— Какая удача, что… — Он узнал меня или мою машину, и фраза так и осталась неоконченной. Левая рука скользнула к карману куртки.

Я широко распахнул дверцу и взмахнул пистолетом. Его пальцы теребили кожаную пуговицу в клапане кармана.

— Садись, — приказал я. — Ты ведь не хочешь, чтобы с левой рукой случилось то же самое, что с правой. У меня страсть к симметрии, учти. Он сел в машину. Я медленно въехал в темное пространство между уличными фонарями, остановил машину у тротуара. Переложив пистолет в левую руку (сосед оставался на прицеле, вел себя тихо), я извлек из кармана его куртки тяжелый револьвер, пахнущий свежей краской. Добавил его к уже собранному арсеналу, лежавшему у меня в отделении для перчаток.

— Ну вот, теперь все в порядке.

Мой сосед дышал как бык.

— Тебе не следует заходить слишком далеко, Арчер. Лучше охоться на своей территории… пока с тобой ничего не случилось.

Я ему сказал, что мне нравится охотиться и в этих местах. Из левого кармана кожаной куртки я вытянул бумажник и расстегнул его. Посмотрел, в свете приборной доски: в его водительских правах стояло имя Оскара Фердинанда Шмидта.

— Оскар Фердинанд Шмидт… — очень благозвучно. Как нельзя лучше вписать такое имя в заключение по делу об убийстве.

Оскар Фердинанд посоветовал мне пойти переспать с мужчиной. Я сдержал жгучее желание ударить этого Шмидта. Рядом с водительскими правами в бумажнике его была маленькая синяя карточка в конвертике из прозрачного целлулоида, она свидетельствовала о том, что Оскар Ф. Шмидт является специальным служащим Компании Тихоокеанских Очистительных Заводов. Были в бумажнике и деньги, но не крупнее двадцати долларов. Я засунул доллары в его карман, а бумажник — в свой.

— Я хочу получить назад свой бумажник, — тихо сказал Оскар Ф. Шмидт, или мне будет в чем тебя обвинить.

— Пожалуй, скоро тебе будет не до того. Придется позаботиться о собственной шкуре. Шериф собирается отыскать твой бумажник в кустах около Нотч-Трейл.

С минуту сосед сидел в полной тишине, если не считать скрипа кожаной куртки.

— Шериф вернет мне его, не задав ни одного вопроса, — разомкнул он уста наконец. — Как, по-твоему, был он избран, твой шериф?

— Теперь я знаю, Оскар. Но случается, что линчеванием интересуется ФБР. Или у тебя есть рука и там?

Когда он ответил на этот вопрос, его хриплый голос изменился, в нем появились тоненькие обертоны испуга.

— Ты сумасшедший, Арчер, если попытаешься нас продать.

Я ткнул в него дулом пистолета так, что он хрюкнул.

— С тобой покончат в суде раньше, чем вы что-то сделаете со мной…

Так я хочу, Шмидт, чтоб ты кое-что мне рассказал. Сколько ты заплатил Фрэнксу за информацию и кто дал тебе деньги?

Его мозг работал с трудом. Я почти слышал, как в его извилинах что-то поворачивалось, останавливалось, потом снова медленно поворачивалось.

— Ты отпустишь меня, если я скажу?

— На этот раз — да, отпущу. У меня нет сейчас возможности возиться с тобой.

— И вернешь мне бумажник?

— Нет, бумажник и револьвер останутся у меня.

— Я не стрелял из него. Ты тогда заметил?

— И никогда больше не будешь.

Его мозг снова зашурупил. Сосед аж вспотел, и в машине стало невозможно дышать. Мне захотелось, чтобы он убрался поскорее.

— Деньги мне дал Килборн, — наконец изрек он. — Думаю, там было пять сотен… Ты просто сумасшедший, если собираешься продать Килборна.

— Выходи из моей машины.

* * *

В том месте, где Тэннер-тэррас выходила на дорогу, ведущую к перевалу, я свернул налево и поехал назад в Нопэл-Велли, вместо того, чтобы свернуть направо, в сторону Куинто.

События развивались быстрее, чем я ожидал. Так быстро, что я не мог их контролировать в одиночку… Итак, дело представлялось таким образом: Килборн решил вести двойную игру, в которой, надеялся, ни один журналист его не уличит, — он заплатил Ривису, чтоб отделаться от миссис Слокум, а потом заплатил Шмидту, чтобы отделаться от Ривиса. Логично? Да, мне не нравилась эта гипотеза, она объясняла наиболее очевидные факты — убийства, деньги, — но не давала ключа к разгадке всего остального. Тем не менее лучшего варианта, за который я мог бы зацепиться, не было. Во всяком случае, я не мог действовать дальше, не посоветовавшись с клиентом. Сама жена Джеймса Слокума не была вне круга подозрений, но не стала же она звать меня для того, чтобы я затянул петлю вокруг ее красивой шейки.

Вот и центральная улица Нопэл-Велли, почти опустела, все злачные места закрыты. Несколько припозднившихся пьяных джентльменов совершали рейс по тротуарам. Видимо, они не расположены были провести здесь остаток ночи и встретить рассвет, некоторые уверяли своих дам, что развлечения будут продолжаться, черт возьми, что и в темных стенах есть двери, за определенную плату открывающие путь в романтические миры. Дамы были из тех, что редко появляются при дневном свете.

Я затормозил около заведения Антонио — мне показалось, что там теплится огонек. В моем потайном кармане лежало десять тысяч долларов, возникновение которых мне было бы очень трудно объяснить, если бы меня застукали с ними и заставили раскошелиться полицейские. Еще трудней мне было бы остаться в живых, знай про эти деньги кто-нибудь другой, из тех, кого полицейские обязаны ловить и преследовать. Я обернул помятый коричневый сверток газетным листом и перевязал тесьмой… Я разговаривал с Антонио только один раз и не знал его полного имени, но он был тем человеком, кому я решил довериться в Нопэл-Велли.

Он подошел к завешенной шторой двери, когда я тихонько постучал в ее зеркальное стекло с тротуара, и открыл ее на три-четыре дюйма — настолько позволяла цепочка.

— Кто там? — Лицо Антонио оставалось в тени.

Я показал ему себя.

— Мне очень жаль, но я не работаю после часа ночи.

— Я пришел не за тем, чтоб выпить, я прошу оказать мне услугу.

— Услугу какого рода?

— Подержите это до завтра в своем сейфе. — Через узкую щель я просунул ему край свертка.

Он не прикоснулся к свертку.

— Что это за пакет?

— Здесь деньги. Много денег. — Кому принадлежат эти деньги?

— Я пытаюсь это выяснить. Возьмете их на хранение на короткий срок?

