совсем заполнил собой окно, и тут поезд вошел в распадок, и откос закрыл самолет. Чтобы успокоить нервы, я купил с тележки чашку кофе и пакетик печенья и стал ждать появления Инвернесса.

В Инвернесс я влюбился с первого взгляда. Он никогда не выиграет конкурса красоты, но в нем есть очаровательные черты — старомодная маленькая киношка под названием «Ла Скала», хорошо сохранившийся рынок-пассаж, большой и грешащий восхитительными излишествами замок девятнадцатого века из песчаника на холме и роскошные дорожки вдоль реки. Меня особенно подкупил полутемный пассаж, этакий тайный ход, закрытый, по-видимому, все в том же 1953 году. В нем была парикмахерская с вращающимся шестом перед входом, а внутри — портреты людей, которые, похоже, копировали модели причесок у персонажей «Тандербердс»[37].

Была в нем даже лавка розыгрышей, торгующая такими полезными и интересными предметами, каких я не видел уже много лет: чихательным порошком, пластмассовой блевотиной (очень удобно, чтобы занимать место в вагоне) и жевательной резинкой, окрашивающей зубы в черный цвет. Лавка оказалась закрыта, но я сделал в памяти зарубку: вернуться утром и запастись впрок.

Главное в Инвернессе — великолепная река: зеленая, спокойная, очаровательно занавешанная деревьями, окаймленная с одной стороны большими домами, аккуратным маленьким парком и старым замком из песчаника (теперь в нем районный суд), а с другой — старыми отелями с островерхими крышами и собором бесстрастного нотрдамского величия, стоящим на широком лугу у реки. Я наугад выбрал отель и немедленно отправился на прогулку сквозь cгущающиеся сумерки. Вдоль реки по обоим берегам тянулись изящные прогулочные дорожки, заботливо уставленные скамейками — очень кстати для вечерних прогулок. Я прошел, может быть, две мили по тому берегу, где проходит Хогроуд, мимо островков, к которым тянулись викторианские подвесные мостики.

Почти все дома на берегах реки были построены в век прислуги: просторные и причудливые. Я дивился, что привлекало в Инвернесс поздневикторианских богачей и кто теперь ухаживает за этими прекрасными развалинами. Неподалеку от замка, на просторном участке, который агент по застройке, надо думать, назвал бы первоклассным расположением, стоял особенно роскошный и затейливый особняк с башенками и надстройками. Это был дивный просторный дом из тех, по которым вполне можно разъезжать на велосипеде, но окна его были загорожены щитами, вокруг парило запустение, и все предназначалось на продажу. Мне в голову не приходило, что такой заманчивый участок может оказаться никому не нужным. Проходя мимо, я размечтался: купить бы его за «спасибо», привести в порядок и жить долго и счастливо на этих обширных землях у столь заманчивой реки. Но тут мне пришло в голову, что скажет моя семья, если вместо страны дешевых распродаж, 100-канального телевидения и гамбургеров размером с голову младенца я привезу их на сырой север Шотландии.

И все равно, как ни жаль, я не смог бы жить в Инвернессе из-за двух сенсационно уродливых современных конторских зданий, которые стоят у центрального моста и непоправимо портят центр города. Тогда, возвращаясь к центру, я наткнулся на них и был просто сражен: как две бездушных постройки могут испоганить целый город. Все в них: масштаб, материал, архитектура — безумно противоречило окружению. Они были не просто велики и уродливы, но еще и так нелепо спланированы, что пришлось бы обойти их по меньшей мере дважды, чтобы вычислить расположение парадного входа. В том из них, что больше другого, на стороне, выходящей на реку, где можно было бы разместить ресторан, террасу или хотя бы магазин с хорошим видом, большая часть фасада была отдана большим загрузочным воротам с высокими металлическими створками. И это в здании, выходящем на одну из красивейших рек Британии! Это ужасно, так ужасно, что нет слов.

Недавно я побывал в Хобарте, на Тасмании, где сеть «Шератон» выстроила потрясающе убогий отель на прекрасной набережной. Мне сказали, что архитектор, не видевший участка строительства, расположил ресторан отеля сзади, так что обедающим не видна гавань. Тогда я решил, что худшего примера архитектурной безмозглости и представить нельзя. Не думаю, чтобы инвернесскую парочку мог проектировать тот же мастер — хотя страшно подумать, что в мире могут существовать два подобных архитектора, — но определенно он работал для той же фирмы.

Из всех зданий Британии, которые я бы с величайшим удовольствием взорвал, — здание «Маплс» в Харроугейте, отель «Хилтон» в Лондоне, здание почтамта в Лидсе, любое из тех, что принадлежат британскому «Телекому», — во главу списка я не замедлил бы поставить эти два. А вот вам головоломка. Угадайте, кто бы мог обитать в этих двух душераздирающих уродцах? Нет, я сам скажу. То, что побольше, занимает региональный совет по предпринимательству Северной Шотландии, а во втором размещается совет по предпринимательству Инвернесса и Нэйрна — две организации, которым доверено обеспечивать привлекательность и благосостояние этого красивого и важного уголка страны. Боже!

Глава двадцать седьмая

У меня были большие планы на утро: я собирался зайти в банк, купить пластмассовую блевотину, заглянуть в местную художественную галерею, возможно, еще погулять над прекрасной рекой Несс, но я проснулся так поздно, что времени оставалось только кое-как натянуть одежду, выписаться из отеля и во весь дух нестись на вокзал. Дальше Инвернесса поезда ходят нерегулярно — всего три раза в день до Терсо и Уика, так что опаздывать было непозволительно.

Поезд уже стоял у платформы, тихонько гудел и отправился вовремя. Состав тянулся вдоль обрыва круглых гор и холодного плоского Боули-ферта. Скоро колеса застучали по рельсам красивой старой дороги. Пассажиров на сей раз было больше, и проводник снова катал тележку, но никто у него ничего не покупал, потому что почти все пассажиры были пенсионерами и прихватили в дорогу собственную провизию.

Я купил цыпленка тандури и кофе. Как далеко мы ушли! Я еще помню времена, когда, купив у Британских железных дорог сэндвич, приходилось гадать, не последняя ли это трапеза перед долгими неделями в реанимации. Да и купить его было нельзя, потому что вагон-ресторан неизменно оказывался закрыт. А вот теперь я ем сэндвич с цыпленком тандури и запиваю вполне пристойным кофе, поданным прямо на место приличным и приветливым молодым человеком из двухвагонного состава, идущего на север Шотландии.

Вот кое-какая любопытная статистика: возможно, скучноватая, но ее надо знать. Инфраструктура железных дорог в Европе обходится на человека в год: 20 фунтов в Бельгии и Германии, 31 во Франции, более 50 в Швейцарии, а в Британии не дотягивает до жалких 5 фунтов. Британия тратит на улучшение условий на железных дорогах меньше всех стран Европейского Союза, исключая только Грецию и Ирландию. Даже Португалия тратит больше. И штука в том, что, несмотря на такое нищенское финансирование, в стране отлично работает железнодорожное сообщение. В поездах стало намного чище, чем было когда-то, и обслуживают в них более вежливо и терпеливо. Билетеры, благослови их, Боже, всегда говорят «спасибо», «пожалуйста», а еда вполне съедобна.

