Наутро я вышел из своего пансиона в мир, лишившийся цветов. Над головой низко нависало тяжелое небо, а от набережной безжизненно протянулось огромное серое море. Я сделал всего несколько шагов, когда дождевые капли принялись морщить воду. Когда я добрался до вокзала, лило уже вовсю. Вокзал Лландидно по воскресеньем закрыт — лучше не задерживаться на сложной мысли, что самый большой курорт в Уэльсе по воскресеньям лишен железнодорожного сообщения, не то вам грозит депрессия, — зато автобус на Блэно-Ввестиниог отходил от станции в 11 часов. На автобусной остановке не нашлось ни скамьи, ни навеса, и укрыться от дождя было негде. Тот, кто в наше время много передвигается по Британии общественным транспортом, скоро начинает ощущать себя принадлежащим к некому подклассу никому не нужных существ, вроде инвалидов или безработных, о которых каждый в глубине души думает, что лучше бы их не было. Вот и я почувствовал себя таким же — а ведь я богат и здоров и безмерно хорош собой. Каково же быть бедным, или лишиться здоровья, или еще по каким-то причинам оказаться неспособным принять участие в отчаянной гонке всей нации к солнечным склонам горы Жадность?

Ничего подобного не обнаружилось, ни души, но и контролерши, с мятыми обрывками билетов в кулаке, она тоже не увидела.

«Старая карга смотрит фильм!» – догадалась Лена.

Мне очень заметно, насколько все изменилось за последние двадцать лет. Когда-то жизнь в Британии несла в себе несказанное благородство. Самим своим существованием, тем, что ходит на работу и платит налоги, временами ездит на автобусе и вообще ведет себя прилично, всякий, сколь бы непримечателен он ни был сам по себе, чувствовал, что вносит свой малый вклад в великое предприятие — доброжелательное и благонамеренное общество со здоровой заботой о каждом, достойной системой общественного транспорта, умным телевидением, распространявшейся на всех системой соцобеспечения и прочим. Не знаю, как вы, а я всегда гордился принадлежностью к этому, тем более что и делать ничего, в сущности, не приходилось — ни проливать кровь, ни покупать бумаги государственного займа, ничего из ряда вон выходящего, — вы все равно являлись крошечной, но полезной частицей общества. А ныне, что бы вы ни предпринимали, все равно останетесь виноватым. Отправляетесь на загородную прогулку — вам напоминают, что вы загрязняете национальные парки и увеличиваете эрозию хрупких холмов, протаптывая пешеходные тропы. Попробуйте проехаться в спальном вагоне до Форт-Уильяма, или поездом по линии Сетлл-Карлайл, или автобусом от Лландидно до Блэно в воскресный день, и вы начнете застенчиво ерзать, сознавая, что все эти виды транспорта постоянно требуют огромных субсидий. Едете ли вы на собственной машине, ищете работу или жилье — вы отнимаете у других ценное пространство и время. А уж если вам нужна медицинская помощь… Ну до какого же эгоизма и бесчувствия может дойти человек? (Мы можем прооперировать ваш вросший ноготь, мистер Смит, но само собой, для этого придется отключить какой-либо из приборов жизнеобеспечения, поддерживающих жизнь ребенка.)

Хотя совсем не имела оснований считать контролершу старой, и уж тем более – каргой.

Однако если та смотрит фильм, то сидит поблизости от входа в зал на стуле или на ближайшем кресле.

Мне страшно подумать, во что обошлась компании «Транспорт Гвинедда» доставка меня в Блэно-Ввестиног в то мокрое воскресное утро — ведь я был единственным пассажиром, не считая юной леди, присоединившейся к нам в Бетос-и-Коэд и покинувшей нас вскоре после того в местечке с любопытным названием Понт-и-Пант. Я затеял эту поездку в надежде посмотреть Сноудонию, но дождь так заливал автобусные стекла, что мне ничего не было видно — только тусклая ржавая жесткая трава и на ней кое-где очень грустные овцы. Дождь барабанил по стеклам, словно в них швыряли камнями, автобус опасно кренился под порывами ветра, и все вместе напоминало шторм на море. Автобус упрямо скрежетал по извилистым горным дорогам, дворники на лобовом стекле выбивались из сил, мы в туче взобрались на плато и начали неудержимый опасный спуск к Блэно-Ввестиниог по бесчисленным грудам блестящих от дождя обломков сланца. Когда-то здесь был центр сланцедобывающей промышленности Уэльса, и отходы покрывали каждый дюйм земли, придавая ландшафту жуткий неземной вид, подобного какому я не встречал нигде в Британии. В эпицентре этого неземного пейзажа стояла деревушка Блэно, сама похожая на груду сланца, хотя, может быть, виной тому непроглядный ливень.

Однако масса несоответствий, типа отсутствия афиши снаружи, да и вообще… Ощущение нетипичности ситуации толкнуло ее вперед.

Автобус высадил меня в центре поселка, у станции знаменитой железнодорожной ветки. Теперь она перешла в частную собственность, заправляла ею кучка энтузиастов, и я рассчитывал доехать по ней через горы в Портмандог. Вход на платформу был открыт, а вот двери зала ожидания, туалетов и билетных касс оказались крепко заперты. Я взглянул на зимнее расписание, висевшее на стене, и с отчаянием увидел, что у меня из-под носа — буквально из-под носа — ушел поезд. В недоумении я вытащил из кармана потрепанное автобусное расписание и с еще большим отчаянием обнаружил, что автобус действительно должен был прийти так, чтобы опоздать к единственному дневному поезду из Блэно. Водя пальцем по расписанию поездов, я вычислил, что следующего поезда ждать четыре часа. Следующий автобус опаздывал к нему на несколько минут. Как это могло получиться, и главное, как мне убить четыре часа в этом забытом богом, промоченном ливнем местечке? Оставаться на платформе невозможно. Было холодно, и косой дождь заливал даже самые укромные уголки под навесом.

Она заглянула в зрительный зал.

Бормоча себе под нос недобрые слова о «Транспорте Гвиннеда» и железнодорожной компании «Блэно-Ввестиниог», о британском климате и собственной сумасшедшей дури, я отправился в городок. Это Уэльс, и воскресенье — все закрыто и на улочках ни малейших признаков жизни. Не увидел я и ничего похожего на отель или пансион. Мне пришло в голову, что в такую погоду поезда могут вовсе отменить, и тогда я по-настоящему влип. Я промок насквозь, замерз и очень, очень приуныл. На дальнем конце поселка нашелся ресторанчик под названием «Миваннви», и — чудо! — он работал. Я бросился в манящее тепло, отлепил от себя мокрую куртку и свитер и устроился сушить закурчавившиеся вдруг волосы у радиатора. Я был единственным клиентом. Я заказал кофе и немножко чего-нибудь поесть и упивался теплом и сухостью. Под потолком напевал веселенькую песенку Нат Кинг Коул. Я смотрел, как хлещут по улице струи дождя, и уговаривал себя, что когда-нибудь этот день станет далеким прошлым.

И сразу – глазами на экран.

Если тот день в Блэно чему и научил меня, так это тому, что чашку кофе и сырный омлет не растянешь на четыре часа. Я старался есть как можно медленнее и заказал вторую чашку кофе, но, как ни деликатно я откусывал и прихлебывал, через час стало ясно, что надо либо уходить, либо платить ренту, и я неохотно собрал вещи. У кассы я объяснил добродушной паре хозяев, в какое положение попал, и оба сочувственно повздыхали, как делают добрые люди, столкнувшись с чужими неприятностями.

По экрану двигались яркие цветные кадры, завораживающие в своем цвете и величественной медлительности. Мужчины в костюмах девятнадцатого или же начала двадцатого века перемещались по улицам какого-то старого европейского города в каком-то немного замедленном ритме.

— Он мог бы сходить в карьер, где добывали сланец, — предложила жена, обращаясь к мужу.

Так же неторопливо, словно текли, двигались конные экипажи с огромными колесами и черная тень, видимо от низкого облака, проплыла поперек улицы, стекая по фасадам с одной стороны и взбираясь по противоположной.

— Да, можно сходить в карьер, — согласился муж и обернулся ко мне. — Вы можете сходить в карьер, — сказал он, словно я мог не слышать предыдущего обмена мнениями.

Яркость цвета поражала, но не было ни музыки, ни шумов. Однако фильм не мог быть немым. Это казалось очевидным.

— Да, а что там? — сказал я, стараясь скрыть сомнение в голосе.

— Старые копи. Там проводят экскурсии.

– Сапожник! – рявкнула Лена во весь свой недетский уже голос. – Звук давай!

— Очень интересные, — вставила жена.

И словно спугнула фильм.

— Да, очень интересные, — согласился муж. — Правда, идти далековато.

Луч погас.

Стало темно, как в гробнице.

— И в воскресенье может оказаться закрыто, — сказала жена. — Теперь не сезон, — пояснила она.

Лена отчаянно свистнула. Это был один из немногих ее талантов, которым искренне восхищались мальчишки.

— Конечно, вы могли бы взять такси, если не хочется идти пешком в такую погоду, — сказал муж.

Но никто из зрителей в зале не издал ни звука. Не скрипнуло ни одно кресло, не грохнуло ни одно откидное сиденье.

Я уставился на него. Такси? Он сказал «такси»?! В такое чудо и поверить трудно.

А они вообще-то были – зрители?

— В Блэно есть такси?

– Ешки-матрешки, – прошипела Лена и, выставив вперед руки с растопыренными пальцами, пошла через темное фойе на просвет двери.

— Ну да, — отозвался муж с таким видом, словно ими-то Блэно и славен. — Хотите, я вызову такси отвезти вас к карьеру?

На улице тоже было темно, но не так, как в гробнице.

— Ну… — замялся я, подбирая слова.

– Дурдом, – качая головой, говорила Лена.

Эти люди были так добры, и мне не хотелось проявлять неблагодарность, но, с другой стороны, экскурсия по сланцевым копям под дождем в мокрой одежде казалась мне не более привлекательной, чем визит к проктологу. — А как вы думаете, такси не могло бы отвезти меня в Портмандог?

Я не представлял, насколько это далеко, и не смел надеяться.

— Конечно, — сказал хозяин.

Он вызвал мне такси, и не успел я оглянуться, как хозяева уже провожали меня самыми добрыми пожеланиями, и я садился в машину, чувствуя себя жертвой кораблекрушения, спасенной случайным кораблем. Передать не могу, с каким восторгом я смотрел на скрывающийся позади Блэно.