— Вам следовало бы отнести их в полицию.

— Я не доверяю полиции.

— А мне?

— Как видите.

Он взял у меня сверток:

— Я сохраню их. Для вас… Кроме того, я должен извиниться за то, что произошло тут у меня вчера вечером…

Я сказал, чтоб он о том забыл.

Глава 19

Дом на холме стоял темный и безмолвный. Не чувствовалось никакого движения внутри дома, все было тихо и снаружи, слышались только посвистывающие вздохи цикад, что подымались с земли и падали в траву. Я постучал в дверь и стал ждать ответа, дрожа от холода: безветренная ночь была прохладной. Впрочем, насекомые вздыхали и свистели словно ветер в ветвях осенних деревьев. Я толканул дверь. Но она оказалась заперта. Я снова постучал.

Прошло довольно много времени, прежде чем я смог различить свет в холле, тут же над моей головой зажегся фонарь входной двери, и дверь стала отворяться — медленно, дюйм за дюймом.

Миссис Стрэн, — затуманенными и покрасневшими ото сна глазами, — долго приглядывалась ко мне:

— Это мистер Арчер?

— Да… Мне надо срочно повидать миссис Слокум.

Пальцы экономки стали теребить воротничок шелкового халата. В его отворотах на груди виднелась фланелевая ночная рубашка в розовый цветочек. — Миссис Слокум умерла. — В ее хмуром взгляде я увидел горе.

— Нет, я должен увидеть Мод Слокум. Я простился с ней часа два назад.

— О, вы имеете в виду молодую миссис Слокум… Я полагаю, она в постели. Спит. Что и вам следовало бы делать сейчас. В столь позднее время…

— Я это знаю. Но мне обязательно надо ее увидеть. Не можете ли вы разбудить ее?

— Не знаю, должна ли я это делать. Она рассердится.

— Я тогда сам разбужу ее, мне придется так поступить!

— Боже милостивый, нет! — Миссис Стрэн сделала было движение, собираясь закрыть передо мной дверь, потом вдруг передумала:

— Это важно? — Вопрос жизни и смерти! — чуть не выкрикнул я, не зная, правда, чьей жизни и чьей смерти.

— Ладно, входите. Я попрошу ее спуститься.

Экономка оставила меня в прихожей и удалилась шаркающей походкой. Уложенные крендельком на затылке две ее поседелые косы показались мне жесткими и сухими, как старый забытый цветок.

Миссис Стрэн возвратилась ко мне довольно скоро, она спала с лица, тревога так и читалась в глазах.

— Ее дверь заперта. Она не отвечает.

Я поспешил за ней к лестнице, что вела наверх.

— У вас есть ключ?

— От той двери? Нет. — Миссис Стрэн задыхалась. — Там запирают изнутри, на задвижку.

Не без труда мы проследовали вверх по лестнице, потом экономка, оставаясь все время впереди, провела меня по лестнице вниз, в холл, к двери, составленной из тяжелых дубовых панелей. Я надавил на дверь плечом — она не поддалась.

Экономка заняла мое место у двери и крикнула:

— Миссис Слокум! — В ее надтреснутом голосе прозвучало отчаяние.

— Вы уверены, что миссис Слокум там? — спросил я.

— Она должна быть там. Дверь заперта оттуда.

— Придется выломать. Есть у вас железный лом или рычаг, что-нибудь такое, все равно?

— Пойду посмотрю. В кухне есть какие-то инструменты.

Я выключил в холле свет и тогда увидел, что в запертой спальне свет не был погашен. Я снова припал к двери и прислушался. Ни храпа, никаких вздохов, какие бывают после неумеренно потребленного алкоголя, — никаких звуков. Мод Слокум спала очень крепко.

Вернулась миссис Стрэн, узел ужаса и угрызений совести. В обеих — все в крупных венах — руках она держала стальной брус с плоским концом, похожий на инструмент, которым вскрывают чемоданные замки, когда ключи потеряны. Я вставил плоский конец в щель между дверью и косяком, приподнял брусок, что-то треснуло, панели поддались, я сдвинул инструмент чуть влево, нажал сильнее. Замок выскочил из гнезда, и дверь открылась.

Я вошел в комнату Мод.

Справа от меня у стены стояло трюмо с тремя зеркалами, слева, у окна, — огромная крытая кровать, застеленная так, что не было ни одной вмятинки. Рядом, на полу лежала Мод Слокум. Ее лицо было темно-серым, с синеватым оттенком, как на одной картинке Ван Гога, где изображен какой-то сумасшедший человек. Прекрасные белые зубы Мод блестели между полураскрытыми пурпурными губами и превращали темное это лицо в какую-то гротескную маску.

Я опустился на колени, пощупал у женщины пульс и послушал, бьется ли сердце.

Мод Слокум была мертва.

Я поднялся и повернулся к экономке, которая медленно входила в комнату, будто что-то тяжелое давило на нее.

— Что случилось? — И голос прервался, она уже знала ответ.

— Миссис Слокум умерла. Звоните в полицию, попытайтесь связаться с Надсоном.

Миссис Стрэн повернулась к двери из комнаты, и ветер смерти вынес ее.

Тут же вошла Кэти. Я попытался своей фигурой заслонить от нее труп. Девушка остановилась и встала в белой шелковой ночной рубашке вытянутая в струнку, стройная и гибкая. Взгляд ее обвинял.

— Что здесь случилось? — строго спросила она.

— Твоя мама умерла. Возвращайся к себе, в свою комнату. Все ее тело напряглось и вытянулось еще сильнее.

— У меня есть право остаться.

— Уходи отсюда! — Я сделал шаг к ней.

Кэти увидела то, что лежало за моей спиной.

— Как она может быть мертва? Я… — горе перехватило дыхание, и Кэти смолкла.

Я приобнял ее, повернул ее дрожащую спину к себе, лицо к двери.

— Кэти, я ничего не могу сделать сейчас для тебя. Тебе надо пойти к отцу.

Всхлипывая, она сказала:

— Он не выйдет, он говорит, что не может подняться с постели.

— Ну, тогда ложись к нему в постель.

Я ляпнул, не подумав, получилось двусмысленно, ее реакция потрясла меня: ее маленькие кулачки забарабанила по моему лицу с такой яростью, что я потерял равновесие.

— Как вы смеете говорить про такие грязные вещи?!

И добавила одно англосаксонское словцо, которое у нас знает каждая школьница…

Я вернулся в комнату, где на полу лежала безмолвная женщина. Ковер из овечьей шерсти загнулся под ее плечом, словно Мод в конвульсии нарушила его покой. На Мод было то самое платье, в котором я ее видел на приеме гостей, оно задралось, обнажив загорелые бедра. У меня был порыв расправить платье, прикрыть ноги, которыми я восхищался. Но мое профессиональное воспитание не разрешило: Мод Слокум принадлежала теперь полиции.