Я съел своего цыпленка и выпил кофе с удовольствием и благодарностью, а время между кусочками и глоточками коротал, наблюдая, как седая пара через столик от меня раскапывает свои дорожные припасы, расставляет маленькие пластмассовые коробочки с ветчинным пирогом и яйцами вкрутую, достает термосы, отвинчивает крышечки, отыскивает солоночку и перечницу. Разве не поразительно: дайте паре стариков полотняный саквояжик, набор контейнеров «Таппервэр» и термос, и они способны забавляться часами. Пара действовала с отработанной точностью, в полном молчании, как будто готовилась к этому событию годами. Накрыв на стол, они четыре минуты очень деликатно кушали, а потом большую часть утра провели, упаковывая все заново. Выглядели они совершенно счастливыми.

Глядя на них, я тепло вспомнил свою матушку, тоже большую поклонницу «Таппервэр». Она не устраивает пикников в поездах, потому что в той части страны, где она живет, поезда больше не ходят, но любит раскладывать оставшуюся еду по пластиковым контейнерам разных размеров и прятать их в холодильник. Думаю, это общая странность всех матерей. Едва вы покидаете дом, они радостно выкидывают все ваши детские сокровища — драгоценную коллекцию бейсбольных мячей, полную подборку «Плэйбоя» за 1966–1975 годы, ваш школьный дневник; но дайте им полперсика и ложку недоеденного горошка, и они упакуют их в пластиковый контейнер и спрячут на дальнюю полку холодильника, чтобы хранить чуть ли не вечно.

Так прошла долгая поездка до Терсо. Мы катили через все более пустынную и голую местность: холодные безлесные пустоши с кустиками, жмущимися к скалам, как лишайник, с редкими овечками, пугливо шарахавшимися от поезда. Время от времени мы проезжали извилистые ущелья с фермами, которые издалека выглядели романтичными и милыми, а вблизи оказывались голыми и неуютными. По большей части это были маленькие хозяйства, заполоненные ржавой жестью: жестяные сараюшки, жестяные курятники, жестяные изгороди — и все шаткое и потрепанное непогодой. Мы въезжали в одну из тех жутковатых зон на краю света, где никогда ничего не выбрасывают. Двор каждой фермы был завален грудами старья, будто хозяева считали, что рано или поздно им пригодятся 132 полусгнивших столба для изгороди, тонна битого кирпича и корпус «форда-зодиак» 1964 года.

Через два часа от Инвернесса мы подъехали к Голспи. Это приличных размеров городок с большими муниципальными районами и извилистыми улочками, застроенными бунгало из серого щебня, словно скопированными с общественных туалетов — в Шотландии к ним питают необъяснимое пристрастие. А вот фабрик и рабочих мест там нет. Хотел бы я знать, чем зарабатывают на жизнь люди в таких селениях, как Голспи? Следующей станцией была Бора, еще один немаленький поселок, с набережной, но без гавани и, насколько я мог видеть, без фабрик. Нет, чем же они все-таки живут, в таких местечках, вдали от всего на свете?

Потом местность стала совсем пустой — ни ферм, ни пасущихся животных. Мы целую вечность ехали через великую шотландскую пустыню, целые мили пустоты, пока, посреди великого ничто, не наткнулись на местечко под названием Форсинард: два дома, железнодорожная станция и необъяснимо большой отель. Что за странный затерянный мир! А потом наконец-то мы прибыли в Терсо, самый северный городок британской большой земли, конечная станция во всех смыслах слова. Я вышел на платформу на подкашивающихся ногах и по длинной главной улице направился к центру.

Я представления не имел, чего ожидать, но первые впечатления оказались благоприятными. Городок выглядел чистеньким, содержался в порядке, был скорее уютным, чем зрелищным, и значительно больше, чем я ожидал, к тому же с несколькими маленькими отелями. Я снял номер в отеле «Пентленд», оказавшемся достаточно милым на мертвенно тихий, не от мира сего лад. Я получил ключ у симпатичной дежурной, доставил свой багаж в далекую комнату, к которой вел полный призраков извилистый коридор, и вышел, чтобы оглядеться.

Великим событием в жизни Терсо, согласно летописям, отмечен 1834 год, когда сэр Джон Синклер, местный богач, ввел в обиход слово «статистика», но с тех пор жизнь протекала более монотонно. Синклер, когда не был занят изобретением неологизмов, еще усердно перестраивал город, одарив его роскошной библиотекой с легким налетом барокко и маленькой площадью с крошечным сквером посередине. Вокруг площади сегодня стоит скромный ряд полезных, приветливых на вид магазинчиков — аптека и мясная лавка, винная торговля, один-два бутика, россыпь банков, множество парикмахерских салонов (почему это в захолустных городишках всегда изобилие парикмахерских?) — короче, чуть ли не все, на что можно рассчитывать в образцовом населенном пункте. Был там и старомодный «Вулворт», но, кроме него и банков, все остальное казалось местной принадлежностью, и оттого Терсо представлялся по-домашнему милым. В нем царил дух настоящего самодостаточного селения, и мне это очень понравилось.

Я поболтался немного по торговым улочкам, потом какими-то переулками выбрался к набережной, где нашел одинокий рыбный склад, затерянной на акре пустой автостоянки, и огромный пустой пляж, о который с грохотом разбивался прибой. Свежий морской ветерок бодрил, и мир купался в эфирном северном свете, от которого море будто светилось, на всем лежал странный слабый голубоватый отблеск, и я тем острее почувствовал себя на чужбине.

На дальнем конце пляжа стояла призрачная башня — обломок старого замка. Я отправился на разведку. Меня отделял от башни каменистый ручей, так что пришлось вернуться к мостику на некотором расстоянии от пляжа, а потом пробираться по глинистой тропке, щедро посыпанной мусором. Башня обветшала, ее нижние окна и дверной проем были заложены кирпичом. Висевшее рядом объявление предупреждало, что береговая тропа закрыта из-за эрозии почвы. Я долго простоял на этом протянувшемся в море мыске, потом повернулся лицом к городу и задумался, что делать дальше. Терсо предстояло стать моим домом на следующие три дня, и я не слишком представлял, чем заполнить избыток свободного времени. Запах соленого моря и ощущение полной заброшенности на минуту привели меня в состояние тихой паники, словно я попал на макушку земли, где не с кем поговорить, а самое увлекательное развлечение — старая замурованная башня. Я вернулся в город той же дорогой, какой пришел, и за неимением лучшего занятия принялся глазеть на витрины. И у витрины бакалейной лавки это случилось — то, что рано или поздно всегда случается со мной в дальних поездках. Как я боялся этой минуты!

Я принялся задавать самому себе вопросы без ответов.