Таксистом оказался дружелюбный молодой человек, и за двадцатиминутную поездку до Портмандога он снабдил меня важными экономическими и социологическими сведениями относительно полуострова Двивор. Больше всего меня потрясло известие, что по воскресеньям на полуострове царит сухой закон. От Портмандога до Абердарона вы даже ради спасения жизни не получите и глотка спиртного. Я и не знал, что в Британии еще сохранились такие островки незыблемой нравственности, но был столь рад вырваться из Блэно, что мне было все равно. Портмандог, под беспощадным ливнем прижавшийся к морю, оказался серым и незапоминающимся местечком, полным мокрого булыжника и темного камня. Невзирая на дождь, я тщательно перебрал немногочисленные местные отели — после ночевки в безрадостном пансионе я чувствовал, что заслужил немного комфорта и роскоши. Я выбрал гостиницу «Королевский спортсмен». Мне достался удобный и чистый, хотя и ничем не выдающийся номер, а большего и не требовалось. Я заварил себе кофе, переоделся, пока закипал чайник, в сухую одежду и уселся на краю кровати с чашкой и сдобным печеньем. По телевизору шла мыльная опера «Побол и Ком», доставившая мне большое удовольствие. Разумеется, я ни слова не понимал, но с уверенностью скажу, что игра актеров и сама постановка были лучше, чем в любом сериале, выпущенном, скажем, в Швеции или Норвегии — или в Австралии, если на то пошло. По крайней мере, когда кто-нибудь хлопал дверью, стены не качались. Было очень любопытно смотреть на людей, существующих в узнаваемо английском мире — они пили чай и носили кардиганы из «Маркс и Спенсер», но говорили по-марсиански. Я с интересом отметил, что порой они вставляли английские слова: «Ух ты!», «Ну, тогда…» и «О\'кей», видимо, непереводимые на валлийский, — а в особо запомнившемся мне месте один из персонажей произнес фразу, звучавшую как «Вулх илх ааргх ибси ком паршивый уикенд, понимаешь ли!» — я был в восторге. Как мило со стороны валлийцев не иметь собственного названия для незаконного безделья между пятницей и понедельником!

Ко времени, когда я допил свой кофе и вернулся на улицу, дождь временно унялся, но улицы были залиты огромными лужами: стоки не справлялись с таким объемом воды. Поправьте меня, если я не прав, но если какой нации и пора бы уже освоить искусство дренажа, так это британской. Так или иначе, автомобили дерзко подражали глиссерам, преодолевая эти временные озера, и заливали брызгами соседние дома и магазины. Памятуя о своем столкновении с лужами в Уэстоне и о том, что в этом городке по воскресеньям воистину нечего делать, я пробирался по Хай-стрит с особой осторожностью.

Я сунул нос в туристский информационный центр, где обзавелся брошюркой, сообщавшей, что Портмандог построен в начале девятнадцатого века для вывоза сланца из Блэно неким Александром Мэддоксом и что к концу того же века тысяча кораблей в год перевозили из этого порта 116 000 тонн валлийского камня. Ныне причалы, как и следовало ожидать, приспособлены для проживания яппи — булыжные мостовые и модные квартирки. Я из вежливости осмотрел их и переулком по задворкам гавани прошел в район маленькой верфи и других морских предприятий, вверх по одному склону застроенного домами холма и вниз по другому. За холмом стояла тихая деревушка Борт-и-Гест с кирпичными виллами по берегу подковообразной бухты с роскошным видом через Трает-Бах на мыс Харлех и бухту Тремадок за ним. Борт-и-Гест сохранил очаровательный дух старины. Посреди деревни, с видом на залив, стояла почтовая контора, а рядом с ней висел синий полотняный навес, на свисающей части которого виднелись надписи «Сласти» и «Мороженое», а рядом находилось заведение под названием «Кафе с видом на море». Все это местечко словно явилось со страниц «Приключений на острове». Я был очарован с первого взгляда.

Вот и всё приключение.

Странно, но, если подумать, ничего особенного. Может быть, кто-то проверял кинопроектор. Ведь был же в аварийном клубе этот немудреный агрегат? Наверное, был. И его решили забрать и отдать какому-нибудь кинотеатру.

А отсутствие звука и противоестественная яркость цветов – оттого, что он был расстроен.



До шоссе она добралась без проблем, и они тут же начались.

– Во, дурдом! – громко сказала Лена, чтобы ободрить себя, услышав звук собственного голоса.

Однако звук этот мало кого мог ободрить.

Голос предательски дрожал от холода и обиды на всё-всё-всё.

– Это что же получается? – прочистив охрипшее горло, заговорила Лена. – Это какая-то ерунда получается! Ну не может же быть и вправду такого, чтобы всё гикнулось разом? Или может? Наверное, авария какая-то случилась…

Эта мысль ей очень понравилась. То есть ничего хорошего в большой аварии на дороге не было. Но как объяснение это было куда лучше нейтронной бомбы с ядовитыми кукрыниксами. Определенно произошла большая авария, и шоссе перекрыли с двух концов, все машины отправив в объезд! Да! Именно так и случилось.

Лена даже мысленно видела эту аварию, в которой фигурировал автобус «Икарус», большой грузовик и много легковушек.

А толстые и недовольные гаишники в больших перчатках с белыми раструбами и с полосатыми палками ходили вокруг и размахивали руками, словно под действием этих пассов автомобильная свалка могла расползтись, разобраться, и все бы поехали своим ходом, куда им надо.

Но тем не менее вопрос о том, как ей теперь быть, оставался открытым.

Она знала, что приди она сейчас обратно на дачу, так первое, что она увидит, это залитый светом во всех окнах дом… Это – родителей на кухне за столом у окна, покрытым клеенкой с красно-коричневыми клетками и грубо нарисованными корзинками фруктов, и их глаза – растерянные и злые.

И тогда будет либо новый скандал, пуще прежнего, с несправедливыми упреками, что хуже всего на свете, либо угрюмое сопение обиженных ежиков, что угнетает не менее любого скандала.

Но час езды до Москвы, пустая квартира с всплескивающей руками не проснувшейся бабушкой и тяжелый телефонный разговор с предками тоже не грели ее. Всё казалось авантюрой и преступлением.

А домой уже хотелось.

Пустое шоссе было хуже скандала.

Но гордость не давала вернуться.

Пока еще не давала.

Лена уже решила, что достаточно помучила себя и довольно доказала родителям, чтобы уже можно было вернуться.

– Что я клоун, что ли, здесь торчать? – сказала она большой и будто полупрозрачной Луне, похожей на мятую белую сковородку, начищенную до одурения.

Но она еще не решила.

Она просто с обреченностью начала понимать, что придется вернуться. Придется, и всё тут.

И уже мысленно отмеряла обратный путь мимо палисадов и темных остекленных террас к залитому истерическим светом дому у оврага.

И она уже почти направилась прочь от этого дикого шоссе, почти сделала шаг, как появились фары.

«Ближний свет!» – машинально отметила Лена.

Фары действительно были очень неяркими. Как свет фонарика с подсевшими батарейками.

И свет был каким-то неровным.

И несмотря на то, что фары быстро приближались, Лена не слышала звука мотора за шумом ветра.

От этого делалось тревожно и дико.

Словно к ней приближались два огромных глаза. И глаза мерцали, как блуждающие огни на болоте.



На берегу лежала довольно сносная лодка. Именно такая, как он себе представлял. Может быть, чуть тяжелее. Может быть, она была несколько более ветхой, чем ему хотелось. Но это была именно та лодка, которую он напряженно представлял себе вот так лежащей на берегу.

Он так сфокусировался на этой лодке, что не будь ее здесь – прибрежный песок должен был породить ее. Море должно было принести ее и выбросить на берег.

Но как бы то ни было, а лодка, вполне реальная, лежала на берегу.

Он перевернул ее и потащил к воде. Плыть еще нельзя. Впереди широкая полоса водорослей. Им не видно конца, и они вяжут по рукам и нотам. Не хотят отпустить на волю.

Беглец вступил в заросли водной растительности без сомнений и промедления. Водоросли склизкие, колючие, режущие кожу. Это очень неприятно. Даже более неприятно, чем он представлял. Такие, как он, не любят воды. Но идти нужно. Нужно продираться сквозь водоросли, то плыть, то брести.

И он продирался сквозь вонь и гниль, окрашивая воду кровью. Спасение только в лодке, которую он толкал перед собой. Она вовсе не казалась ему лишней обузой.

По травянистой тропинке над морем я прошел к концу мыса. Даже под низкими тучами открывался великолепный вид через залив Гласлин на хребет Сноудон. Дул порывистый ветер, и волны внизу грозно бились о скалы, но хотя бы дождь приустал, и воздух был свежим и сладким, как бывает только у моря. Смеркалось, и я, из опасения присоединиться к волнам у подножия утеса, предпочел вернуться в город. Там я увидел, что и то немногое, что раньше работало, уже закрылось. Только один маячок неярко разгонял смыкающуюся тьму. Поднявшись к источнику света, я с интересом обнаружил, что вижу южную конечную станцию и штаб-квартиру знаменитой железной дороги из Блэно-Ввестиниог.

В ней – его единственная надежда. И он толкал ее к чистой воде. Если бы не лодка, то не стоило бы вообще пускаться в этот трудный путь.

Очень трудно угадывать направление, когда твоя голова торчит из вонючих водорослей из-под бока лодки, которая не хочет двигаться вперед и норовит свернуть куда угодно, только не плыть в том направлении, куда ты ее толкаешь.

Захотелось изучить нервный центр организации, доставившей мне столько сильных и мучительных переживаний, и я вошел внутрь. Хотя подходило уже к шести, все вокзальные книжные киоски были открыты и окружены любопытствующими читателями. Я сунул нос в один из них. Это было исключительное заведение: целые полки книг с заголовками вроде «Железные дороги долины Уинион и залива Мэйвддах» или «Полная энциклопедия сигнальных будок». Здесь были многотомные серии книг с названиями «Поезда в беде», со множеством фотографий столкновений, сошедших с рельсов поездов и иных катастроф — литература, способная, надо полагать, пощекотать нервы железнодорожного фанатика. Для тех, кто ищет более животрепещущих ужасов, имелись десятки фильмов. Я взял наугад диск «Ралли ста паровозов в Ханслете, 1993 год» с крупной этикеткой, сулившей «сто минут жаркого действия». Наклейка под ней гласила: «Внимание: содержит откровенные сцены между тяжелым «Стеррок 0–6–0» и «GWR Хоппер»». Понятно, последнюю я только что выдумал, но меня немало изумило, что люди вокруг просматривали книги и кассеты с той же глубокой безмолвной сосредоточенностью, какую можно увидеть в порномагазинах, и мне вдруг пришло в голову, что увлечение паровозами таит в себе неведомые некоему Брайсону наслаждения.