Свет в комнате исходил от настольной лампы с двойным абажуром. На письменном столе рядом с лампой еще стояла незакрытая портативная пишущая машинка, из ее зева торчал лист белой бумаги. Напечатано было всего несколько строчек. Я обошел тело, чтобы прочитать их.


«Дорогой мой! Я знаю, что я трусиха. Есть вещи, сам вид которых для меня невыносим и с которыми я не могу ужиться. Поверь мне, что любовь была и всегда будет самое лучшее, что существует на свете. Во всяком случае, я получила свою долю…
Я думаю, что это стрихнин, так я поняла из рецепта Оливии Слокум. Я знаю, я не была доброй и милой, но, знаешь, может быть, теперь-то уж никому не нужно будет критиковать меня. Я чувствую, что не могу больше писать, мои руки…»


Это было все.

Тут же я увидел открытый маленький зеленый пузырек, рядом его черную металлическую крышку. На этикетке были изображены красный череп и скрещенные кости. Далее значилось, что лекарство, выписанное доктором Сандерсом для миссис Оливии Слокум, изготовлено в аптеке Нопэл-Велли четвертого мая сего года и должно применяться по назначению. Не дотрагиваясь до пузырька, я заглянул внутрь и обнаружил, что он пуст.

На столе больше ничего не было. Я обратил внимание на широкий белый ящик. Отодвинул мешавший мне стул и, взяв в руку носовой платок, чтобы не оставить отпечатки пальцев, наполовину выдвинул ящик. Там лежало несколько заточенных карандашей, початая губная помада, шпильки, пластмассовые серьги, рассыпанная стопка бумажек, в основном магазинных квитанций и рецептов. Банковская книжка… банк Нопэл-Велли… Я пролистал ее: баланс в триста тридцать шесть долларов с центами после того, как за два дня перед тем было снято со счета двести долларов. Еще раз концом сломанного карандаша, я поворошил бумажки. Вот — письмо, напечатанное на бланке студии «Уорнер Бразерс».


«Привет, Мод, моя девочка!
Прошла прорва времени (как говаривал старый хозяин, пока его не упрятали в холодную-холодную землю, ну и кстати хочу заметить, что я никогда не любила этого старого черта), в течение которого я не получала от тебя известий. Подружка, сломай ты эту противную пишущую машинку и распусти волосы. Как проходит последняя кампания против клана Слокумов, и как там Он? Со своей стороны могу заметить, что у меня все в порядке. Мистер Биг перевел меня в сто двадцатую, и на прошлой неделе он сказал Дону Ферджеону, который сказал своей секретарше, которая сказала мне, что я никогда не делаю ошибок (за исключением ошибок в сердечных делах, ха-ха, это правда, но над чем я смеюсь?). Но самая большая новость, догадайся, что бы это могло быть, и спрячь свою догадку поглубже под шляпку, если ты только ее носишь: Англия, моя милая! В следующем месяце мистер Биг будет ставить в Англии картину и собирается взять меня с собой!!! Так что выныривай-ка лучше из своих семейных дрязг и разбирательств в какой-нибудь из этих великолепных деньков, и мы устроим большой праздничный обед в „Массо“. Ты знаешь, где меня найти.
Да, и еще, мои наилучшие пожелания Кэти, и ты знаешь, что я думаю обо всей остальной компании Слокумов. До скорой встречи».


Даты под письмом не было, подпись была: «Милли». Я поглядел на лежащую на полу женщину.

Состоялся ли обед? Хотел бы еще узнать: уехала ли Милдред Флеминг в Англию и много ли знает она о «Нем». «Он» больше смахивал на Надсона, чем на Бога. А Надсон скоро будет здесь.

Я выдвинул ящик поближе к себе. Сложенная газета застряла было в щели между дном и задней стенкой ящика; скользнув вниз, она почти исчезла из виду. Я вытащил ее на свет Божий и развернул. Вот длинная колонка текста, а над ней напечатаны фотографии двух мужчин. Один из них Надсон, а другой — молодой темнокожий человек в измятой белой рубашке. Заголовок гласил: «Захвативший преступника и бежавший из тюрьмы».


«Лейтенант Ральф Надсон, из чикагской полиции, задержал Чарльза „Кеппи“ Мариано, признанного виновным в убийстве трех человек и в прошлый понедельник сбежавшего из исправительного дома в Джолиет. Лейтенант Надсон выследил его в „Скид-Роу“ и на следующий день взял под стражу».


В заметке сообщались детали этого подвига, и я медленно и внимательно прочел весь текст. Подвиг совершен двенадцатого апреля.

Я снова сложил газету, положил ее туда же, где нашел, и задвинул ящик.

Записка, отпечатанная на машинке… Что-то в ней было странное, такое, что я не мог сразу определить, но что нужно было объяснить. Не имея ясного представления о том, зачем я это делаю, я тем не менее вынул из внутреннего кармана пиджака письмо, которое дала мне Мод Слокум, развернул и положил его на стол рядом с машинкой. «Дорогой мистер Слокум», — начиналось оно. Это было как память о чем-то, что я слышал очень давно. Еще до войны я услышал: «Лилии, источающие запах гнили, хуже, чем простая сорная трава». Скоро такой запах будет источать тело женщины, лежащей на полу… письмо? о ней? Какое теперь значение имеет это письмо?

Мое внимание сосредоточилось, однако, на первом слове: «Дорогой». Я перевел взгляд на бумагу в каретке пишущей машинки: «Дорогой мой», потом всмотрелся в письмо на столе. Два «дорогих» были абсолютно одинаковы: заглавная «Д» каждого из них немного отступала от ряда других букв в строке, а у «р» был едва заметен разрыв в середине изгиба. Хотя я не эксперт по сличению шрифтов пишущих машинок, но мне показалось, что предсмертная записка Мод Слокум и письмо, адресованное ее мужу, напечатаны на одной и той же машинке.

Я пытался понять смысл, который мог крыться за этим сходством. Но тут раздались тяжелые шаги за дверью, которую я взломал, и вошел Надсон. Я стоял и смотрел на него, как хирург изучает лежащее под ножом животное, которое подвергнется вивисекции. Надсон смотрел не на меня. Он увидел тело Мод на полу, его всего согнуло, и он почти упал, но взял себя в руки и выпрямился. Прислонился к дверному косяку. Одетый в форму полицейский заглянул через его плечо в комнату. Надсон почти захлопнул дверь перед носом своего подчиненного.