Видите ли, продолжительные одинокие путешествия оказывают на людей разное воздействие. Очень уж неестественно очутиться в незнакомом месте с ничем не занятыми мозгами и без особых причин там быть, так что, в конце концов, не диво малость свихнуться. Я не раз наблюдал это на других. Одни путешественники-одиночки начинают беседовать сами с собой, ведут негромкий и невнятный разговор, полагая, что со стороны это незаметно. Некоторые отчаянно ищут общества, завязывают знакомства у прилавка магазинов и у стойки портье и надолго застревают там, прежде чем наконец убраться. Некоторые превращаются в маньяков достопримечательностей, таскаются от одной к другой с путеводителем в руках, героически решив обойти все до единой. А на меня нападает нечто вроде вопросного поноса. Я задаю сам себе неслышимые вопросики — десятками и сотнями, вопросики, на которые не способен ответить. Вот так я и стоял у бакалеи в Терсо, глядел, оттопырив губы, на ее полутемный интерьер, и в более или менее пустой голове невесть откуда возникла мысль: «Почему этот плод назвали грейпфрутом?» Тогда я понял, что процесс пошел. Вообще говоря, вопрос не так уж плох. В самом деле, почему этот фрукт называется грейпфрутом — виноградным плодом? Не знаю как вам, а если бы мне показали желтый и кислый фрукт размером с пушечное ядро, я вряд ли сказал бы: «Знаете, он напоминает мне виноград».

Беда в том, что, когда это начинается, меня уже не остановить. В одном из соседних магазинов я увидел в витрине джемперы и задумался: почему британцы называют их джемперами — одеждой для прыжков? Собственно говоря, я размышлял на эту тему не первый год, обычно в отдаленных местах вроде Терсо, и искренне хотел бы узнать: неужели они так располагают к прыжкам? Неужели, надевая утром джемпер, человек думает: «Мне не только весь день будет тепло — существенное соображение для нации, которая никак не может ввести у себя центральное отопление, — но еще, если вздумается попрыгать, я буду соответственно снаряжен»?

Так и пошло. Я шагал по улице под метеоритным дождем вопросов. Почему мы говорим «хлюпать носом»? (Мой, например, не хлюпает, а рычит.) Кто первым попробовал устрицу и каким образом кому-то пришло в голову, что амбра — отличный фиксатор для духов?

Я по долгому опыту знаю, что когда такое накатывает, нужно серьезно отвлечься, чтобы вытряхнуть кашу из головы, и, к счастью, в Терсо нашлось на что отвлечься. На одной из боковых улочек я как раз начал рассуждать, почему мы, когда счастливы, говорим «потерял голову от счастья» и что в том хорошего, и тут мне случилось наткнуться на чудесное маленькое заведение под названием «Фонтан», предлагавшее три полных и разных меню: китайское, индийское и «европейское». Как видно, Терсо не по карману оказалось содержать три отдельных ресторана, и потому единственный ресторан предлагал три кухни сразу.

Мгновенно оценив достоинства этой идеи, я вошел внутрь, где милая молодая леди проводила меня к столику и оставила с многостраничным меню. Из титульного листа следовало, что все три вида кушаний готовит один повар-шотландец, поэтому я пролистал страницы в надежде обнаружить на них «кисло-сладкие овсяные печенья» или «хаггис виндалу», однако нашел только привычные блюда. Избрав китайский вариант, я развалился на стуле и погрузился в блаженное безмыслие. Еда, когда ее подали, оказалась на вкус, должен сказать, такой, какой и должна быть китайская еда, приготовленная шотландцем, — и это не значит, что она не была вкусной. Просто она на удивление отличалась от всех китайских блюд, какие мне доводилось пробовать. Чем больше я ел, тем больше она мне нравилась. Во всяком случае, хоть какое-то разнообразие, а именно его мне и не хватало на той стадии путешествия.

После еды мне сильно полегчало. За неимением лучшего я снова прогулялся к складу, чтобы подышать вечерним воздухом. Стоя на темном берегу, слушая грохот прибоя и с удовлетворением глядя на огромный звездный купол над головой, я подумал: «Кто решил, что Херефорд и Вустер — остроумные названия для графств?» — и понял, что пора отправляться в постель.

Утром, разбуженный своим будильником, я неохотно оторвался от любимого сна — будто мне принадлежит большой далекий остров, похожий на острова у этой части шотландского побережья, и будто я приглашаю туда тщательно отобранных гостей, вроде изобретателя рождественских гирлянд, которые гаснут, когда перегорает одна лампочка, человека, ответственного за работу эскалаторов в аэропорту Хитроу, почти всех, кто хоть раз писал руководство по пользованию персональными компьютерами, и, конечно, Джона Селвина Гаммера[38], выпускаю их на волю, снабдив очень скудным пайком, после чего собираю свору свирепых псов и начинаю беспощадную травлю — и вспомнил, что впереди у меня великий, волнующий день. Меня ждал мыс Джон-о-Гроутс.

Я много лет слышал о Джон-о-Гроутсе, но понятия не имел, как он выглядит. Место представлялось невыразимо экзотичным, и я жаждал его увидеть. Поэтому я кое-как проглотил завтрак в отеле «Пентленд», где был единственным едоком в зале, и с девятым ударом часов уже ждал Уильяма Даннета, местного представителя фирмы «Форд», с которым за несколько дней договорился по телефону о найме автомобиля — единственного средства попасть на мыс в это время года.

Человек в приемной не сразу вспомнил о нашей договоренности.

— А, это вы — тот южанин, — протянул он, вспоминая, чем немало потряс меня. Не часто Йоркшир называют «югом».

— Отсюда, пожалуй, все — юг? — спросил я.

— Да, ну да, пожалуй, что так, — откликнулся он, словно пораженный глубиной моей мысли.

Он был приветливым парнем — в Терсо все приветливы; и, пока он царапал по обширному листу, уполномочивающему меня на временное владение двумя тоннами опасного металла, мы дружелюбно болтали о жизни на этих отдаленных окраинах цивилизации. Он рассказал мне, что на машине до Лондона шестнадцать часов езды, хотя мало кто туда ездит. Для большинства местных жителей Инвернесс, лежащий в четырех часах на машине к югу, был пределом известного мира.

Я стосковался по общению, словно много месяцев ни с кем не разговаривал, и теперь засыпал его вопросами:

— Чем жители Терсо зарабатывают на жизнь? Как случилось, что замок так обветшал? Куда местные едут, если им требуется купить диван, или посмотреть кино, или поесть китайских блюд, приготовленных не шотландцем, или еще что-нибудь сверх скромного списка удовольствий, доступных в городке?

Так я узнал, что осью местной экономики является Данрейский атомный реактор, расположенный поблизости, что замок прежде был красив и за ним хорошо следили, но теперешний владелец запустил его до такого вот состояния и что в Инвернессе есть все, что может понадобиться. При этих словах я, верно, выдал свое изумление, потому что он с улыбкой добавил:

— Ну, там есть «Маркс и Спенсер».

Потом вывел меня наружу, усадил в водительское кресло «тезауруса» (или чего-то вроде того — я не силен в марках машин), наскоро объяснил действие всех многочисленных рычажков и кнопок на приборной доске и постоял с застывшей нервной улыбкой, пока я включал механизмы, которые выдернули спинку кресла из-под моей спины, заставили багажник открыться, а дворники — забиться в штормовом режиме. Потом, грозно заскрежетав и задергавшись, мы с моим экипажем выдвинулись со стоянки по новой, щедрой на ухабы дороге и свернули к шоссе.