Но беглец двигался как заведенный, не давая себе передышки не на миг. Когда-то водоросли кончатся. Это непременно должно случиться. Он выйдет на чистую воду и поднимет парус.

Согласно плакату на стене в билетной кассе, железная дорога Блэно-Ввестиниог была основана в 1832 году и является старейшей из действующих в мире. Из того же плаката я узнал, что в железнодорожное общество входят 6000 членов — число, которое, как ни крути, поставило меня в тупик. Хотя последний дневной поезд уже прибыл, в билетной кассе все еще кто-то сидел, и я решил подвергнуть его допросу по поводу несогласованности автобусной и железнодорожной службы в Блэно. Не знаю уж, отчего, ведь я был само очарование, он помрачнел, словно я неодобрительно отозвался о его жене, и раздраженно проговорил:

— Если «Транспорт Гвиннеда» хочет, чтобы люди поспевали на дневной поезд, пусть отправляет автобусы раньше.

Парус наполнится ветром.

— Но с тем же успехом, — настаивал я, — вы могли бы отправлять поезда несколькими минутами позже.

И вот нос лодки вырвался из водорослей. Они сделали последнюю попытку удержать беглеца, но наконец отпустили лодку. Неимоверно длинные узловатые плети отделились от киля и стали с обреченностью погружаться в черную воду.

Он взглянул на меня, словно я высказал безумно дерзкую мысль, и вопросил:

— С какой стати?

Перед лодкой была чистая вода.

Вот видите, в чем беда с этими энтузиастами железных дорог? Они не внемлют доводам разума, вздорны, опасно неуживчивы и многие, как этот, например, отращивают усики, как у Майкла Фиша[33], при виде которых так и хочется растопырить два пальца и ткнуть ему в глаза.

Отчаянным усилием беглец выпутался из водорослей и резкими толчками отодвинул лодку и себя вместе с ней от прибрежного болота.

Более того, благодаря журналистскому расследованию, произведенному мной в книжном киоске, я с уверенностью утверждаю, что их можно серьезно заподозрить в совершении противоестественных актов с паровозными видео. Ради их же собственного блага и для блага общества их следовало бы засадить за колючую проволоку.

Мне пришло в голову тут же на месте произвести гражданский арест: «Именем ее величества королевы задерживаю тебя за преступное невнимание к согласованию расписаний, а также за обладание отвратительными и неприличными усишками!», но великодушие победило, и я отпустил кассира, наградив лишь суровым взглядом да многозначительным сообщением, что прежде в аду настанет холодный денек, чем я еще хоть раз близко подойду к его железной дороге. Думаю, намек он понял.

Вонь немедленно отступила.

Будь только крепок духом.

Глава двадцать первая

Будь сильным и продолжай путь.

Утром я отправился на вокзал Портмандог — не на игрушечный поезд в Блэно-Ввестиниог, а на настоящую британскую железную дорогу. Вокзал был закрыт, но на платформе ждали несколько человек, привычно старавшихся не встречаться взглядами и, сдается мне, занимавших одни и те же места изо дня в день. Я почти уверен в своей догадке, потому что, пока я стоял там, думая о своем, подошел человек в деловом костюме и воззрился на меня сперва с изумлением, а потом и с негодованием. Очевидно, я занял принадлежавший лично ему квадратный метр платформы. Он занял позицию в нескольких футах в стороне и посматривал на меня с выражением, которое отделяло от ненависти куда меньше миллиона миль. Как иногда просто, подумалось мне, создавать в Британии врагов. Довольно встать не там, где надо, или развернуть свою машину на подъездной дорожке — на том типе было прямо таки написано «РАЗВОРОТА НЕТ», — или нечаянно занять чужое место в поезде, и тебя будут тихо ненавидеть до могилы.

Он верил, что однажды он пройдет весь путь.

Наконец подошел двухвагонный «подкидыш», и мы загрузились. Честное слово, это самые неуютные, утилитарные, глубоко непривлекательные поезда: сиденья с жестким краем, необъяснимая одновременность горячих и холодных сквозняков, резкое освещение и, сверх всего, невыносимая гамма цветов, со всеми этими оранжевыми полосами и невероятно щегольскими шевронами. Кому пришло в голову, что пассажирам поезда, особенно в ранний утренний час, приятно оранжевое окружение? Я с тоской вспоминал старые поезда, еще ходившие в ту пору, когда я только приехал в Британию: в них не было скамей, а были купе с отдельными входами, каждое — маленький мир в себе. Открывая дверь такого купе, вы неизменно испытывали волнение, не зная, что за ней окажется. Было нечто приятно интимное и непредсказуемое в столь тесной близости с незнакомцами. Помнится, в одном из таких поездов моего соседа по купе, застенчивого молодого человека в тренче, вдруг щедро стошнило на пол — в то время по стране ходил грипп, — причем у него хватило наглости сойти на следующей станции, оставив нас троих весь вечер сидеть со стянутыми лицами, поджимая ноги и притворяясь по неподражаемому британскому обычаю, будто ничего не случилось. Если подумать, может, и к лучшему, что тех поездов больше не осталось. И все-таки я недоволен оранжевыми шевронами.

И он сделал это.

Мы ехали вдоль берега через широкие речные устья, между скалистыми холмами, мимо серого плоского пространства залива Кардиган. Названия попадавшихся по пути городков звучали как клубок в кошачьих лапках: Лливингврил. Морфа Мауддах, Лландеквин, Диффрин Ардудви. В Пенриндэудрэте поезд наполнился разновозрастными детьми в школьной форме. Я ожидал воплей, табачного дыма и летающих по вагону предметов, но дети оказались безупречно благовоспитанными, все до единого. Вышли все они в Харлехе, и в вагоне вдруг стало пусто и тихо — так тихо, что мне стал слышен разговор, который сидевшая позади меня пара вела на валлийском, и я просто заслушался. В Бармуте мы пересекли еще одно широкое речное устье по шаткому на вид деревянному мостику. Я где-то читал, что на несколько лет этот мост закрывали, и Бармут до недавнего времени был конечной станцией на линии. То, что БЖД выделили деньги на ремонт моста и открытие линии, выглядит чудом, но ручаюсь, что если вернуться сюда через десять лет, эта полузабытая линия-работяга окажется в руках энтузиастов вроде тех, из Блэно-Ввестиниог, и какой-нибудь хлыщ с усишками скажет мне, что в Шрусбери я не попаду, потому что мои планы не согласуются с их расписанием.

Так что спустя три четверти часа и 105 миль я порадовался, что попал в Шрусбери, пока это еще возможно. Далее я намеревался повернуть на север и продолжить свой марш к мысу Джон-о-Гроутс, но, проходя по платформе, услышал объявление о посадке на Ладлоу и, повинуясь какому-то порыву, сел в поезд. Столько лет мне твердили, что Ладлоу — прекрасное место, и тут мне вдруг пришло в голову, что, возможно, это мой последний шанс его повидать. Вот каким образом я через двадцать минут высадился на пустынную платформу в Ладлоу и отправился по длинному склону холма наверх, к городку.

А значит, сделает и всё остальное.

Ладлоу и в самом деле очаровательное и приятное местечко на холме над рекой Тем. Там, кажется, есть все, чего можно пожелать от селения, — книжная лавка, кино, завлекательные на вид чайные и булочные, пара «семейных мясников» (мне всегда хочется спросить: сколько возьмете за разделку моей?), старомодный «Вулворт» и обычный ассортимент аптек, пабов, галантерей и тому подобного, причем все оформлены достойно и с уважением к среде. Гражданское общество Ладлоу позаботилось повесить на многих зданиях таблички, извещающие, кто в них жил. Одна такая висела на стене «Анджелы» — старой почтовой станции-гостиницы на Брод-стрит, ныне, к сожалению — надеюсь, что временно, — закрытой. Эта табличка сообщала, что знаменитая почтовая карета «Аврора» когда-то покрыла сотню или около того миль до Лондона за 27 часов, что доказывает, как далеко ушел прогресс. Теперь Британская железная дорога сократила этот срок чуть ли не вдвое.

Забраться в лодку было бы непросто, не будь этот странный беглец снабжен такой полезной штукой, как хвост.

По соседству мне попалась на глаза организация под названием «Отделение лиги защиты кошек Ладлоу и округа». Я был заинтригован. Что же такое, гадал я, народ в Ладлоу вытворяет со своими кошками, что для их защиты понадобилась особая служба? Возможно, я смотрю не под тем углом, но не представляю, что может заставить меня пожертвовать хоть какую-то сумму на защиту кошачьих интересов — разве что вы начнете поджигать кошек и швырять ими в меня. Ничто другое — разве что трогательная вера в прогноз погоды, да повсеместная любовь к шуткам со словом «задница» — не заставляет меня столь остро ощущать себя в Британии иностранцем, как национальное отношение к животным. Известно ли вам, что Национальное общество по предотвращению жестокого обращения с детьми было основано на шестьдесят лет позже основания Королевского общества по предотвращению жестокого обращения с животными и как филиал последнего? Знаете ли вы, что в 1994 году Британия проголосовала за директиву ЕС об обязательном периоде отдыха при транспортировке животных, но против обязательного отпускного периода для фабричных рабочих?

Потом пришлось полежать немного, чтобы прийти в себя.

Но, даже отвлекаясь от этих курьезов прошлого, мне кажется странным, что целая служба, явно с хорошим финансированием, занимается благополучием и благосостоянием кошек Ладлоу и окрестностей. Не менее того заинтересовало меня такое территориальное самоограничение — кошки за пределами Ладлоу и его округа никого не волнуют? Хотелось бы знать, что произойдет, если члены лиги застанут вас дразнящим кошку по ту сторону границы округа? Отвернутся и скажут: «Вне нашей юрисдикции»? Кто знает? Только не я, потому что, когда я вздумал зайти и поинтересоваться, выяснилось, что контора закрыта. По-видимому, все члены лиги разошлись — прошу не видеть в сказанном намека! — на ланч.