Он повернулся ко мне. Кровь отхлынула от его лица, и кожа приобрела грязно-желтый оттенок.

— Мод мертва? — Звук обычно мощного голоса был слабым и болезненным.

— Стрихнин действует быстро.

— Как вы узнали, что это стрихнин?

— Взгляните на нее. И, кроме того, в пишущей машинке оставлена записка. Думаю, она предназначалась для вас.

Он еще раз посмотрел на лежащее тело.

— Дайте мне записку.

Его плечи не отрывались от дверного косяка.

Я вытянул из машинки листок и передал ему.

Он прочитал его про себя, перечитал еще и еще раз вслух; его тяжелые губы медленно выговаривали слова. На лице проступил пот, собираясь в морщинах, словно слезы.

— Почему она захотела покончить с собой? — Усилие, которое он приложил для того, чтобы спросить об этом, исказили линию рта, которая, казалось, уже не сможет больше вернуться в нормальное положение.

— Это я должен спросить у вас об этом. Вы знали ее лучше, чем я.

— Я любил ее. Это правда. Думаю, она меня не любила… Недостаточно любила.

Горе заставляло его выговариваться, забыв, что я был здесь. Забыв, кто я. Сейчас он забыл, наверное, кто он сам.

Медленно он все это вспомнил. Войска перегруппировались и плотным кольцом встали вокруг каменной крепости — его эгоизма. Я увидел, как тяжелая мужская гордость приливала к его лицу, выпрямила рот, скрыла наполнившую глаза боль. Он сложил предсмертное письмо Мод и спрятал его в карман.

— Я только что вошел. Мы ни о чем не говорили. Вы не находили записку, — и с этими словами Надсон похлопал по карману.

— И вы — Георг Шестой, король Англии. А не экс-лейтенант Надсон из чикагской полиции.

Он сумел пересилить себя, оторваться от двери, придвинуться ко мне и правой рукой, схватив лацкан моего плаща, попытаться тряхнуть меня.

— Вы сделаете так, как я сказал!

Я легко сбросил его руку. Но при этом письмо, которое я держал, выскользнуло из пальцев и упало на пол. Он быстро наклонился, поднял его. — А это что?

— Это письмо. Из-за него меня и наняли. Оно было напечатано на той же машинке, что и предсмертная записка. Подумайте над этим… Когда закончите, поразмышляйте еще вот над чем. Ваш парень, Фрэнкс, получил пять сотен за информацию, что я еду сюда вместе с Ривисом. Ему заплатил Уолтер Килборн. Я могу назвать главаря этой группы линчевателей, он из людей Килборна.

— Вы слишком много говорите, Арчер.

С нетерпеливым ворчанием он прочел письмо, затем смял его и положил в карман, к другому.

— Вы уничтожаете улики?

— Я сказал, что вы говорите слишком много. Я буду разбираться со всеми уликами, что здесь находятся.

— Не надолго… Если угодно, можете принять это мое замечание как угрозу.

Он придвинулся ко мне снова.

— Кто кому угрожает? Вас мне уже хватит, Арчер. Можете теперь отправляться из города. Из моего города!

— Я остаюсь.

Лицо Кнудсона пылало. Какой все же неприятный запах, как у плотоядного животного, шел от хулигана-полицейского!

— Вы отправитесь из города сегодня же, сейчас же, ночью и не вернетесь больше сюда. Никогда! Я надолго могу вас упечь, Арчер. Вы ведь, например, насильно перевезли Ривиса через границу штата Калифорния: вы знаете, сколько за это полагается по закону?

Да, я сам связал себя и передал ему вот такого, связанного. Из глаз моих просочилась горькая влага и тоже загорелась на лице.

Его правая рука скользнула под пальто, за пистолетом в наплечной кобуре.

— Так уходите или остаетесь?

Я ничего не ответил, открыл дверь, прошел мимо. В невообразимой суматохе проносились у меня в голове картины погонь, разговоров, часы ожиданий.

Невозможно связаться

Из всех людей и организаций на Земле, испытывающих мое терпение — боже мой, разве их много? — никто так не преуспел за все эти годы, как «Эй-ти-энд-ти», американская телефонная компания.

Если мне дадут выбрать, скажем, между тем, чтобы пролить стакан соляной кислоты себе на колени и пообщаться с «Эй-ти-энд-ти», я всегда выберу соляную кислоту как наименее болезненное из двух. У этой компании самые прочные в мире телефонные автоматы. Я знаю об этом не понаслышке, потому что никогда мое общение с этой компанией не заканчивалось без жестокого избиения их телефонов.

Как вы, наверное, уже поняли, я недолюбливаю «Эй-ти-энд-ти». Но и они, в свою очередь, недолюбливают меня. Они не любят всех своих клиентов, насколько я могу судить. На самом деле они ненавидят их настолько, что даже не разговаривают с ними. Они используют синтезированные голоса, а это означает, что не важно, насколько серьезные у вас проблемы — а можете быть уверены, что проблемы возникнут, — вы никогда не сможете переговорить с живым человеком. Вы услышите, при любом раскладе, лишь металлический и удивительно нахальный голос робота, произносящий что-то вроде: «Набранный вами номер не соответствует общепринятым параметрам вызова». Это чрезвычайно печально.

Мне однажды довелось застрять в аэропорте Логана в Бостоне, потому что водитель мини-баса, который должен был забрать меня оттуда домой, забыл об этом. Я знал, что он именно забыл — не сломался и не попал в аварию, — потому что, когда я стоял в назначенном месте, знакомый дартмутский мини-бас подкатил совсем близко, а когда я нагнулся, чтобы поднять сумки, плавно проехал мимо, к воротам, и исчез в направлении Нью-Гэмпшира.

Так что я отправился на поиски платного телефона-автомата, чтобы позвонить в транспортную компанию — просто, чтобы поздороваться, знаете ли, и уведомить их, что я здесь и готов ехать домой, если они хотя бы распахнут двери и проедут помедленнее, чтобы я мог запрыгнуть в автобус, — а это означало звонок по автомату «Эй-ти-энд-ти». Я глубоко вздохнул, предвидя перспективы. Я только приземлился после длительного перелета, устал, хотел есть и застрял в каком-то невзрачном аэропорту. Я знал, что следующего мини-баса придется ждать по меньшей мере три часа. А теперь еще надо общаться с «Эй-ти-энд-ти». Короче, к ряду телефонных автоматов я подошел с очень дурным предчувствием.

У меня не было номера транспортной компании, поэтому я прочел инструкцию на доске справочной информации и набрал номер. Через минуту синтезированный голос грубо приказал мне бросить в аппарат 1 доллар и 5 центов монетами. Меня это застало врасплох. Справочная информация всегда предоставлялась бесплатно. Я проверил карманы, но нашел только 67 центов. Так что я провел быстрый тест на стрессоустойчивость телефонной трубки — да, они все еще противоударные, — схватил свои сумки и зашагал к терминалу, чтобы добыть мелочь.