Миг спустя — так мал Терсо — я уже очутился на трассе и с легким сердцем несся к мысу Джон-о-Гроутс. Ландшафт был захватывающе пустынным: кустистая, побитая холодами трава, сбегавшая к бурному морю и туманным Оркнейским островам вдали, но ощущение простора кружило голову, и впервые за много лет я относительно спокойно чувствовал себя за рулем. Врезаться здесь было совершенно не во что.

Оказавшись на крайнем севере Шотландии, вы и в самом деле попадаете на край великой пустыни. Во всем Кайтнессе всего 27 000 человек населения — примерно столько же, сколько в Хэйвордс-Хите или в Истли, — и это на площади, заметно большей, чем большинство английских графств. Больше половины населения собраны всего в двух городках — Терсо и Уике, а на Джон-о-Гроутс населения вовсе нет, потому что Джон-о-Гроутс — не населенный пункт, а место, где останавливаются, чтобы купить открытку и мороженое. Названо оно по Яну де Груту — голландцу, который держал паромную переправу оттуда куда-то еще (к Амстердаму, если в голове у него хоть что-то было) в пятнадцатом веке. Как видно, он брал плату за перевоз, и в тех местах вам расскажут, что плата — четыре пенса — потом стала называться «грот», но это жалкая выдумка, куда более вероятно, что Грута прозвали по монете, а не ее — по нему. Да, в конце концов, какая разница?

Ныне Джон-о-Гроутс представляет собой просторную автостоянку, маленькую пристань, одинокий белый отель, пару киосков мороженого и три-четыре лавочки, торгующих открытками, свитерами и видеозаписями певца по имени Томми Скотт. Мне казалось, что должен быть еще знаменитый указатель с подсчетом миль до Сиднея и до Лос-Анджелеса, но найти его я не сумел — может, его снимают на зиму, чтобы кто-нибудь не уволок с собой как сувенир. Открыта была только одна лавочка. Я вошел и с удивлением обнаружил, что в ней работают три леди средних лет — некоторая роскошь, поскольку я был единственным туристом на 400 миль вокруг.

Леди были чрезвычайно веселы и милы и горячо приветствовали меня с изумительным горским акцентом, таким клинически точным и в то же время сладкозвучным. Я развернул несколько джемперов, чтобы им было чем заняться после моего ухода, поглазел, разинув рот, на демонстрационную запись Томми Скотта, распевающего бодрые шотландские мотивы на разных продуваемых ветром мысах (молчу-молчу), купил несколько открыток, неторопливо выпил чашечку кофе, поболтал с дамами о погоде, потом вышел на ветреную площадку и понял, что больше на мысу делать нечего.

Я побродил над бухтой, заглянул, сложив ладони трубочкой, в окно маленького музея, закрытого до весны, одобрительно обозрел вид через Пентланд-ферт на Стому и Олдмэн-оф-Хой и побрел обратно к машине. Вы, возможно, и сами знаете, что Джон-о-Гроутс — не самая северная точка Шотландии. Эта честь принадлежит мысу под названием Даннет-Хед, в пяти или шести милях дальше по проселочной дороге. Туда я и поехал. Даннет-Хед по части развлечений еще беднее, чем Джон-о-Гроутс, но там стоит красивый автоматический маяк, и вид на море оттуда — настоящая сенсация, и очень здорово почувствовать себя вдали от всего на свете.

Я долго простоял на ветреном мысу, любуясь видом и ожидая, что на меня снизойдет некая глубокая мысль — ведь это был конец пути, крайняя точка моего маршрута. Какая-то часть меня рвалась взойти на паром и проехаться по разбросанным в море каменным островкам до самых Шетландов, но время поджимало, да и особой нужды в том не было. При всем своем суровом и возвышенном очаровании Шетландские острова — всего лишь еще один кусочек Британии, с теми же магазинами, теми же телепрограммами и теми же жителями в кардиганах из «Маркс и Спенсер». Я не вижу в том ничего плохого — скорее наоборот, но и особой необходимости обозреть все это немедленно я не ощущал. Не в последний раз я тут.

На пути моей наемной машины лежал еще один пункт. В шести или семи милях от Терсо расположена деревушка Холкерк. Ныне она забыта, но в годы Второй мировой войны была знаменита как самое-самое непопулярное место дислокации британских солдат — из-за ее отдаленности и пресловутого недружелюбия местных жителей.

Солдаты здесь распевали очаровательную песенку в таком роде:





Этот хренов городишко — просто грязная дыра.
Ни автобусов, язви их, ни трамваев.
Никому мы не нужны, все забыли бедных нас
В этом долбаном-раздолбаном Холкерке.


Здесь скучища — мухи дохнут, прямо воем от тоски,
Нет ни игр здесь, язви их, ни футбола.
Мимо дамочка пройдет — даже глазом не ведет
В этом долбаном-раздолбаном Холкерке.





Там еще десяток куплетов в том же восторженном тоне (отвечаю на напрашивающийся вопрос: нет, я проверял, Томми Скотт брал за образец не их). И вот теперь я ехал в Холкерк по пустынной дороге В874. Ну, много говорить о Холкерке не приходится — пара улочек и дорога в никуда, мясная лавка, строительная контора, два паба, маленькая бакалея и сельский клуб с военным мемориалом.

По всем признакам Холкерк испокон веков был маленькой скучной вставкой в общую пустоту вокруг, однако на памятнике значились имена шестидесяти трех погибших в Первую мировую войну (девять — по фамилии Синклер и пять Сазерлендов) и восемнадцать — во Вторую.

С окраины деревни открывался вид на много миль травянистой равнины, но нигде не видно было развалившихся армейских казарм. Строго говоря, не видно было ничего, кроме бесконечной травянистой равнины. Меня одолела любознательность, и я зашел в бакалею. Это была самая странная бакалея, какую мне приходилось видеть, — большая, похожая на сарай зала, почти темная и почти пустая, если не считать пары металлических стеллажей у двери. И они тоже были почти пусты, не считая нескольких завалявшихся пакетов со всякими мелочами. Еще там были кассир и покупатель, расплачивавшийся за какую-то пустяковую покупку. Их я и спросил насчет армейского лагеря.

— О, да, — ответил хозяин. — Большой лагерь военнопленных. К концу войны у нас здесь было четырнадцать тысяч немцев. Вот книга об этом. — К некоторому моему удивлению, вызванному скудостью других товаров, у кассы обнаружилась стопка иллюстрированных книг под названием, кажется, «Кайтнесс в войну» или что-то в этом роде, и он вручил мне одну из них. Она была полна обычных фотографий разбитых бомбами домов и собравшихся в пабах людей, озабоченно почесывающих в затылке или глядящих в камеру с идиотской ухмылкой, которая всегда оказывается на фотографиях людей при катастрофах, как будто они думают: «Ну, зато мы попали в «Пикчер Пост»». Я не нашел ни одной фотографии солдата, скучающего в Холкерке, и в указателе не было названия деревни. За книгу просили ни много ни мало — 15.95 фунта.