В лодке не было ничего, кроме куска веревки, привязанной к ржавому кольцу на носу.

Туда же решил отправиться и я. Я перешел через дорогу к приятному бару-закусочной, где сразу превратил себя в отверженного, заняв столик на четверых. Когда я вошел, там было практически пусто, и я, нагруженный рюкзаком и норовившим опрокинуться подносом, сел за первый подвернувшийся стол. Однако народ тут же повалил со всех четырех сторон, и все время своего короткого ланча я ловил на себе укоризненные взгляды людей, вынужденных из-за меня занимать менее популярные «дополнительные места наверху». Я старался есть побыстрее и держаться поскромнее, и все же человек, сидевший за два столика от меня, успел подойти и с намеком спросить, нужен ли мне свободный стул. Он унес стул, не дожидаясь ответа, а я проглотил остатки ланча и, посрамленный, выскользнул за дверь.

Я вернулся на станцию и купил билет на следующий поезд до Шрусбери и дальше, на манчестерский Пикадилли. Из-за какой-то аварии на линии поезда опаздывали на сорок минут. На станции было тесно и пассажиры нервничали. Чтобы найти себе место, я потеснил целое купе народу. Они сердито подвинулись, провожая меня гневными взглядами, — еще враги! Ну и денек выдался! Я уселся, не снимая теплой куртки, втиснувшись с громоздким рюкзаком на коленях в крошечный уголок. Я еще питал смутную надежду попасть в Блэкпул, но не мог и пальцем шевельнуть, даже чтобы достать из кармана железнодорожное расписание и посмотреть, где надо сделать пересадку, так что оставалось лишь сидеть смирно и надеяться на пересадку в Манчестере.

Ни мачты, ни паруса не было. Поэтому беглец сам стал парусом.

У Британских железных дорог выдался неудачный день. Мы проползли от станции милю или около того, а потом поезд встал и долго простоял без видимых причин. Наконец машинист объявил, что из-за неполадок дальше на линии этот поезд проследует только до Стокпорта, чем вызвал общий стон. Еще двадцать минут спустя поезд неуверенно двинулся дальше, ковыляя через зеленые луга. На каждой станции бесплотный голос приносил извинения за опоздание и за сокращение маршрута. Когда через девяносто минут мы прибыли в Стокпорт, я ждал, что все выйдут, но никто не двинулся с места, поэтому остался и я. Лишь один пассажир, японец, честно высадился и потом с отчаянием смотрел вслед поезду, отправившемуся без объяснения причин — и без него — в Манчестер.

Он встал на среднюю лавочку, держась за этот кусок веревки и расставив дрожащие от напряжения ноги.

В Манчестере я обнаружил, что мне нужно ехать до Престона, и пошел искать телеэкран, но тот давал только станцию назначения и не показывал промежуточных. Тогда я пристроился к очереди пассажиров, спрашивающих у охранника БЖД дорогу в разные места. К несчастью для него, ни на одной ветке не было станции «Вали на хрен», а именно эти слова так и рвались у него с языка. Меня он отправил на платформу 13, к ней я и отправился, но последней оказалась платформа номер 11. Я вернулся к тому парню и сообщил, что не могу найти тринадцатой платформы. Оказалось, на нее есть выход через потайную лесенку и через эстакаду. Как видно, это была платформа пропавших поездов. На ней стояла целая толпа жалких и растерянных пассажиров, похожих на народ из скетча «Монти Пайтон» о молочнике. Кончилось тем, что всех нас послали обратно на платформу 3. Прибывший поезд оказался, само собой, двухвагонным «подкидышем». В него и втиснулись все 700 человек. И вот, через семнадцать часов после того, как утром покинул Портмандог, голодный, усталый, всклокоченный и обескураженный, я прибыл в Блэкпул, куда мне, собственно говоря, не особенно и хотелось.

Но ждать было нечего. Ветер дул от берега.

Глава двадцать вторая

Он развернул крылья.

Блэкпул — сколько ни повторяй, это не перестает поражать — привлекает ежегодно больше приезжих, чем Греция, и имеет больше спальных мест для отдыхающих, чем вся Португалия. И поглощает больше чипсов на душу, чем вся планета (расправляется с сорока акрами картофеля в день). «Русских горок» в нем больше, чем во всей Европе. Тут находится второй по популярности на континенте туристский аттракцион — 42-акровый пляжный парк отдыха, и только Ватикан побивает 6,5 миллионов его ежегодных визитеров. Здесь самые знаменитые иллюминации. А пятничными и субботними вечерами тут действует больше общественных туалетов, чем где бы то ни было в Британии, — правда, в других местах их называют подворотнями.

И стал самым лучшим парусом, который когда-либо поднимали на этой лодке.

Что бы вы ни думали об этом месте, то, что делает, оно делает хорошо — а если и не очень хорошо, то, по крайней мере, очень успешно. За последние двадцать лет, когда число традиционно отдыхающих на море британцев сократилось на одну пятую, Блэкпул на 8 процентов увеличил число визитеров и зарабатывает на туризме 250 миллионов фунтов в год — немалое достижение, учитывая британский климат и тот факт, что Блэкпул — уродливый, грязный городишко, добираться до него отовсюду далеко, его море — открытый туалет, а его аттракционы дешевые, провинциальные и скучные.

Да что там!

Меня привела сюда иллюминация. Я так долго слушал и читал о ней, что просто изнывал от нетерпения увидеть своими глазами. И вот, заняв номер в скромном пансионе на боковой улочке, я поспешил на набережную, сам не зная, чего ожидать. Ну, скажу я вам, иначе как помпезной блэкпулскую иллюминацию не назовешь, а кроме помпезности в ней ничего нет. Конечно, каждому грозит разочарование, когда он наконец воочию видит то, что так долго стремился увидеть, но и в степени разочарования с блэкпулским световым шоу ничто не сравнится. Я-то думал, лазеры будут бороздить небо, стробоскопы разрисуют облака и вообще будет нечто потрясающее. А увидел просто-напросто процессию старых трамваев, декорированных под ракеты или рождественские хлопушки, и несколько миль жалких гирлянд на фонарных столбах. Полагаю, человек, незнакомый с действием электричества, мог бы разинуть рот, но даже за это не поручусь. Просто пижонство и по большому счету — фальшивка, как и весь Блэкпул.

Он стал самым лучшим парусом, который поднимали когда-либо на каком-либо корабле в этих морях.

Что поразило меня не меньше скудости иллюминации — какие толпы народа собрались полюбоваться зрелищем. Машины шли по набережной бампер к бамперу, к стеклам прижимались лица детей, и масса счастливых людей бродила по просторной прогулочной части. То и дело попадались лоточники, продающие светящиеся ожерелья, браслеты и прочие недолговечные забавы, и товар их просто сметали с лотков. Я как-то читал, что половина посетителей Блэкпула побывала там не меньше десяти раз. Бог весть, что они тут находят. Я прошелся по набережной примерно с милю и не отыскал в ней ничего притягательного — а я, как вы должны были уже понять, большой любитель показухи. Может, я просто был не в духе после утомительного путешествия из Портмандога, но никакого энтузиазма все это во мне не пробудило. Я брел мимо ярко освещенных пассажей, заглядывал в залы для игры в бинго, но праздничная атмосфера, заразившая всех и каждого, меня не захватывала. Я удалился в рыбный ресторан на тихой улочке, где получил морского окуня с чипсами и горошком, попросил соус тартар, за что на меня посмотрели как на капризулю-южанина, и в который раз рано ушел спать.

Он сделался парусом спасения.

Всеми нервами тела он чувствовал попутный ветер.

Утром я поднялся пораньше, чтобы дать Блэкпулу второй шанс. При дневном свете он мне понравился значительно больше. На прогулочной набережной было полно решетчатых чугунных беседок с куполами-луковками, торгующих конфетами «морские камешки», нугой и прочими липкими сластями, не замеченными вчера в темноте, а пляж был огромным, пустынным и вполне приемлемым. Длина блэкпулского пляжа — 7 миль, а самое любопытное в нем — что официально он не существует. Я не выдумываю. В конце 1980-х, когда ЕС принял директиву о минимальном стандарте сброса отходов в океан, оказалось, что почти все приморские поселки Британии не дотягивают даже до минимального уровня. В большей части городов покрупнее, как Блэкпул, дерьмомер, или как он там называется, просто зашкаливало. Правительство столкнулось с очевидной проблемой: ему совершенно не хотелось тратить деньги на британские пляжи, ведь на Мустикве и Барбадосе хватало отличных пляжей для богатых, и оно издало распоряжение — столь вопиющее, что мне самому трудно поверить, но это правда, — что в Брайтоне, Блэкпуле, Скарборо и многих других ведущих курортах купальных пляжей, строго говоря, нет. Бог знает, как обозначили эти песчаные пространства — промежуточные буферные отстойники, надо полагать, — зато от проблемы избавились, не решая ее и не потратив ни пенса из казны, и это, конечно, главное, а в случае с нынешним правительством — вообще единственное, что имеет значение.

Малейшим изменением поворота крыльев он управлял лодкой, которая скоро рассекала волны под стать быстроходной яхте.

Но хватит политической сатиры! Оставим ее и поспешим в Моркам. Туда я отправился, пересаживаясь с одного дребезжащего «подкидыша» на другой, отчасти, чтобы провести показательное сравнение с Блэкпулом, но больше потому, что я люблю Моркам. Не знаю точно, за что, но люблю.

Прозрачные крылья были едва видны в свете звезд.

Сейчас, глядя на него, трудно поверить, что не так давно Моркам соперничал с Блэкпулом. На самом деле, начиная с 1880-х годов и много десятилетий после того, Моркам был воплощением северного английского курорта. В нем впервые в Британии устроили иллюминацию на набережной. В нем родились бинго, надписи на скалах и спиральные горки. В праздничные недельные каникулы, когда северные фабрики целиком выезжали на отдых (они называли Моркам Брэдфордом-на-море), в здешних пансионах и отелях собирались до 100 000 приезжих. Во времена высшего расцвета в Моркаме было два больших вокзала, восемь музыкальных залов, восемь кинотеатров, аквариум, ярмарка развлечений, зверинец, вращающаяся башня, плавучий сад, Летний павильон, Зимний сад, самый большой в Британии плавательный бассейн и два причала. Один из них, центральный, входил в число самых красивых и необычных в Британии, со сказочными башнями и крышами-куполами — арабский дворец, выплывший в Моркамский залив.