Естественно, никто не разменял бы деньги, если бы g ничего не купил, поэтому мне пришлось купить «Нью-Йорк таймс», «Бостон глоуб» и «Вашингтон пост», каждую газету по отдельности, так как иначе нужные монеты никто не давал; но вот наконец я обзавелся 1 долларом и 5 центами в монетах разного достоинства.

Затем я вернулся к автомату и повторил свои действия, однако аппарат оказался одним из тех слишком придирчивых автоматов, которые, похоже, питают особую нелюбовь к десятицентовикам Рузвельта. Кроме того, не так просто кидать монеты в щель, когда плечом держишь трубку, а под мышкой у тебя три газеты, и особенно неудобно, когда телефон выплевывает каждую третью монету. Где-то через пятьдесят секунд голос робота начал меня ругать — клянусь, именно ругать, раздраженным синтезированным тоном; он практически сказал мне, что, если я сей же миг не сделаю все как надо, он меня разъединит. И разъединил. Секундой позже он изрыгнул мои монеты назад. Но вот что интересно — вернул не все. С теми монетами, которые аппарат вернул и которые не принял, у меня осталось всего 90 центов.

Так что я провел еще один, немного более продолжительный тест на стрессоустойчивость и снова потащился в терминал. Я купил «Провиденс джорнал» и «Филадельфия инкуайрер» и вернулся к автомату. В этот раз я дозвонился до справочной, сказал, какой номер мне нужен, и торопливо достал ручку и блокнот. По опыту я знал, что справочная произносит номер только раз, а потом разъединяет, так что нужно успеть оперативно записать. Я внимательно прислушался и собрался записывать. Ручка не писала. И я тут же забыл номер.

Я пошел в терминал, купил «Бэнгор дейли ньюс», «Пафкипси джорнал», пластмассовую шариковую ручку и снова вернулся. Мне назвали номер, я аккуратно его записал и позвонил. Наконец-то получилось.

Через минуту голос на другом конце провода весело произнес:

— Доброе утро! Колледж Дартмут!

— Колледж Дартмут? — заикаясь от ужаса, произнес я. — Мне нужна транспортная компания Дартмута.

Я потратил все оставшиеся монеты на этот звонок и не мог поверить, что мне придется снова возвращаться в терминал, чтобы добыть еще мелочи. Внезапно я задался вопросом, сколько же людей из тех, кто подходит к вам на углу и просит лишнюю монетку, были когда-то такими же, как я, уважаемыми американцами, которые вели нормальную жизнь, но, разорившись, оказались на улице с вечной необходимостью достать монетку, чтобы куда-то позвонить.

— Я могу дать вам номер, если хотите, — предложила девушка.

— Правда? О, да, пожалуйста.

Она отбарабанила номер, явно по памяти, причем эти цифры совершенно не походили на номер — даже отдаленно, — который мне дали в справочной «Эй-ти-энд-ти». Я от души ее поблагодарил.

— Не стоит, — ответила она. — Такое происходит постоянно.

— Что, дают ваш номер, когда люди просят номер транспортной компании Дартмута?

— Постоянно. Вы пользовались «Эй-ти-энд-ти»?

— Да.

— Так и думала, — только и сказала девушка.

Я снова ее поблагодарил.

— Пожалуйста. И да! Не забудьте устроить хорошую взбучку этому автомату перед уходом.

Конечно, она этого не сказала. Но говорить и не требовалось.

Следующего автобуса пришлось ждать четыре часа. Но все могло быть хуже. По крайней мере, было что почитать.

Затерянные в кино

Каждый год где-то в это же время я совершаю небольшую глупость. Я беру младших детей и веду их в кино на один из летних показов.

Летние премьеры — крупный бизнес в Америке. В этом году за период с Дня памяти погибших в войнах по День труда (аналоги британских праздников — майских и августовских банковских каникул) американцы потратят 2 миллиарда долларов на билеты в кинотеатры, плюс еще половину этой суммы на жвачки, чтобы занять чем-то рты во время просмотра с вытаращенными глазами кадров с чрезвычайно дорогостоящими кровавыми бойнями.

Летние показы почти всегда, как правило, ужасны, однако мне кажется, это лето было худшим за всю историю. Я пришел к такому убеждению, прочитав слова Яна де Бонта, режиссера «Скорости-2: Контроль за круизом» в «Нью-Йорк таймс»; режиссер похвастался, что самый потрясающий кадр в фильме — тот, где неуправляемый круизный лайнер с Сандрой Баллок врезается в деревню на карибском острове, — он увидел во сне. «Остальной сценарий вырос из этого эпизода», — гордо объявил де Бонт. Теперь, думаю, вы знаете все об интеллектуальном качестве летних премьер.

Я вечно твержу себе, что не надо ждать слишком многого, потому что летние фильмы — кинематографический эквивалент парка развлечений, а никто никогда не считал, что в парке можно обойтись одними американскими горками. Но беда в том, что летние показы стали такими тупыми — очень, очень тупыми, — и их тяжело даже досматривать до конца. Не важно, сколько денег было потрачено на производство — а это достойно упоминания, потому что по меньшей мере восемь летних премьер имеют бюджет свыше 100 миллионов долларов, — в этих фильмах всегда столько абсурдной неправдоподобности, что задаешься вопросом: может, сценарий испекли за ночь до показа?

В этом году мы ходили на «Парк юрского периода: Затерянный мир». Не буду упоминать, что он абсолютно неотличим от первой части — все те же тяжелые звуки шагов и дрожь земли, когда поблизости бродит тираннозавр, все те же смерти людей, пятящихся от дверей, на которые бросаются велоцерапторы (только чтобы обнаружить у себя на плечах других зубастых чудищ), те же сцены с автомобилями, безнадежно висящими на краю поросшего деревьями обрыва, те же герои, борющиеся за жизнь. Не важно. Потрясающие динозавры и раздавленные или съеденные за первый же час десятки человек. Вот за этим мы и пришли!

А потом все просто развалилось. Во время кульминации тираннозавр неправдоподобным образом сбегает с корабля, галопом мчится по центру Сан-Диего, раздавливая автобусы и разрушая заправочные станции, а потом — внезапно и необъяснимо — оказывается в центре сладко дремлющего пригорода, один и никем не замечаемый. И тогда приходит в голову, насколько маловероятно, чтобы доисторическое животное, 20 футов в холке, которое никто не замечал последние 65 миллионов лет, могло разрушить центр города, а затем преспокойно ускользнуть в спальный район.