— Хорошая книга, — ободряюще заметил хозяин, — и стоит недорого.

— У нас здесь в войну было четырнадцать тысяч немцев! — проревел мне, как глухому, старикан-покупатель.

Я не знал, как бы потактичнее расспросить о мрачной репутации Холкерка, и задумчиво предположил:

— Должно быть, британские солдаты чувствовали себя довольно одиноко?

— О, нет, не думаю, — возразил продавец. — Терсо рядом, и Уик тоже, если захотелось разнообразия. Тогда даже танцы бывали, — немного хвастливо добавил он и кивнул на книгу у меня в руках: — Это недорого.

— А осталось что-нибудь от старой базы?

— Ну, здания, конечно, снесли, но если пройдете вон туда, — он махнул рукой, указывая направление, — то увидите фундаменты. — Помолчав, спросил: — Так берете?

— О… может, я еще вернусь, — соврал я и вернул книгу.

— Недорого, — повторил продавец.

— Четырнадцать тысяч немцев! — прокричал мне вслед покупатель.

Я прошелся по округе, осмотрел окрестности из машины, но не нашел ни следа лагеря военнопленных. Постепенно до меня стало доходить, что вряд ли это так важно, так что я попросту вернулся в Терсо и возвратил машину представителю «Форда» — к нескрываемому удивлению этого дружелюбного парня — уже в начале третьего.

— Вы уверены, что вам больше никуда не нужно? — спросил он. — Просто неловко, вы ведь оплатили целый день.

— А куда еще можно съездить? — спросил я.

Он минуту поразмыслил и огорченно признал:

— Да, пожалуй, больше и некуда.

— Ничего, — утешил я, — я уже насмотрелся, — подразумевая не только окрестности Терсо.

Глава двадцать восьмая

А теперь о том, почему я, бывая в Терсо, всегда буду останавливаться в отеле «Пентленд». Накануне вечером я попросил любезную портье разбудить меня звонком в 5 часов утра, чтобы я успел на первый поезд к югу. А она спросила — лучше сядьте, если вы стоите — она спросила:

— Вам подать горячий завтрак?

Я решил, что она малость не в себе, и повторил:

— Я имел в виду пять часов утра. Я ухожу полшестого, понимаете? В половине шестого. Утра.

— Да, дорогой. Вам подать горячий завтрак?

— В пять утра?

— Он включен в плату за номер.

И черт меня побери, если это изумительное маленькое заведение не обеспечило мне целую тарелку горячей еды и горячий кофейник в предрассветный час, в четверть шестого на следующее утро.

Я покинул отель счастливым и немного располневшим, добрался в темноте до станции, и тут меня поджидал второй сюрприз этого утра. Платформа была полна женщин, бодро наполнявших морозный темный воздух облачками пара от дыхания и веселыми горским голосами и терпеливо дожидавшихся, пока проводник докурит сигарету и откроет двери вагона.

Я спросил у одной леди, что происходит, и она объяснила, что все собрались в Инвернесс за покупками. Они ездят туда каждую субботу. Они проведут в поезде чуть не четыре часа, затоварятся панталонами из «Маркс и Спенсер», пластиковой блевотиной и прочими благами Инвернесса, отсутствующими в Терсо — довольно многочисленными, — потом на шестичасовом поезде вернутся домой и лягут спать.

Так мы и ехали сквозь туманное раннее утро — целая толпа, уютно набитая в двухвагонный состав, в настроении радостного предвкушения. В Инвернессе была конечная станция, и все мы выгрузились: леди — чтобы отправиться по магазинам, а я — чтобы пересесть на 10:35 на Глазго. Глядя им вслед, я с удивлением почувствовал, что во мне шевельнулась зависть. Как это необычно — подняться до рассвета, ехать за покупками в какой-то Инвернесс, вернуться домой в одиннадцатом часу вечера! Притом я едва ли видел когда-нибудь более счастливую толпу покупателей.

В маленьком поезде на Глазго было почти пусто, а за окном мелькали роскошные пейзажи. Мы проезжали Эвимор, Питлохри, Перт и Глениглс — маленькие станции, теперь, увы, закрытые. И наконец, спустя восемь часов с утреннего подъема, оказались в Глазго. Странно было после столь долгого пути выйти с вокзала Куин-стрит и обнаружить, что ты все еще в Шотландии.

Хорошо хоть, это не оказалось потрясением для организма. Помнится, в 1973 году, впервые попав в Глазго и выйдя с того же вокзала, я был до глубины души поражен удушающей темнотой и черной копотью города. Никогда я не бывал в столь душном и чумазом месте. Все в нем выглядело черным и безрадостным. Даже местный выговор, казалось, порожден шлаком и песком. Собор Святого Мунго был так темен, что уже с другой стороны улицы представлялся плоским силуэтом, вырезанным из бумаги. И туристов здесь не было — вообще. Пусть Глазго — крупнейший город Шотландии, но мой путеводитель по Европе о нем даже не упоминал.

С той поры, конечно, Глазго пережил блистательное и великолепное преображение. Десятки старых зданий в центре отчистили пескоструйными машинами и любовно отполировали, так что их гранитные стены блестят, как новенькие, а в восьмидесятых годах — годы подъема и процветания — возвели множество новых. Только за предпоследнее десятилетие построено на миллиард фунтов новых офисов. Город приобрел один из лучших музеев мира — коллекцию Баррела и один из лучших образцов городской реновации — торговый центр на Принсез-сквер. Мир начал осторожно заглядывать в Глазго и вдруг с восторгом открыл, что в городе на каждом шагу отличные музеи, оживленные пабы, оркестры мирового класса и не меньше семидесяти парков — больше, чем в любом европейском городе той же величины. В 1990 году Глазго получил звание европейской столицы культуры, и никто над этим не смеялся. Никогда репутация города не испытывала столь драматичной и внезапной трансформации — и ни один город, на мой взгляд, не заслуживал этого так явно.

Среди множества сокровищ Глазго ни одно для меня не сияет ярче коллекции Баррела. Зарегистрировавшись в отеле, я сразу поехал туда — на такси, потому что это довольно далеко.

— Ивдака пибыли? — спросил меня водитель, пока машина неслась к Поллок-парку через Клайдбэнк и Обан.

— Прошу прощения? — переспросил я, поскольку не понимаю по-глазгиански.

— Смеефся, фто ли?

Вот чего я терпеть не могу — когда житель Глазго со мной заговаривает.

— Прошу прощения, — повторил я и поспешил оправдаться: —Я очень плохо слышу.

— А, издавека, внафит, — произнес он, что означало, как я понял: «Тогда я тебя повезу самым дальним путем и всю дорогу буду посматривать грозным взглядом, чтобы ты гадал, не высадят ли тебя у заброшенного склада, где поджидают мои дружки, чтобы тебя отколошматить и отобрать денежки»; однако больше он ничего не добавил и без происшествий доставил меня к коллекции Баррела.