Здесь было больше тысячи пансионов, зарабатывавших на массах, но имелись и более высококлассные заведения для тех, у кого запросы повыше. Труппы «Олд Вик» и «Саддлерс Уэллс» проводили здесь целые сезоны. Элгар дирижировал оркестром в Зимнем саду, а Нелли Мелба пела. И здесь прижились многие отели, равнявшиеся на лучшие из европейских, такие как «Гранд-отель» и «Бродвей», где в начале двадцатого века клиенты с толстыми кошельками могли выбирать из дюжины разновидностей водных ванн, в том числе между «игольчатым, соленым, пенным, пломбирным и шотландским душем».

И со стороны лодка должна была производить жутковатое впечатление, словно несомая чудодейственной силой.

Все это я знал, потому что прочел книгу «Потерянный курорт: прилив и отлив в Моркаме» местного приходского священника по имени Роджер К. Бингем. Она не только исключительно хорошо написана (замечу кстати, просто поразительно, сколько в этой стране хороших краеведческих работ), но и полна фотографий Моркама в его лучшие времена, и все снимки ошеломляюще отличались от видов, оказавшихся передо мной, когда я сошел с поезда — один из трех высадившихся пассажиров — и двинулся по солнечной, но выцветшей до изумления Марин-роуд.

Форштевень был направлен прямиком на lighthouse – маяк…

Трудно сказать, когда и отчего начался упадок Моркама. Он еще оставался популярным в 1950-х — в 1956 году в нем было 1300 отелей и пансионов, в десять раз больше, чем теперь, — но величие стал утрачивать задолго до того. Знаменитый центральный причал сильно пострадал при пожаре в 1930 году и постепенно превратился в нелепую руину. В 1990 году город официально удалил причал с городской карты — попросту притворился, что выступающей в море груды развалин, доминирующих над набережной, как бы не существует. Между тем причал Вест-энд снесло зимним штормом в 1974 году, великолепный мюзик-холл «Альгамбра» сгорел в 1970-м, а двумя годами позже снесли театр «Ройялти», чтобы освободить место для торгового центра.

Уже в начале семидесятых упадок Моркама ощущался явно. Одна за другой исчезали местные достопримечательности — почтенный плавательный бассейн в 1978 году, Зимний сад в 1982 году, воистину великолепный «Гранд-отель» — в 1980-х, когда люди променяли Моркам на Блэкпул и испанское побережье. К концу восьмидесятых, по словам Бингема, вы могли купить большой и гордый когда-то отель на набережной, такой как пятиэтажный «Гросвенор», по цене небольшого подержанного домика в Лондоне.

Вдалеке у горизонта светила путеводная звезда.

Сегодня потрепанная набережная Моркама состоит в основном из пустующих залов бинго и игровых автоматов, лавочек «Все за 1 доллар» и бутиков, торгующих со скидкой такой дешевой и никому не нужной одеждой, что ее можно выставить на вешалках наружу и оставить без присмотра. Многие из этих магазинов пустуют, а другие часто выглядят временными. Ирония из иронии — город снова стал Брэдфордом-на-море. Моркам пал так низко, что прошлым летом не смог найти даже поставщика пляжных шезлонгов. Когда приморский курорт не может найти человека, который взялся бы расставлять шезлонги, ясно, что дела его плохи.

Всякий, кто творит зло во тьме (mist – тьма), боится света.

И все же в Моркаме есть свое очарование. Его прогулочная набережная хороша и содержится в порядке, а просторная бухта (174 квадратных мили, обратите внимание) очень может быть самой красивой в мире, и через нее открываются незабываемые виды на зеленые и голубые холмы Озерного края: Скафелл, Конистон Олд Мэн и пики Лангдэйл.

Но беглец двигался к свету маяка и считал это знаком того, что его замыслы не исходят из тьмы, а напротив, послужат свету.

На сегодняшний день все, что осталось от золотого века Моркама, — отель «Мидлэнд»: щеголеватое, веселое, сверкающее белизной здание в стиле арт-деко с размашистым плавным фасадом, возведенное на набережной в 1933 году. Бетонные постройки в 1933 году были в моде, но, как видно, бетон оказался не по карману местным строителям, и они использовали аккрингтонский кирпич, покрыв штукатуркой, чтобы он походил на бетон, — как это мило! Сегодня отель потихоньку осыпается и просвечивает здесь и там ржавыми пятнами. Большая часть первоначального интерьера пропала при частых и небрежных ремонтах, несколько больших статуй работы Эрика Гилла, некогда украшавших вход и залы, исчезло неизвестно куда, но отель хранит безупречное очарование тридцатых годов.

Совершенно не представляю, где «Мидлэнд» нынче берет клиентов. Пока я там блуждал, ни один клиент не появился, и я выпил чашку кофе в пустом солнечном зале с видом на залив. Одна из милых черточек современного Моркама — куда бы ты ни пришел, тебя встречают с распростертыми объятиями. Я наслаждался превосходным сервисом и превосходным видом — два обстоятельства, о которых, насколько я могу судить, нечего и мечтать в Блэкпуле. Выходя, я заметил в столовой большую белую гипсовую статую русалки работы Гилла. Я вернулся осмотреть ее и обнаружил, что хвост статуи, стоившей, наверное, целое состояние, плотно примотан клейкой лентой. Эта статуя могла бы послужить неплохим символом города.

Только колени дрожали от крайнего напряжения последних сил, истекающих из него с каждой секундой.

Я снял комнату в пансионе у моря — меня принимали с радостным удивлением, словно хозяин успел позабыть, что все эти комнаты наверху сдаются гостям — и провел вторую половину дня прогуливаясь с книгой Роджера Бингема, высматривая виды и пытаясь вообразить город в лучшие дни, а заодно временами благодетельствуя своим посещением трогательно благодарные чайные.

А между тем путь до маяка занял большую часть ночи.

Денек выдался теплый, и по набережной гуляли много людей, в основном пожилых, однако не заметно было, чтобы кто-нибудь тратил деньги. От нечего делать я предпринял долгую прогулку вдоль берега к Карнфорту, а обратно вернулся по песку, поскольку был отлив. Мне пришло в голову, что удивляться приходится не упадку Моркама, а тому, что он когда-то процветал. Трудно представить менее подходящее место для курорта. Пляж состоит из жуткой клейкой грязи, а огромная бухта из-за изменчивости приливов часто оказывается без воды. При низкой воде можно пройти через нее 6 миль до Камбрии, но говорят, опасно делать это без проводника, или песчаного лоцмана, как их здесь называют. Я как-то пообщался немного с одним таким лоцманом, рассказывавшим страшные истории о каретах и лошадях, пытавшихся пересечь бухту при отливе и навсегда пропадавших в предательских зыбучих песках. Даже и теперь бывает, что люди заходят слишком далеко, и прилив отрезает их от берега. Более неприятного способа закончить вечер я и представить не могу.

Маяк оказался не так огромен, как в мечтах.

Чувствуя себя отважным и дерзким, я прошел несколько сотен ярдов по песку, разглядывая следы червей и любопытные размытые отпечатки, оставленные отступающей водой, но не забывал о зыбучих песках; на самом деле они — вовсе не песок, а илистая глина, и если в нее попадешь, в самом деле может засосать. Приливы и отливы в Моркаме не так стремительны, как в устье Северна, зато вода подкрадывается с разных сторон, а это даже опаснее, потому что, задумавшись, рискуешь очутиться на постепенно сокращающемся в размерах песчаном островке посреди большой мокрой бухты, так что я держал ушки на макушке и не заходил слишком далеко.

Это было просто удивительно — Блэкпул не мог предложить ничего подобного. Странное ощущение — расхаживать по морскому дну и думать, что в любой момент можешь оказаться в 30 футах под водой. Для того, кто приехал из большой страны, особенно трудно привыкнуть, что в Англии вне дома ты редко остаешься один; что почти нет таких мест, где можно, скажем, остановиться пописать, не опасаясь оказаться в поле зрения какого-нибудь любителя наблюдать в бинокль за птичками или увидеть выходящую из-за поворота солидную даму, — так что в смысле уединенности пески были просто роскошью.

Но это было и к лучшему.

С расстояния несколько сот ярдов Моркам в вечернем свете выглядел очень приглядным и даже манил к себе, так что я вышел к берегу и поднялся по замшелым бетонным ступеням на набережную, которая казалась совсем не страшной вдали от залов бинго и модных лавок. Ряд пансионов вдоль восточной стороны Марин-роуд, опрятных и аккуратных, приятно обнадеживали. Я пожалел хозяев, которые вложили деньги в свои надежды и оказались на умирающем курорте. Спад, начавшийся в пятидесятых и неудержимо ускорившийся в семидесятые, казался, должно быть, необъяснимым и непредсказуемым для этих бедолаг, когда расположенный всего в двадцати милях Блэкпул у них на глазах набирал силу.

Так спокойнее.

В ответ Моркам неразумно, но естественно попытался тягаться с Блэкпулом. Он выстроил дорогостоящий дельфинарий и новый открытый плавательный бассейн, а недавно стал разрабатывать проект парка аттракционов мистера Блобби. Но на самом деле его обаяние и его надежда в том, чтобы не быть Блэкпулом. Тем-то мне и люб этот городок, что он тихий, дружелюбный и благовоспитанный, в его пабах и кафе просторно, и тебя не сшибают с тротуара шатающиеся юнцы, и не приходится шагать по мостовой, оскальзываясь на разбросанных пластиковых тарелочках и в лужицах рвоты.

Настанет, думается мне, день, когда люди заново откроют очарование тихого отдыха у моря, простую радость гулять по чистой набережной, облокачиваться на перила, упиваясь видом, или посидеть с книжкой в кафе. И тогда, быть может, Моркам воспрянет вновь. Как было бы мило, если бы власти действительно заботились о стране и предпринимали меры для восстановления отцветших городков, подобных Моркаму, — восстановили бы причал в прежнем виде, выделили бы грант на новый Зимний сад, настояли на реставрации прибрежных зданий, может, перевели бы в городок отделение таможенной службы, которое круглый год поддерживало бы в нем жизнь.

Факел на башне мерцал.

Немного инициативы и продуманных долговременных планов — и, я уверен, можно найти людей, которые захотят открыть здесь книжные магазины, ресторанчики, антикварные лавки, галереи, а может, даже бары с острой закуской или оригинальный отель-бутик. Почему бы и нет?