Не кажется ли слегка странным и необъяснимым, что когда центр Сан-Диего переполнен людьми, занятыми обычными вечерними делами — толпящимися у кинотеатров или гуляющими, — в пригороде улицы пусты, поскольку местные жители, до единого, одновременно и крепко заснули?

Дальше все продолжается снова. Пока полицейские машины носятся вокруг, беспомощно врезаясь друг в друга, герой и героиня умудряются найти тираннозавра, безобидного и — никем в этом удивительно ненаблюдательном городе не замеченного, — заманивают его на корабль, который стоит в нескольких милях от пригорода, и возвращают на родной тропический остров, тем самым обеспечивая возможность для счастливой, неизбежной и коммерчески выгодной третьей части «Юрского периода». «Затерянный мир» — слабый и предсказуемый фильм и на все свои 100 миллионов долларов бюджета содержит мыслей, может быть, на 2,35 доллара; поэтому, естественно, он на пути к установлению рекордов кассовых сборов. За первый уикэнд показа он заработал 92,7 миллионов долларов.

Однако моя проблема заключается на самом деле не в «Затерянном мире» или любом другом летнем показе. Я не ожидаю от Голливуда черепно-мозговых испытаний в теплые месяцы года. Моя проблема в шести кинотеатрах «Сони» в Уэст-Либанон, Нью-Гэмпшир, и тысячах других пригородных кинокомплексов, как этот, которые делают с американскими кинозрителями то же, что тираннозавр Стивена Спилберга сделал с Сан-Диего.

Любой, кто вырос в Америке 1960-х годов или более ранней поры, вспомнит дни, когда поход в кино означал посещение заведения с одним экраном, обычно широким и, как правило, в центре города. В моем родном городе Де-Мойне главный кинотеатр (оригинально называвшийся «Де-Мойн») представлял собой роскошную экстравагантность с приглушенным освещением и декором, который напоминал египетскую гробницу. К моему времени он стал чем-то напоминать свалку — уверен, это из-за запаха, такого, будто где-то лежит дохлая лошадь, и, естественно, там не мыли с тех времен, как секс-символ немого кино Теда Бара была в зените славы, — однако просто находиться там, смотреть на большой экран в кубическом акре темноты было восхитительно.

Кроме нескольких крупных городов, почти все великие центральные кинотеатры к сегодняшнему дню закрыты. («Де-Мойн» закрыли еще в 1965 году.) Вместо них сегодня мы имеем пригородные мультиплексы с огромным количеством крошечных зрительных зальчиков. Несмотря на то что «Затерянный мир» — летний хит, мы смотрели его в зале почти смехотворных размеров, едва ли способном вместить девять рядов кресел, далеко не самых мягких и поставленных одно к другому так близко, что мои колени, честное слово, были натянуты на уши. Экран размером с большое пляжное полотенце был расположен так неудачно, что всем, кто сидел на первых трех рядах, приходилось смотреть практически вертикально вверх, как в планетарии. Звук был отвратительным, а изображение часто дергалось. До начала показа нам пришлось высидеть полчаса рекламы. Попкорн и сладости были возмутительно дороги, а продавцы запрограммированы на то, чтобы стараться продать то, чего вам не хочется и чего вы не просили. Короче, все в этом кинотеатре, похоже, тщательно продумано, чтобы сделать визит сюда сплошным разочарованием.

Я рассказываю все это не для того, чтобы пробудить в вас сочувствие, хотя за сочувствие всегда спасибо, а чтобы показать, насколько быстро подобное становится нормой для любителей кино в Америке. Я могу пережить некоторые аудиовизуальные недостатки, но не могу видеть, как исчезает волшебство.

Я как-то разговаривал об этом с одним из своих старших детей. Дочь внимательно, с сочувствием меня выслушала, а затем произнесла печальную фразу:

— Папа, — сказала она. — Ты должен понять, что людям не нравится чувствовать запах дохлой лошади, когда они приходят в кинотеатр.

Конечно, она права. Но если вы спросите меня, они просто не знают, что теряют.

Фактор риска

Хочу поведать о том, что мне представляется ужасно несправедливым. Поскольку я американец, а вы, слава богу, нет, мне кажется, что мои шансы преждевременно и скоропостижно скончаться вдвое выше, чем у вас.

Я знаю это, потому что только что прочел одну работу под названием «Книга рисков: поразительные факты об опасностях, которым мы подвергаемся каждый день» одного статистического умника (если использовать замечательный новый американский сленг для названия специальности этого типа) по имени Ларри Лодэн.

Книга содержит множество интересных и полезных статистических данных, по большей части касающихся непосредственно фермеров Соединенных Штатов. Так что теперь я знаю, что, если я вдруг займусь сельским хозяйством в этом году, шансы потерять какую-нибудь из моих конечностей возрастут в три раза, а вероятность смертельного отравления — вдвое по сравнению с тем, если бы я сидел тихо дома. Теперь я знаю, что вероятность того, что в ближайшие двенадцать месяцев меня могут убить составляет 1 к 11 тысячам, задушить — 1 к 150 тысячам, возможность того, что я погибну от прорыва дамбы, равна 1 к 10 миллионам, а получить смертельный удар по голове чем-то с неба — 1 к 250 миллионам. Даже если я останусь дома и буду держаться подальше от окон, оказывается, существует возможность, 1 к 450 тысячам, что я погибну от чего-либо еще до захода солнца. Лично меня это немного пугает.

Однако ничто так не беспокоит, как вывод, что, просто будучи американцем, стоя по стойке смирно у национального флага и полагая бейсбольный кубок главным предметом своего гардероба, я, в два раза вероятнее, чем вы, могу быть разрубленным на кусочки. Это не совсем правильный способ проводить естественный отбор, если вам интересно мое мнение.

Мистер Лодэн не объясняет, почему американцы представляют вдвое большую опасность для самих себя, чем британцы (это слишком грустно, осмелюсь сказать), но я много об этом думал, как вы, наверное, догадываетесь, и, если задуматься, ответ совершенно очевиден: Америка — очень опасное место.

Представьте только: каждый год в Нью-Гэмпшире более дюжины человек разбиваются в автомобильных авариях из-за лосей. А теперь поправьте, если я не прав, но крайне маловероятно, что подобное может произойти с вами по дороге домой из английского Сэйнсбери. Быть съеденным гризли или пумой, растоптанным буйволом или схваченным за лодыжку разъяренной гремучей змеей — эти случайности сокращают число нерасторопных американцев на десятки человек в год. Еще бывают природные катаклизмы — торнадо, обрушения склонов, лавины, сели, снежные бури и внезапные землетрясения; они едва ли случаются на спокойном маленьком острове на севере Европы, но каждый год убивают сотни американцев.