Как мне нравится коллекция Баррела! Названа она в честь сэра Уильяма Баррела, шотландского судовладельца, который в 1944 году подарил городу свою коллекцию на условии, что ее разместят в загородном окружении в пределах города. Он опасался — и вполне обоснованно, — что загрязненный воздух повредит произведениям искусства. Не зная, что делать с этим свалившимся с неба богатством, городской совет, как ни удивительно, не сделал ничего. Следующие тридцать девять лет выдающиеся шедевры лежали в ящиках на складах, практически забытые. Наконец, на исходе семидесятых, проведя четыре декады в смятении, город нанял талантливого архитектора Барри Гассона, спроектировавшего изящное и неброское здание с полными воздуха залами; его поставили на фоне лесистого склона и изобретательно использовали архитектурные элементы коллекции — средневековые двери, карнизы и тому подобное — в самом строении. Оно открылось в 1983 году и получило широкое признание.

Баррел был не особенно богат, но, боже мой, как он умел выбирать! В галерее всего 800 экспонатов, зато они собраны со всего света: из Месопотамии, Египта, Греции, Рима — и почти все (за исключением нескольких фарфоровых статуэток девушек-цветочниц, купленных, должно быть, в горячке) потрясают. Я провел долгий счастливый день, странствуя из зала в зал, представляя, как нередко делаю в таких случаях, будто мне предложили принять любой предмет на выбор в дар от шотландского народа за мое персональное обаяние. В конце концов, после мучительных колебаний, я остановил свой выбор на сицилийской головке Персефоны пятого века до нашей эры. Она не только выглядела безупречной, сделанной будто вчера, но и отлично смотрелась бы у меня на телевизоре. И к вечеру я вышел из музея в зеленый Поллок-парк совершенно счастливым.

День выдался довольно теплым, и я решил пройти обратно пешком, хотя у меня не было с собой карты и имелось лишь самое смутное представление, в какой стороне лежит далекий центр Глазго. Не знаю уж, то ли Глазго — изумительный город для пеших прогулок, то ли мне просто везло, но ни одна прогулка по Глазго не обходилась для меня без памятных сюрпризов — заманчивой зелени Келвингрув-парка, Ботанического сада или знаменитого кладбища «Некрополь» с его рядами нарядных могил. Так вышло и теперь. Я с надеждой зашагал по широкой улице под названием Сент-Эндрю-драйв, которая вывела меня в красивый квартал почтенных домов с милым парком и маленьким озерцом. Дальше я миновал частную школу на Скотланд-стрит — удивительное здание с просторными лестницами, работы, насколько я понимаю, Макинтоша — и вскоре оказался в менее почтенном, но не менее интересном районе, который я, по зрелом размышлении, признал за Горбалс. А потом я заблудился.

Время от времени я видел вдали Клайд, но никак не мог сообразить, как к нему выйти и, главное, как его перейти. Я блуждал по неразличимым переулкам и вскоре очутился в одном из тех мертвых кварталов, что состоят из глухих стен складов и гаражных дверей с надписью: «Не парковаться — гараж постоянно используется». Я сворачивал туда и сюда, и каждый поворот уводил меня все дальше от человечества, пока наконец не вывернул в короткий проулок с пабом на углу. Мечтая выпить и присесть, я забрел внутрь. Заведение оказалось темным и потрепанным, и сидели там всего двое посетителей, преступного вида личности, примостившиеся бок о бок у стойки и молча выпивавшие. За стойкой не было никого. Я занял позицию на дальнем конце стойки и немножко подождал, но никто не появился. Я побарабанил пальцами по стойке, надул щеки и пошевелил губами, как это делают все ожидающие (как вы думаете, зачем мы это проделываем? Ведь это не отнесешь даже к разряду дурного вкуса развлечений для самого себя, вроде срывания мозолей или чистки ногтей ногтем большого пальца). Я почистил ногти ногтем большого пальца и снова надул щеки, но никто так и не вышел. Тут я заметил, что один из выпивох разглядывает меня.

— Слыф, чо грю? — спросил он.

— Простите? — откликнулся я.

— Так и до утва пвовдофь. — Он мотнул головой в сторону подсобки.

— О… а… — произнес я, понимающе кивнув.

Теперь уже оба смотрели на меня.

— Ху и пу ефть? — обратился ко мне первый.

— Простите?

— Ху и пу — ефть? — повторил он.

Я заметил, что он основательно пьян.

Я виновато улыбнулся и пояснил, что прибыл из той части света, где говорят по-английски.

— Не понимаефь? В мае довдефся, — продолжал тот.

— Посеефь вефной, поефь летом, — вставил его приятель и добавил: — Лофкой.

— О… а… — Я снова задумчиво кинул и слегка оттопырил губу, словно теперь-то мне все стало ясно.

Тут, к некоторому моему облегчению, появился бармен, с несчастным видом вытиравший руки полотенцем.

— Хвенова файка нафреначила, — бросил он той парочке и устало повернулся ко мне: — До утва фсе…

Я не понял, вопрос это или утверждение.

— Пинту «Теннета», пожалуйста, — с надеждой попросил я.

Он нетерпеливо хмыкнул, не получив ответа на свой вопрос.

— Кво? Тмго или свго?

— Прошу прощения?

— Ефть ху и пу, — вставил первый посетитель, решив взять на себя роль переводчика.

Я посидел минуту, разинув рот, пытась сообразить, что он хочет сказать и какой черт потянул меня заходить в паб в таком районе, после чего тихо произнес:

— Мне, думаю, просто кружку «Теннета».

Бармен тяжело вздохнул и налил мне кружку. Через минуту я понял: они пытались объяснить мне, что это самый паршивый в мире паб и не стоит просить здесь пива, потому что подадут тебе кружку обмылков, накапавших из сопящего булькающего крана, и что лучше мне уносить ноги, покуда я еще жив. Я отпил два глотка этого любопытного состава и, притворившись, что выхожу в туалет, выскользнул в боковую дверь.

Таким образом, я снова оказался на окраинной улочке на южном берегу Клайда и продолжил поиск дороги в жилые края. Трудно даже вообразить, на что был похож Горбалс, пока район не начали прореживать и заманивать дерзких молодых представителей среднего класса переехать в модные новые многоквартирные дома, его окружившие. После войны Глазго пошел на весьма необычный шаг: город выстроил в пригородах целые районы высотных домов и переселил в них десятки тысяч людей из трущобных районов вроде Горбалс, но забыл обеспечить инфраструктуру. Только в Истерхаус переехали сорок тысяч человек — и обнаружили отменные новые квартиры с водопроводом и канализацией, но вокруг — ни кино, ни магазинов, ни банков, ни школ, ни работы, ни клиник, ни врачей. И каждый раз, когда им требовалась выпивка, или работа, или медицинская помощь, они вынуждены были забираться в автобус и возвращаться на несколько миль обратно город. Вследствие чего — и других осложнений вроде постоянно ломавшихся лифтов (и почему это, между прочим, у одной только Британии из всех стран такие сложности с подвижными удобствами вроде лифтов и эскалаторов? Правда, я думаю, не мешало бы оторвать кое-кому головы) — они из вредности превратили новые кварталы в новые трущобы.