Тень от галереи простиралась.

Моркам мог бы стать маленьким североанглийским подобием Саусалито или Сент-Ива. Возможно, у вас это вызывает презрительную усмешку, но какое еще будущее вы видите для подобных мест? Сюда люди могли бы приезжать на выходные, чтобы спокойно и вкусно пообедать в новых ресторанах у моря, полюбоваться бухтой и, пожалуй, посмотреть спектакль или послушать концерт в Зимнем саду. Молодые туристы могли бы останавливаться тут на ночевки и разгрузить немного Озерный край. Все это вполне возможно. Но, разумеется, никогда не сбудется, и отчасти, смею сказать, оттого, что вы презрительно усмехаетесь.

Берег у маяка подарил неприятный сюрприз. На скалах беглец увидел ворочающиеся мокрые камни. И только приблизившись, понял, что это колония клювоносых черепах копошилась у берега.

Глава двадцать третья

Завидев лодку, они высовывали из воды свои мерзкие, будто вечно улыбающиеся морды и провожали тупыми взглядами это утлое судно.

Я вожу с собой и иногда с тихой радостью достаю и перечитываю маленькую потрепанную вырезку, прогноз погоды из «Вестерн дэйли мэйл», который гласит, дословно: «Днем ожидается теплая сухая погода, но возможно похолодание и небольшой дождь».

Не сразу удалось пристать.

Вот вам идеально выраженная в одной фразе суть английской погоды: сухой, но дождливой, теплой, но холодноватой. «Вестерн дэйли мэйл» могла бы повторять этот прогноз изо дня в день — не знаю, возможно, она так и делает — и практически не ошибаться.

Больше всего испытанного туриста поражает в английской погоде ее отсутствие. Все грозные и непредсказуемые явления, придающие природе остроту риска — торнадо, муссоны, бурные грозы, град «спасайся-кто-может» — практически неизвестны на Британских островах, и лично меня это вполне устраивает. Мне по вкусу круглый год ходить в одной и той же одежде. Я с удовольствием обхожусь без кондиционеров, москитных сеток на окнах и летучего зверья, которое, пока вы спите, высасывает вашу кровь или объедает вам лицо.

А когда удалось, пришлось немедленно взбираться на обрывистый берег. Потому что любопытные твари двинулись к новому объекту, разевая клювы и улыбаясь, улыбаясь, улыбаясь.

Мне приятно сознавать, что, если только я не отправлюсь на восхождение на Бен-Невис в домашних тапочках в феврале, стихии этой нежной и ласковой страны не грозят мне смертью.

На маяке он рассчитывал найти одежду, но нашел только штормовую накидку. Ветхий и мятый плащ. Ему нельзя было без одежды. Этого было мало. Но что с того? Это было хоть что-то.

Я упоминаю об этом потому, что, сидя за завтраком в ресторане отеля «Старая Англия» в Боунессе-он-Уиндермир, через два дня после расставания с Моркамом, я читал статью «Таймс» о ранней снежной буре — буране, как выразилась «Таймс», — поразившей Восточную Англию. По сообщению «Таймс», буран засыпал часть территории «более чем двумя дюймами снега» и «намел сугробы высотой до шести дюймов». Прочтя такое, я совершил поступок, какого прежде не совершал: я достал свой блокнот и написал письмо в редакцию, благожелательно, с самыми лучшими намерениями указав, что два дюйма снега никак не могут называться бураном и что шесть дюймов — никак не сугроб. Бураном, объяснил я, называется то, что не дает вам открыть дверь дома, а сугробом — то, что хоронит вашу машину до весны. Холодная погода — это когда вы оставляете клочки кожи на дверной ручке, почтовом ящике и прочих металлических предметах. Потом я скомкал письмо, поняв, что мне грозит серьезная опасность превратиться в очередного полковника Чинушу, а их и так немало вокруг, поедавших кукурузные хлопья и овсянку вместе с такими же чопорными женами и поддерживавших своим существованием отель «Старая Англия».

Я оказался в Боунессе, потому что мне нужно было убить два дня, поджидая лондонских друзей, с которыми я собрался в пеший поход на выходные. Поход меня очень радовал, в отличие от перспективы проторчать еще один долгий бессмысленный день в Боунессе, не зная, чем заполнить пустые часы до чая. Я обнаружил, что количество витрин с чайными полотенцами, сервизами, украшенными кроликом Питером, и узорными джемперами, которое я способен осмотреть, все-таки ограничено, и сомневался, переживу ли еще один день столь утомительных занятий.

У двери на стене было вмазано в штукатурку маленькое зеркало. Собственно, это был осколок. Квадрат с отколотым углом, словно страничка книги, заложенная уголком на память.

В Боунесс меня занесло более или менее случайно, поскольку это единственное место во всем Озерном краю, где имеется железнодорожная станция. Кроме того, мысль провести еще пару тихих дней в покойной красоте озера Уиндермир и насладиться пухлым комфортом благородных (хоть и дороговатых) старых отелей при взгляде с набережной Моркама казалась очень завлекательной. Но теперь, когда один день прошел, а второй только предстоял, я начал ерзать и метаться, как человек, выздоравливающий от затяжной болезни. Хорошо хоть, с оптимизмом отметил я, что этот уголок страны миновала страшная снежная буря, жестоко исхлеставшая Восточную Англию двумя дюймами снега и вынудившую людей утопать в сугробах, доходивших им чуть ли не до щиколотки. Здесь стихии были милосердны, и мир за окном ресторана неярко блестел под бледным зимним солнцем.

Беглец взглянул в это волшебное стекло.

Я решил прокатиться на озерном пароходике до Эмблсайда. Так я не только убивал час и мог посмотреть озеро, но и попадал в место, больше похожее на настоящий город и меньше — на оказавшийся не на своем месте морской курорт Боунесс. В Боунессе, как я заметил накануне, имелось не меньше восемнадцати лавок, где вы могли купить джемпер, и не менее двенадцати, продающих сервизы с кроликом Питером, но всего одна мясная лавка. Между тем Эмблсайд, хоть и не остался в неведении относительно множества способов извлечь выгоду из проезжих туристов, по крайней мере, располагал отличным книжным магазином и множеством магазинов туристского снаряжения, которые для меня обладают огромной, пускай необъяснимой притягательностью — я способен часами разглядывать рюкзаки, гетры, компасы и сухие пайки, потом перейти в другой магазин и обозревать заново в точности те же предметы. Так что вскоре после завтрака я с некоторым воодушевлением двинулся к пароходному причалу. Увы, там я обнаружил, что пароходик курсирует только в летние месяцы — в столь мягкую погоду это представлялось большим недосмотром, ведь даже сейчас Боунесс кишел путешественниками. Пришлось отступить и вместе с разномастной ленивой толпой двинуться к маленькому причалу парома, сновавшего туда-сюда между Боунессом и старой паромной станцией на том берегу. Путь длиной всего в несколько сотен ярдов занимал целую вечность.

Мрачные глаза на темном пепельном лице смотрели не узнавая.

У въезда на причал терпеливо ждала скромная очередь машин. Было здесь и восемь или десять пеших туристов, все в нарядах от «Мусто», с рюкзаками и в тяжелых ботинках. Один тип даже вырядился в шорты — верный признак тяжелой стадии маразма. С туризмом — в британском понимании слова — я познакомился сравнительно недавно. Я еще не дошел до той стадии, на которой напяливают шорты со множеством карманов, но уже научился заправлять брюки в ботинки (хотя никто не сумел мне растолковать, какая в том польза, если не считать того, что так вы похожи на серьезного, испытанного ходока).

Помнится, в первый приезд в Британию, странствуя по книжным магазинам, я поразился, сколько места в них уделено «путеводителям для пешеходов». Мне это показалось нелепым и комичным — там, откуда я прибыл, люди обычно передвигаются на двух ногах, не прибегая к письменным инструкциям, — но со временем я узнал, что в Британии существуют два вида ходьбы, а именно: обычный, когда идешь в паб и, если повезет, возвращаешься домой, и более суровый, требующий крепких ботинок, планов Картографического управления в пластиковых кармашках, рюкзаков с сэндвичами и термосами с чаем, а на последних этапах — еще и шорт цвета хаки в неподходящую погоду.

– Ну? Что смотришь? Это я! Флай! – сказал он отражению глухим непослушным, отвыкшим говорить голосом.

Многие годы я наблюдал этих пешеходов, взбирающихся на скрытые в облаках вершины в мокрую и ветренную погоду, и считал, что вижу настоящих сумасшедших. А потом мой старый друг Джон Прайс, который вырос в Ливерпуле, а юность провел, выделывая безумные трюки на утесах Озерного края, уговорил меня отправиться с ним и еще парой друзей пошляться — он использовал именно это слово — на уик-энд по Хэйстексу. Думаю, меня подкупили как раз слово «пошляться» и название Хэйстекс («сеновал»), сулившие на слух много выпивки и убаюкавшие мою природную осторожность.

Так бывший узник, а теперь беглец обрел вновь имя.

— Ты уверен, что это не слишком трудно? — спросил я.

— Нет, просто прогулка, — настаивал Джон.

– Я Флай, – прорычал он утробно. – И я Бог!

Ну конечно же, вышло что угодно, только не прогулка. Мы часами карабкались по бесконечным отвесным склонам, через грохочущие осыпи и каменистые взгорки, огибая уходящие в небо скальные бастионы, и наконец вышли в холодный, бледный, возвышенный, нездешний мир, столь отдаленный и неприступный, что даже овцы дивились при виде нас. Над ним высились еще более высокие и далекие вершины, совершенно невидимые с черных ленточек шоссе, оставшихся далеко внизу. Джон с приятелями играли моей тягой к жизни самым жестоким образом: видя, что я отстал, они устраивались, развалившись под валунами, курили, болтали и отдыхали, но едва я догонял их в надежде передохнуть и услышать несколько слов ободрения, они тут же поднимались и двигались дальше размашистой мужественной походкой, так что мне приходилось тащиться следом без остановки. Я задыхался, ныл и отплевывался, соображая, что в жизни не занимался ничем столь противоестественным, и клялся никогда не повторять этой глупости.

И голос его окреп и сделался страшен.

Но, как раз когда я готов был лечь и потребовать носилки, мы преодолели последний взлет и вдруг, словно по волшебству, оказались на вершине земли, на небесной платформе, среди океана горных валов. Никогда еще я не видел ничего красивее.