В конце концов, есть еще оружие. В Соединенных Штатах 200 миллионов единиц оружия, так что существует большая вероятность сыграть в ящик. Каждый год 40 тысяч американцев погибают от огнестрельных ранений, подавляющее большинство — по случайности. Просто чтобы было понятнее — 6,8 смертей от огнестрельного оружия на 100 тысяч человек в Америке по сравнению с несчастными 0,4 на 100 тысяч человек в Великобритании.

Короче, Америка — довольно опасное место. И все же, как ни странно, в этой стране мы беспокоимся по всяким мелочам. Подслушайте любой разговор в забегаловке Лу здесь, в Ганновере, — речь непременно будет об уровне холестерина и натрия, маммограммах и частоте сердечных сокращений в состоянии покоя. Покажите большинству американцев яичный желток — и они отскочат в ужасе, зато более вероятные опасности вряд ли их напугают.

Сорок процентов американцев никогда не пользуются ремнями безопасности, что я нахожу просто поразительным, потому что пристегнуться и создать себе шанс предотвратить полет через лобовое стекло, подобно Супермену, ничего не стоит. Еще более примечательно, что, едва в потоке последних газетных новостей промелькнуло сообщение, будто бы маленькие дети погибают от подушек безопасности в авариях, люди бросились выдирать эти подушки. Не важно, что в любом случае дети все равно погибли бы, потому что находились на переднем сиденье, где не должны находиться, и почти во всех случаях не были пристегнуты ремнями безопасности. Подушки безопасности спасают тысячи жизней, а многие выдирают их из-за странного предубеждения, что они опасны для жизни.

Очень схожее отсутствие логики, основанное на статистике, относится и к оружию. Сорок процентов американцев хранят оружие в своих домах, обычно в выдвижном ящике за кроватью. Вероятность того, что одним из этих пистолетов воспользуются, чтобы застрелить преступника, составляет менее одного к миллиону. Вероятность того, что из этого пистолета будет убит член семьи — чаще всего ребенок, гуляющий по дому, — по меньшей мере в двадцать раз выше. И все же более сотни миллионов людей решительно игнорируют этот факт, а иногда даже угрожают, что сами вас застрелят, если вы станете поднимать шум по этому поводу.

Для Надсона надо подготовить другое место и другой час. Я за это возьмусь. Обязательно.

Однако ничто так хорошо не отражает суть иррационального отношения людей к рискам, как одна из наиболее модных «страшилок» последних лет — пассивное курение. Четыре года назад Агентство по охране окружающей среды опубликовало отчет, в котором делался вывод, что для людей, которым за тридцать пять и которые не курят, но регулярно дышат табачным дымом, существует вероятность (1 к 30 тысячам) подхватить рак легких уже в этом году. Реакция последовала незамедлительно, подобно разрыву бомбы. В офисах, ресторанах, торговых центрах и других общественных местах по всей стране курение запретили.

Но чего не учли, так это того, насколько микроскопически мал риск пассивного курения. Один шанс к 30 тысячам — звучит достаточно сурово, но это на самом деле не так много. Одна свиная котлета в неделю, по статистике, способна вызвать у вас рак быстрее, чем сидение в комнате, полностью заполненной курильщиками. Точно такую же опасность представляет потребление моркови раз в неделю, стакана апельсинового сока один раз в две недели или головки салата каждые два года. Вы в пять раз быстрее можете заработать рак легких от вашего волнистого попугайчика, чем от пассивного курения.

Сейчас я полностью против курения по той причине, что оно грязно и неприятно, вредно для здоровья, а пепел оставляет неприглядные пятна на ковре. Все, что я хочу сказать, — то, что мне кажется немного странным запрещать курение по причине общественной безопасности, когда вы с радостью позволяете любому старому дураку держать дома револьвер или ездить непристегнутым.

Но в подобных случаях логика вообще редко применима. Помню, как несколько лет назад мой брат купил лотерейный билет (шанс выиграть равен одному к 12 миллионам), затем сел в свою машину и не пристегнулся ремнем безопасности (вероятность попасть в серьезную аварию в любом возрасте составляет один к сорока). Когда я указал на это несоответствие, он посмотрел на меня и произнес: «По-твоему, какова вероятность того, что я высажу тебя в четырех милях от дома?»

Глава 20

После этого отпора я стал хранить свои мысли при себе. Не так рискованно, знаете ли.

Внизу, у лестницы меня встретила миссис Стрэн.

Ах лето!

— Мистер Арчер, кто-то хочет поговорить с вами по телефону. Какая-то женщина. Она уже довольно давно ждет у телефона, но мне не хотелось прерывать вашу беседу с начальником полиции.

В Новой Англии, как заметил один мой друг, есть три времени года. Это либо «зима только что была», либо «зима вот-вот наступит», либо просто — «зима».

— Правильно, — сказал я. — Это было бы государственным преступлением. Экономка посмотрела на меня непонимающе:

Я знаю, что он имел в виду. Лето здесь короткое — оно начинается в начале июня и заканчивается в конце августа, а в остальное время года вам лучше быть в курсе, где лежат варежки, — но в целом все три месяца погода достаточно теплая и почти всегда солнечная. Самое главное то, что погода держится, в общем, благоприятная, не как в Айове, где я рос, где температура и влажность каждый летний день резко менялись; до середины августа там было настолько жарко и безветренно, что даже мухи лежали на спинах и с трудом шевелили лапками.

— Думаю, что она все еще у аппарата. Она сказала, что подождет… Как вы себя чувствуете, мистер Арчер? — вдруг спросила миссис Стрэн.

— Прекрасно, прекрасно.

В голове была гудящая пустота, а на дне желудка — плотный прокисший комок… Дело, которое я расследовал, отобрали у меня как раз в тот момент, когда оно начало распутываться. Я чувствовал себя прекрасно.

Я взял трубку:

А больше всего донимали жара и духота. Выйдите в Айове на улицу в августе — через двадцать секунд вы почувствуете, скажем так, недержание потоотделения. Становится так жарко, что у манекенов на витринах магазинов появляются мокрые круги под мышками. У меня остались очень яркие воспоминания о лете в Айове, потому что мой отец был последним на Среднем Западе, кто купил кондиционер. Он считал, что это противоестественно (как и все прочее, что стоит дороже 30 долларов).

— Арчер слушает.

— Пожалуй, вам не стоит отрубать мне голову за этот звонок. Вы спали?