В результате в Глазго самые большие проблемы с жильем во всем цивилизованном мире. Городской совет Глазго — самый крупный землевладелец в Европе. Ему принадлежат 160 000 отдельных и многоквартирных домов — это половина жилого фонда города. По собственной оценке муниципалитета, он нуждается примерно в 3 миллиардах фунтов, чтобы привести их в пристойное состояние. Не выстроить новые дома, а просто сделать старые пригодными для обитания. На данный момент на жилье выделяется 100 миллионов в год.

Я наконец нашел способ переправиться за реку и вернуться в сияющий центр. Я полюбовался на Джордж-сквер — красивейшую площадь в Британии, на мой взгляд, — потом поднялся к Саучихолл-стрит, где припомнил свой любимый анекдот про Глазго (и, кстати, единственный, какой я знаю). Он не так уж хорош, но мне нравится. Полицейский поймал воришку на углу Саучихолл-стрит и Далхаузи и за шиворот тащит его на сотню ярдов к Роз-стрит, чтобы оформить арест.

— Это ефе зафем? — вопит преступник.

— Затем, что я знаю, как пишется «Роз-стрит», плут ты этакий! — отвечает полисмен.

Таков Глазго. При всем его новообретенном процветании и глянце где-то рядом всегда мерещатся суровость и угроза, которые меня только будоражат. Блуждая вечером по его улочкам, как я в тот раз, никогда не знаешь, натолкнешься ли на компанию франтов в вечерних костюмах или на банду скучающих юнцов, которые скуки ради вздумают наброситься на тебя и вырезать у тебя на лбу свои инициалы. Это придает городу особый колорит.

Глава двадцать девятая

Я провел еще один день, гуляя по Глазго — не столько потому, что мне не хотелось уезжать, сколько потому, что было воскресенье, и поездом было не уехать дальше Карлайла. (Рейсы Сетлл-Карлайл зимой по воскресеньям отменены, потому что на них нет спроса. То, что спроса может не быть, потому что нет рейсов, видимо, не приходит в голову служащим Британских железных дорог.) А потому я блуждал по зимним улицам, почтительно осматривал музеи, ботанический сад и «Некрополь», хотя на самом деле мне уже хотелось только домой: думается, объяснимое чувство, учитывая, как я соскучился по семье и собственной постели, а кроме того, гуляя вокруг дома, не приходится на каждом шагу смотреть под ноги из опасения наступить в собачье дерьмо или лужицу блевотины.

И вот на следующее утро я, с кружащейся от восторга головой, сел на карлайлский поезд 8:10 на центральном вокзале Глазго, а потом, выпив чашку кофе в вокзальном буфете, пересел на 11:40 до Сетлла.

Линия Сетлл-Карлайл широко прославлена своей безвестностью. Ее уже много лет собираются закрыть на том основании, что она не окупается — самый безумный и нелепый из возможных аргументов.

Мы так часто сталкивались с этим ходом рассуждений, по самым разным поводам, что они стали казаться разумными, но если задуматься хоть на долю секунды, становится ясно, что самое важное и ценное никогда не окупается. Если руководствоваться этой абсурдной логикой, придется избавиться от светофоров, запасных путей, школ, канализации, национальных парков, музеев, университетов, стариков и многого другого. Почему же нечто столь полезное, как железнодорожная ветка, которая мешает окружающим гораздо меньше, чем старики, и гораздо менее сварлива и болтлива, должна хоть в малейшей мере доказывать свою экономическую ценность, чтобы заслужить право на существование? От такого хода мыслей следует немедленно отказаться.

При всем вышесказанном не могу отрицать, что в линии Сетлл-Карлайл всегда было что-то от чудачества. В 1870 году, когда главный управляющий железных дорог центральных графств Джеймс Олпорт вбил себе в голову замысел построить большую ветку на север, уже действовали линии по западному и восточному побережью, так что он решил встроить ветку между ними, ведущую более или менее из ниоткуда в никуда. Все обошлось в 3,5 миллиона фунтов; теперь звучит не так уж страшно, но переводится на нынешние цены в виде фантастической суммы: что-то около 487 триллионов фунтов. Так или иначе, сумма была достаточно велика, чтобы убедить всех, кто сколько-нибудь разбирался в железных дорогах, что Олпорт совершенно выжил из ума — да так оно и было.

Ведь эта ветка проходит по безумно безжизненным и неприступным гребням Пеннинских гор. Инженеры Олпорта шли на всевозможные ухищрения, чтобы преодолеть их — в том числе построили двадцать виадуков и двенадцать тоннелей. Ведь это, понимаете ли, была не какая-нибудь случайная узкоколейка: для девятнадцатого века это было все равно что современный сверхскоростной экспресс. Ветка позволяла пассажирам пролетать над йоркширскими долинами — если бы им того захотелось, но желающих находилось маловато.

Так что это с самого начала были выброшенные деньги. Ну и что? Это чудесная линия, уникальная во всех отношениях, и я намеревался насладиться каждой минутой путешествия, продолжающегося ровно 1 час 40 минут и семьдесят одну с четвертью милю. Даже те, кто живут неподалеку от Сетлла, редко находят предлог воспользоваться этой веткой, а потому я сидел, прижавшись носом к стеклу, и с нетерпением дожидался появления знаменитого Блимурского тоннеля, протянувшегося почти на 2300 ярдов; а потом станции Дент, самой высокогорной в стране, и великолепного Рибблхедского виадука в четверть мили длиной, с двадцатью четырьмя изящными арками, — а в промежутках наслаждался видами не столь зрелищными и неподражаемыми, но для меня подобными песне сирен.

Наверно, у каждого где-то есть кусочек земли, невыразимо притягательный для него одного. Для меня таковы йоркширские долины. Объяснить этого я не способен, потому что более картинные ландшафты легко найти где угодно, даже в Британии. Одно могу сказать: долины пленили меня с первого взгляда и с тех пор не отпускали. Отчасти, думается, дело в восхитительном контрасте между безлесыми возвышенностями, откуда открываются бескрайние виды, и сравнительно пышными низинами с их сбившимися в кучу деревеньками и зелеными фермами. Проезжая по Йоркширу, видишь непрерывную, гипнотизирующую смену двух зон. Эту красоту не выразишь словами. А отчасти дело в уютном ощущении отдельных мирков, создающемся в каждой долине между смыкающимися холмами, — ощущении, что остальной мир далек и, в сущности, не нужен: чувство, которое привыкаешь ценить, когда поселишься здесь.

Каждая долина — собственный, совершенно отдельный мирок. Вспоминается один солнечный денек, когда мы были еще новичками в своей долине. У наших ворот тогда с грохотом и скрежетом помятого металла перевернулась машина. Как выяснилось, водитель задел травянистый откос и влетел в полевую изгородь, опрокинувшую автомобиль вверх колесами. Я выскочил из дома и нашел беспомощно повисшую на ремне безопасности местную жительницу, которая, истекая кровью из разбитой головы, бормотала что-то о том, как она спешит к дантисту и как это некстати. Пока я приплясывал вокруг, ахая и охая, подъехали два фермера на «лэндровере». Они вылезли из машины, бережно извлекли раненую и усадили ее на камень. Потом перевернули машину и отодвинули ее с дороги. Один увел леди к своей жене, чтобы та напоила ее чаем и перевязала голову, второй засыпал опилками лужу масла, минуту регулировал движение, пока дорога не расчистилась, потом подмигнул мне, сел в «лэндровер» и укатил. Все заняло меньше пяти минут и не потребовало вмешательства полиции, скорой помощи и даже врача. Примерно через час кто-то подъехал на тракторе, отбуксировал пострадавшую машину, и все стало так, будто ничего и не случилось.