— Чтоб мне сдохнуть, — произнес я в порыве красноречия и понял, что попался на крючок.

Он отвернулся от зеркала и направился к лестнице, ведущей в башню маяка.

С тех пор я хожу с ними всегда, когда они соглашаются меня взять, и никогда не жалуюсь и даже научился заправлять брюки в ботинки. Я не мог дождаться завтрашнего дня.

Паром причалил, и я шагнул на палубу вместе с другими. Озеро Уиндермир выглядело безмятежным и неимоверно притягательным под мягкими лучами солнца. На его стеклянной глади, вопреки обыкновению, не было ни одной прогулочной лодки. Сказать, что Уиндермир популярен у любителей лодочных прогулок, означало бы безрассудно флиртовать с недооценкой. Около 14 000 моторных лодок — позвольте повторить: 14 000 — зарегистрированы на этом озере. В иной летний день на воде одновременно оказываются до 1600 моторок, причем многие, глиссируя на сорока милях в час, тянут за собой водных лыжников. Это не считая всех тысяч плавучих объектов иных типов, способных выходить на большую воду и не нуждающихся в регистрации: челноков, парусных лодок, буеров, каноэ, резиновых лодочек, надувных матрасов, разных экскурсионных корабликов и старого пыхтящего парома, на котором я теперь плыл, — и все ищут для себя клочок воды, куда могла бы втиснуться лодка. Стоя на берегу августовским воскресеньем и глядя на густые стада лодок и лодочек, поневоле разинешь рот и схватишься за голову.

Ступени.

Я проводил в Озерном краю по нескольку недель в год, а потом еще взялся писать статью для «Нэшнл джиогрэфик» и тогда, среди прочих мимолетных восторгов этого испытания, прокатился однажды утром на моторке, принадлежавшей национальному парку. Чтобы показать мне, как опасно бывает пользоваться мощными моторами в такой тесноте, сторож парка вывел лодку на середину озера, велел держаться — я улыбнулся в ответ: слушайте, на машине я делаю 90 миль в час — и открыл дроссель. Ну, скажу я вам: 40 миль в час на воде — совсем не то, что 40 на дороге. Мы рванули с места со скоростью, которая отбросила меня на скамью и заставила отчаянно вцепиться обеими руками, а лодка запрыгала по воде, как плоский камешек, которым выпалили из ружья. Мне редко приходилось пугаться до такого остолбенения. Даже в тихое утро после окончания сезона озеро Уиндермир забито препятствиями. Мы пулей проносились мимо маленьких островков и огибали мысы, возникавшие впереди с пугающей внезапностью, как скелеты перед машинкой в ярмарочном павильоне ужасов. А представьте себе, каково делить то же пространство с 1600 столь же безрассудных суденышек, причем большая часть их — в руках пузатых городских недоумков, почти без опыта вождения моторок, а кругом снуют гребные лодочки, каяки, водные велосипеды и им подобные; просто чудо, что вода еще не покрыта телами утопленников.

Винтовая лестница.

Тот опыт научил меня двум вещам; первое — рвота на 40 милях в час из открытой лодки мгновенно испаряется, а вторая: Уиндермир — чрезвычайно компактный водоем. И тут мы подходим к сути. Британия, при всем ее топографическом разнообразии и неподвластном времени величии, чрезвычайно малоформатное место. В стране нет ни единой черты ландшафта, заметной в мировом масштабе: ни гор, подобных Альпам, ни потрясающих ущелий, ни одной крупной реки хотя бы. Вы можете считать Темзу значительной водной артерией, но по мировому счету она не более чем честолюбивый ручеек. Переместите ее в Америку, и она не попадет даже в первую сотню. Точнее говоря, окажется на сто восьмом месте, и ее перегонят такие относительно мелкие речки, как Скунк, Кускоквим и даже малютка Милк. Озеро Уиндермир может гордиться своим первенством среди английских озер, но на каждые 12 квадратных дюймов поверхности Уиндермир Верхнее озеро насчитывает 268 квадратных футов воды. В Айове есть водоем под названием Дан-Грин-Слаф, о котором даже из айовцев мало кто слышал, так вот — он больше Уиндермир. И сам Озерный край занимает меньшую площадь, чем «города-близнецы»[34].

Крутые ступени.

Высота одной ступени равнялась примерно одной тысячной дегрии.

Мне это представляется удивительным — не то, что местные природные достопримечательности скромных размеров, но то, что они, скромные черты ландшафта густонаселенного островка, все равно удивительны. Имеете ли вы представление, помимо самого смутного теоретического знания, насколько густо заселена Британия? Знаете ли вы, например, что тот, кто решил бы достигнуть той же плотности населения в Америке, должен был бы сорвать с мест всех жителей Иллинойса, Пенсильвании, Массачусетса, Мичигана, Колорадо и Техаса и запихнуть всех в Айову? Двадцать миллионов человек живут на расстоянии дня пути от Озерного края, и двенадцать миллионов, примерно четверть всего населения Британии, каждый год выезжают на озера. Не диво, что в иной летний вечер уходит два часа, чтобы протолкаться через Эмблсайд, а Уиндермир, пожалуй, можно перейти, переступая с лодки на лодку.

До верха Флай насчитал пятьдесят две ступени.

И все же даже в свои худшие мгновения Озерный край остается более очаровательным и менее нагло коммерционализированным, чем многие знаменитые природные достопримечательности в более просторных странах. А подальше от толпы — подальше от Боунесса, Хоксхеда и Кесвика с их чайными полотенцами, чайными гостиными, чайными чашечками и прочим бесконечным дерьмом с персонажами Беатрикс Поттер — остаются уголки чистого совершенства, какой я и обнаружил теперь, когда паром ткнулся носом в пристань и мы выбрались на сушу. Минуту причал кипел, как улей, потом одна группа машин проехала дальше, другая въехала на паром, а восемь или десять пешеходов разошлись по сторонам. И тогда воцарилось благословенное молчание. Я пошел по славной лесной тропинке, которая от края озера сворачивала на материк в сторону Ближнего Соури. В Ближнем Соури стоит Хиллтоп, имение, где вездесущая Поттер рисовала свои слащавые акварельки и слагала свои розовые сказочки. Большую часть года сюда со всех концов света стекаются туристы. Значительная часть деревни отдана большой (но расположенной не на виду) автомобильной стоянке, а на чайной даже висит снаружи меню по-японски, черт меня побери! Но подходы к селению — на самом деле это просто деревушка (кстати, известна ли вам разница между поселком — «виллидж» — и деревушкой — «хэмлет»? Удивительно, как немногим она понятна, а ведь на самом деле все очень просто: в первом живут люди, а во втором — персонажи шекспировской пьесы); так вот, подходы со всех сторон утонченно красивы и не испорчены цивилизацией: зеленые луга Эдема в кружеве блуждающих шиферных стен, кущи деревьев и низкие белые домики ферм на фоне крутых голубоватых холмов.

Значит, лайтхаус был высотою в один критерион и две тысячных.

В Хиллтопе я уже побывал в прошлом году, поэтому прошел мимо и поднялся по малоизвестной тропинке к каровому озеру на возвышенности за деревней. Старая миссис Поттер частенько подходила к этому кару, чтобы покататься на лодке — ради пользы для здоровья или в качестве самобичевания, не могу сказать, — но озерцо все равно очень милое и выглядит совершенно забытым. У меня было отчетливое чувство, что я — первый, кто побывал здесь за много лет. По дороге я прошел мимо фермера, поправляющего упавший кусок стены, остановился поодаль, чтобы не мешать, и немного понаблюдал за его работой, ибо если существует на свете занятие, более целительное для души, чем починка стены из дикого камня, так это зрелище того, как это делает кто-то другой. Помнится, как-то раз, вскоре после нашего переезда в Йоркшир, я на прогулке повстречал знакомого фермера, чинившего стену на отдаленном холме. Стоял гнусный январский день с плавающим туманом и дождем, а главное, и не было особого смысла чинить ту стену. Фермеру принадлежало поле по другую сторону холма, а в стене все равно имелись никогда не закрывающиеся ворота, так что никакой пользы она не приносила. Я постоял, наблюдая, и в конце концов спросил, зачем он чинит эту стену под холодным дождем. Он послал мне тот особый обиженный взгляд, который йоркширские фермеры держат в запасе для зевак и прочих идиотов, и ответил:

Скала, на которой стоял лайтхаус, была высотою в половину дегрии.

— Ясное дело, потому что она обвалилась.

С такой высоты вид мог открываться на 40 вэй.

Тогда я узнал, во-первых, что никогда не надо задавать йоркширским фермерам вопросов, на которые нельзя ответить пинтой «Тетли», и, во-вторых, что по крайней мере одна причина невыразимой красоты и неподвластности времени английских ландшафтов состоит в том, что большинство фермеров по каким-то причинам не ленятся сохранять их таковыми.

Флай вышел на опоясывающую фонарь галерею и смотрел в сторону суши. У горизонта угадывалась дорога.

Несомненно, деньги здесь почти ни при чем. Известно ли вам, что правительство тратит на каждого, побывавшего за год в национальном парке, меньше, чем вы тратите на одну ежедневную газету, и что Национальный оперный театр «Ковент-Гарден» получает от него больше, чем все десять национальных парков вместе взятые? Годовой бюджет национального парка Озерный край, района, широко известного самой красивой и хрупкой природой в Англии, составляет 2,4 миллиона фунтов в год, примерно как у крупной средней школы. На эту сумму управление парка должно заботиться о парке, содержать десять информационных центров, оплачивать 127 постоянных сотрудников и 40 временных летом, заменять и ремонтировать снаряжение и транспорт, прокладывать ландшафтные тропы, вести образовательные программы и выполнять обязанности местных планировщиков. То, что озера столь цельно изумительны, столь скрупулезно ухожены и столь умиротворяют ум и душу, громогласно свидетельствует в пользу людей, которые на них работают, на них живут и ими пользуются. Я читал недавно, что больше половины британцев не могут придумать, чем гордиться в своей стране. Так вот, гордитесь этим.

Туда нужно будет идти.

Я провел несколько счастливых часов, блуждая по роскошной и легкопроходимой местности между Уиндермир и Конистон-Уотер, и с радостью остался бы и дольше, если бы не дождь — ровный назойливый дождь, которого я по глупости не предусмотрел при сборах; к тому же я проголодался и повернул обратно, к парому и Боунессу.