У них в долинах свои обычаи, знаете ли. Прежде всего, знакомые заходят прямо к вам в дом. Иной раз они стучатся и окликают: «Привет!», прежде чем заглянуть, но чаще и того не делают. Необычно переживание: когда стоишь у собственной кухонной мойки, ведешь оживленный разговор сам с собой и роскошно, оттопырив зад, пускаешь газы, а потом, обернувшись, находишь на кухонном столе только что доставленную почту. И не знаю, сколько раз мне приходилось дезабилье нырять в кладовку и затаиваться при звуке чьих-то шагов в доме. Пришедший окликал: «Эй, привет, есть кто дома?», несколько минут шарил на кухне, читая записки на холодильнике и рассматривая на просвет почту, а потом, подойдя к дверям кладовки, негромко говорил: «Я только возьму полдюжины яиц, ладно, Билл?»

Когда мы объявляли друзьям и коллегам в Лондоне, что собираемся переехать в йоркширскую деревню, чуть ли не каждый из них кисло тянул:

— В Йоркшир? Да, йоркширцы, они… Да, очень… интересно. — Или что-нибудь в том же роде.

Я никогда не понимал, откуда у йоркширцев эта ужасная репутация злобных скупердяев. Я всегда находил их очень достойными и радушными людьми, к тому же как нельзя более полезными, если вам хочется услышать все о своих недостатках. Правда, они не окунают вас в море любви, и к этому не сразу привыкаешь, если прибыл из более общительной части света, то есть откуда-нибудь еще. На американском Среднем Западе, откуда я родом, новосела в маленьком городке или поселке встречают так, будто его приезд — величайший день в местной истории. Все и каждый наносят ему визиты, и всяк приносит пироги. Вы получаете яблочный пирог, вишневый пирог, шоколадный пирог. На Среднем Западе кое-кто переезжает с места на место каждые шесть месяцев, чтобы вволю наесться пирогов.

В Йоркшире вы ничего подобного не дождетесь. Но постепенно, понемногу они находят для вас уголок у себя в душе и теперь, проезжая мимо, награждают вас тем, что я называю «малхэмдэйлским приветствием». Это великий день в жизни каждого приезжего. Чтобы исполнить малхемдэйлское приветствие, представьте на минуту, будто вы крепко сжимаете баранку руля. Теперь немного приподнимите указательный палец, словно его свела легкая судорога. Вот и все. На вид ничего особенного, но говорит о многом, поверьте, и я буду очень скучать по нему.

Затерявшись в размышлениях и воспоминаниях о том и о сем, я очнулся, обнаружив, что мы уже в Сетлле, и жена машет мне с платформы. Путешествие вдруг закончилось. Я растерянно и торопливо выбрался из вагона, подобно человеку, разбуженному среди ночи срочным вызовом. Мне казалось, что это случилось как-то не ко времени. Слишком уж внезапно.

Мы ехали домой по верховой, извилистой, несказанно красивой шестимильной дорожке через Визеринг-Хайтс, над Киркби-Фелл, откуда открывается бескрайний простор красот севера, а оттуда начали спуск в безмятежно величественную чашу Малхэмдэйла, маленького, затерянного мирка, на семь лет ставшего для меня домом. Я попросил жену остановить машину у полевых ворот. Это мой любимый уголок, и я вышел полюбоваться им. Отсюда виден почти весь Малхэмдэйл: уютная долина под крутыми суровыми холмами, с прямыми, как стрела, стенами из дикого камня, карабкающимися на неприступные склоны, с теснящимися друг к другу домиками, с дивно крохотным, двухкомнатным зданием школы, со старой церковью под тополями, с покосившимися надгробиями кладбища, с крышей моего излюбленного паба; и посреди всего под деревьями — наш старый каменный дом, старше годами, чем моя родная страна.

Все это было так мирно и дивно, что я готов был заплакать, а ведь это лишь малая часть этого волшебного маленького острова. Внезапно, в один миг, я понял, за что люблю Британию — за все, что в ней есть. Я люблю в ней все, хорошее и плохое: «Мармайт», сельские праздники, проселочные дороги, людей, повторяющих: «Не стоит ворчать» и «Я ужасно извиняюсь, но…», людей, извиняющихся передо мной, когда я невзначай толкаю их локтем, молоко в бутылках, бобы на поджаренном хлебе, сенокос в июне, шипы и колючки, волноломы на взморье, планы Картографического управления, сдобные лепешки, бутылки с горячей водой, без которых не обойтись в промозглое воскресное утро, — все до последней мелочи.

Что за удивительная страна! Совершенно сумасшедшая, конечно, но восхитительная во всем. В какой еще стране найдешь такие названия, как Тути-Би (Загульный взгорок) или Фарли-Уоллоп (Фарлийская взбучка), и игры вроде крикета, которые длятся по три дня и все никак не могут начаться? Где еще, не моргнув глазом, заставят своих судей носить на голове мочалки, посадят своего лорда-канцлера на предмет, называемый «Мешок шерсти», или станут гордиться героем-моряком, пожелавшим перед смертью поцеловать парня по имени Гарди («Пожалуйста, Гарди, в губы, и немножко языком»)?[39]

Какая еще нация в мире подарила нам Уильяма Шекспира, ветчинный пирог, Кристофера Рена, великий Виндзорский парк, открытый университет, программу «Ответы садоводам» и диетические шоколадные бисквиты? Разумеется, другой такой нет.

Как легко мы об этом забываем! Какой загадочной покажется Британия историку, который станет когда-нибудь изучать вторую половину двадцатого века! Вот страна, сражавшаяся и победившая в благородной войне, великая империя, распущенная весьма мягким и просвещенным образом, создавшая государство всеобщего благосостояния — и затем до конца века считавшая себя хронической неудачницей. Факт тот, что она и теперь — лучшее место в мире для большей части занятий: посылать письма и ходить пешком, смотреть телевизор, покупать книги, посидеть за выпивкой, посетить музей, обратиться в банк, заблудиться, искать помощи или стоять на холме и любоваться видом.

Все это снизошло на меня в один затянувшийся миг. Я уже говорил и повторю снова: мне здесь нравится… Так нравится, что слов нет. И тогда я отошел от ворот и вернулся к машине — и уже не сомневался, что обязательно сюда вернусь.

Благодарности

Я глубоко обязан следующим людям, беззаветно помогавшим мне в подготовке этой книги: Питеру и Джоан Блэклок, Пэм и Аллену Кингслэнду, Джону и Ники Прайс, Дэвиду Куку и Алану Хьюму. Всем им — огромное спасибо.