Флай не хотел смотреть в сторону моря.

Вот как получилось, что примерно один час и один непомерно дорогой сэндвич с тунцом спустя я снова сидел в «Старой Англии», пялился в большое окно на мокрое озеро и чувствовал ту особую скуку и неприкаянность, какие нападают на человека в непогожие вечера, проведенные в шикарной обстановке. Чтобы убить полчаса, я прошел в гостиную проверить, не найдется ли там кофейку. Комната была заполнена стареющими полковниками и их женами, рассевшимися среди небрежно сложенных «Дэйли телеграф». Все полковники были малорослыми толстячками в твидовых пиджаках, с прилизанными сединами и манерами старых добряков, скрывающими сердца из кремня. На ходу они слегка прихрамывали от подагры. Жены, щедро нарумяненные и припудренные, на вид казались только что от гробовщика, приготовившего их к похоронам. Я чувствовал себя совершенно не в своей стихии и удивился, когда одна из дам — седовласая леди, по всем признакам накладывавшая помаду во время землетрясения, — обратилась ко мне дружеским тоном светской беседы. В таких случаях мне всегда требуется время, чтобы вспомнить, что я теперь — мужчина солидного вида и почтенных лет, а не молодой бродяга только что с бананового суденышка. Начали мы, как водится, с нескольких слов в осуждение проклятой погоды, но едва женщина выяснила, что я американец, она по сложной касательной соскользнула в рассказ о недавней поездке, когда они с Артуром — Артуром, как я понял, был державшийся рядом с ней и застенчиво улыбавшийся верзила — ездили к друзьям в Калифорнию, и очень скоро ее рассказ перешел в отрепетированную филиппику о недостатках Америки. Я никак не могу понять, о чем думают люди, которые произносят эти речи? Неужели они полагают, что я оценю их прямоту? Или заводят меня? Или просто забывают, что я сам такой же? То же самое часто случается, когда люди при мне заводят разговор об иммиграции.

Но не мог не сделать этого.

— Они так простодушны, вы не находите? — фыркнула леди и сделала глоточек чая. — Стоит пять минут поболтать с незнакомцем, и он уже воображает, что вы друзья! В Энсино какой-то отставной почтальон или кто-то еще попросил у меня адрес и обещал заглянуть, когда будет в Англии — вообразите! Я его знать не знала. — Она сделала новый глоточек и на мгновение впала в задумчивость. — У него просто необыкновенная пряжка на ремне. Вся серебряная и с драгоценными камнями.

— Меня добила еда, — заговорил муж, оживившись настолько, чтобы вставить свое слово в монолог. Впрочем, сейчас же стало ясно, что он из тех, кто никогда не заходит дальше первой фразы рассказа.

Огромная чечевица сторожевого корабля береговой охраны, как дух, плыла в облаках.

— Ах, да, еда, — на ходу подхватила жена. — У них просто необыкновенный подход к еде.

— Неужели? Они любят, чтобы было вкусно? — поинтересовался я с натянутой улыбкой.

Страж отбрасывал на спокойное море огромную круглую тень.

— Нет, дорогой мой, порции! Порции в Америке просто чудовищные,

— Я как-то заказал бифштекс… — начал муж, сдавленно хмыкнув.

В центре тени был просвет, и в нем по кругу двигались извивающиеся, как змеи, тени лопастей огромного винта.

— А что они выделывают с языком? Они просто не умеют говорить на королевском английском!

А вот тут — постойте. Судите как вам угодно об американских порциях и дружелюбных парнях с оригинальными ременными пряжками, но осторожнее, когда вы заговариваете об американском английском.

Много раз мечтал он увидеть рассвет.

— Зачем же им говорить на королевском английском? — несколько холодновато спросил я. — Ведь живут они не в королевстве.

В своей башне он ведь видел только закаты.

— Да, но их лексикон! И этот акцент… Какое слово тебе не понравилось, Артур?

И в его мечтах солнце всходило со всех сторон света.

— Норма, — сказал Артур. — Я познакомился с тем парнем…

Но теперь он знал, где восход.

— Но ведь «норма» — не американизм, — возразил я. — Это слово английской чеканки.

И ему нужно было именно в ту сторону.

— О, не думаю, дорогой, — произнесла женщина с дурацкой уверенностью и выдала снисходительную улыбочку. — Нет, наверняка нет.

Дорога предстояла далеко не прямая.

— Введено в обиход в 1687 году, — решительно соврал я. Ну, по сути-то я был прав: «норма» — действительно англицизм. Просто я не помнил деталей. — Его ввел Даниэль Дефо в романе «Молли Флендерс», — добавил я в порыве вдохновения.

Предстояло войти в лес и еще обогнуть одинокую скалу, которую Флай про себя обозвал «Вершиной Берега». Он бы очень удивился, если бы узнал, что именно так (Peak Coasting) она обозначена на всех картах как дополнительный ориентир рядом с маяком «Уорстергрин».

Американец, живущий в Британии, среди прочего привыкает слышать, что Америка погубит все английское. Мне удивительно часто приходилось выслушивать это мнение, обычно на обедах, чаще от кого-то, перебравшего с выпивкой, но, бывало, и от таких вот полоумных перепудренных старых грымз. Рано или поздно терпение иссякает. Поэтому я сказал ей — им обоим, потому что муж, судя по его виду, собрался было изречь новый обрывок мысли, — что независимо от их мнения, слова, созданные Америкой, безмерно оживили английскую речь, что без этих слов им не обойтись, особенно без слова «кретин». Я показал зубы, одним глотком допил кофе и удалился, несколько разгоряченный. И пошел писать новое письмо в редакцию «Таймс».

Течение несло суда на восток мимо мыса «Уорстергрин» к рифам у южной оконечности острова Намхас, под пушки форта.

На следующее утро к одиннадцати, когда Джон Прайс и очень милый парень по имени Дэвид Партридж подкатили к отелю в машине Прайса, я уже ждал у дверей. Я не дал им выпить кофе в Боунессе на том основании, что больше здесь не выдержу, и погнал до отеля в Бассентвейте, где Прайс заказал для нас комнаты. Там мы сбросили рюкзаки, выпили кофе, получили на кухне три упакованных завтрака, снарядились в стиле бывалых и отправились в Грейт Лангдейл. Вот это больше похоже на дело.

Несмотря на ненадежную погоду и позднюю осень, стоянки и обочины вокруг долины были полны машин. Люди повсюду рылись в багажниках, доставая снаряжение, или сидели при открытых дверцах, натягивая теплые носки и ботинки. Мы тоже переобулись и присоединились к всклокоченному войску туристов с рюкзаками и в шерстяных гетрах, тянувшемуся вверх на длинный горбатый травянистый склон холма Бэнд. Мы направлялись к легендарной вершине Боу-Фелл, 2960 футов над уровнем моря, шестой по высоте в Озерном краю. Перед нами цветными точками рассыпались по тропе пешеходы, двигавшиеся к неимоверно далекой вершине, затерянной в облаках. Я молча дивился, как много народа уверовало, что лезть в горы в сырую субботу в конце похожего на зиму октября — развлечение.

Теперь пушки цитадели на острове уже не имели никакого значения. Воздушные суда и мощные осадные орудия современных кораблей давно лишили форт какого-либо военного значения, но рифы у южного берега острова-форта и длинный язык водорослей, запутавшийся в этих рифах, и теперь были опасны для бортов и гребных винтов. Гиблое место.

Мы вскарабкались через травянистые нижние склоны на высокогорье, где приходилось выбирать дорогу между камнями и кустарником, а потом очутились среди клочков туч, висевших, наверно, в тысяче футов над оставшейся внизу долиной. Вид был сенсационный — острые зубцы пиков Лангдэйл поднимались напротив, тесня узкую и уже далекую, благодаря нашим усилиям, долину в кружеве огороженных каменными стенами полей, а на западе терялось в тумане и низких облаках волнистое море кряжистых бурых холмов.

Подавив соблазн слететь с маяка, он спустился вниз по лестнице. Это оказалось немногим легче, чем подняться. Немедленно заболели колени.

Чем дальше мы уходили, тем хуже становилась погода. Воздух наполнился кружащейся ледяной крупкой, резавшей кожу, как бритва. Ко времени, когда мы добрались до Трех Тарнов, погода стала по-настоящему угрожающей: к острой слякоти добавился густой туман. Свирепые порывы ветра избивали склон, и мы уже еле тащились. В тумане видимость сократилась до нескольких ярдов. Раз или два мы ненадолго теряли тропу. Меня это беспокоило, потому что мне не особенно хотелось умирать наверху — кроме всего прочего, на моей карточке экспресс-оплаты телефона оставалось 4700 неистраченных единиц. Из мглы перед нами выдвинулось нечто, чрезвычайно напоминающее оранжевого снеговика. При ближайшем рассмотрении это оказался высокотехнологичный альпинистский костюм. Где-то внутри него скрывался человек.

— Малость свежо, — выдал он образчик недооценки.

– Бедные мои ноги, – с издевкой произнес он, – у них еще столько работы, а они так непозволительно избалованы бездельем.

Джон с Дэвидом спросили его, далеко ли он дошел.

— Только что с Бли Тарна.

До того было десять миль ходу по этой тяжелой тропе.

Флай не был справедлив. Он методично тренировал ноги в тюрьме. Он знал, что прежде, чем ему удастся взлететь, он много походит пешком. Но одно дело приседание и ходьба по камере из угла в угол, а другое – подъем и спуск по лестнице после таких неимоверных нагрузок, которым он подверг себя только что.

— Плохо там? — спросил Джон на лаконичном жаргоне бывалых туристов.

— На четвереньках приходится, — отозвался встречный.

И всё же боль давала ощущение жизни. И радостно было ощущать под босыми ступнями пыльную, каменистую дорогу.

Они понимающе кивнули.

— Скоро и здесь то же будет.

Жаль, что маяк не дал ему ничего, кроме плаща и направления. Но в его положении это было замечательно, отрадно, прекрасно!

Они снова кивнули.

— Ну, мне надо двигаться, — объявил человек, как будто целый день потратил на болтовню, и нырнул в белое варево. Я посмотрел ему вслед и обернулся спросить, не подумать ли нам о возвращении в долину, к теплому приюту, где дают горячую еду и холодное пиво, но обнаружил, что Прайс и Партридж уже растворяются в тумане в тридцати футах впереди.