Единственным местом, где жара переносилась немного легче, была веранда. Вплоть до 1950-х годов веранды были почти в каждом американском доме. Веранда — своего рода летняя комната, пристроенная к дому, со стенами, затянутыми тонкой, но прочной сеткой от насекомых. Она обладает всеми преимуществами внутреннего помещения и открытого пространства одновременно. Она превосходна и всегда будет ассоциироваться у меня с признаками лета: початками кукурузы, дынями, ночной трескотней сверчков, шумом возвращающегося поздно ночью после фермерских собраний нашего соседа мистера Пайпера, паркующего свой автомобиль под аккомпанемент грохота мусорных контейнеров, затем исполнением серенады миссис Пайпер с двумя хорами «Севильской розы» и засыпанием соседа на газоне.

— Голос сладко тянулся, словно дым от благовоний: Мэвис Килборн меня жалела, она готова была расплакаться от сочувствия ко мне.

Так что, когда мы приехали в Штаты, одним из моих условий было наличие в доме веранды, и мы нашли такой дом. Летом я живу на ней. И сейчас я пишу эти строки на веранде, разглядывая залитый солнцем сад, слушая щебетание птиц и жужжание соседской газонокосилки, обдуваемый легким ветерком, и чувствую себя невыразимо живым. Сегодня мы будем здесь ужинать (если миссис Брайсон с подносом снова не споткнется о складку на ковре, на что я очень надеюсь), а потом я буду читать перед сном, слушая сверчков и наблюдая за радостными огоньками светлячков. Без всего этого лето не было бы летом.

— Да, мне снились кошмары. Мне снилась некая размалеванная девица, которая оказалась… карманным вором. А зовут ее — Несчастье.

Вскоре после того как мы переехали в этот дом, я заметил, что край сетки у пола ослаб и наш кот пользуется дырой, чтобы пролезать в дом и спать на старом диване, который мы поставили на веранде. Как-то вечером — мы прожили здесь около месяца — я зачитался позднее обычного и краем глаза заметил лезущего внутрь кота. Мгновение — и он очутился рядом со мной.

Мэвис засмеялась: так звенит-позванивает горный ручей.

— Я не залезаю в чужие карманы. И я не та девица. В конце концов, я взяла то, что мне принадлежало… У вас не очень хорошее настроение, не ошибаюсь?

Я присмотрелся. Это был скунс. Более того, он находился между мною и единственным путем к спасению. Он направился к столу, и я понял, что, скорее всего, он приходил сюда каждую ночь в одно и то же время, чтобы подхватить остатки ужина, упавшие со стола на пол. (А их там обычно много, потому что, едва миссис Брайсон выходила, чтобы ответить на телефонный звонок или принести еще подливки, мы с детьми начинали маленькую игру под названием «Овощные олимпийские игры».)

— Если сможете, докажите мне то, что сказали. Кстати, как вы узнали, что я здесь?

Быть опрыснутым скунсом — худшее, что может с вами случиться из того, что не наносит кровоточащих ран и не требует срочной госпитализации. Если вы почувствуете запах скунса на расстоянии, он покажется вовсе не таким уж плохим, странновато сладким и даже интересным — не сказать, чтобы приятным, но точно не отвратительным. Все, кто впервые чувствуют запах скунса издалека, думают: «Ну, это вовсе не страшно. Непонятно, из-за чего весь шум».

— Очень просто. Я звонила к вам домой и на работу, в Лос-Анджелес.

Однако если вы подойдете поближе — или, что еще хуже, если скунс вас обрызгает, — поверьте, вас не скоро пригласят на медленный танец. Запах не столько резкий и неприятный, сколько практически неистребимый. Возможно, самое эффективное средство против него — натереться томатным соком, но даже если вы раздобудете галлон сока, лучшее, на что вы сможете надеяться, — что запах станет лишь чуть менее сильным.

Мне дали этот телефон. Я не знаю, где вы находитесь, знаю только, что в Нопэл-Велли. А я вот в Куинто.

Как-то вечером одноклассница моего сына застала скунса в подвале дома. Он брызнул — и семья потеряла почти все, что у них было. Все шторы, постельное белье, одежда, мягкая мебель — в общем, все, что могло впитать запах — бросили в огонь, а весь дом, от пола до потолка, тщательно вымыли. Одноклассница сына даже не приближалась к скунсу и, тут же уехав из дома, провела выходные натираясь томатным соком, однако прошло несколько недель, пока люди снова стали ходить с нею по одной стороне улицы. Так что, когда я говорю, что вам бы не хотелось быть опрыснутыми скунсом, поверьте — вам бы не хотелось быть опрыснутыми скунсом.

В разговор вклинился телефонист на линии, попросил еще десять центов. В трубке ясно послышался звон падающего жетона.

— У меня кончаются монетки, — сказала Мэвис. — Не могли бы вы приехать в Куинто, поговорить со мной?

Все это пронеслось у меня в голове, когда я с волнением глядел на скунса в шести футах от себя. Около тридцати секунд скунс провел, снуя под столом, а затем вышел тем же путем, что и вошел. Снаружи он оглянулся и посмотрел на меня, будто говоря: «Я знал, что ты здесь, с самого начала». Но он не обрызгал меня, за что я буду вечно ему благодарен.

— В три часа утра? Что за спешка? К тому же у меня в кармане ничего нет, кроме пистолета.

На следующий день я прибил сетку к полу, но, чтобы показать свою благодарность, положил горсть сухого корма для кошек на ступеньку крыльца, и около полуночи скунс пришел и съел корм. После этого два лета подряд я оставлял немного корма на ступеньке, и скунс всегда его подъедал. В этом году он не пришел. Среди мелких животных началась эпидемия бешенства, которая серьезно сократила популяцию скунсов, енотов и даже белок. Видимо, это происходит приблизительно каждые пятнадцать лет как часть природного цикла.

— Сейчас три тридцать. — Из трубки донесся шелест, сопровождавший ее зевок. — Я мертва.

Так что, похоже, я потерял своего скунса. Через год их численность снова восстановится, и, возможно, я усыновлю другого. Я надеюсь на это, потому что у скунсов не так много друзей.

— Не вы одна.

Тем временем отчасти из уважения, а отчасти потому, что миссис Брайсон как-то зашла в неподходящий момент, мы перестали играть в овощные игры, хотя, если говорить только за себя, я был уже очень близок к золотой медали.

— И была бы очень рада, окажись у меня пистолет… Возможно, он понадобится вам…

— Для чего?

Помогите тем, чье имя не указано в документах

— Я не могу… по телефону. Мне нужно… чтобы вы кое-что сделали для меня. Согласны считать меня своим клиентом? — Снова раздался гудок на телефонной линии.

Как-то раз я оказался в настолько поразительной и неожиданной ситуации, что пролил газировку себе на рубашку. (Хотя, хочу сказать, на самом деле со мной не обязательно должно случиться что-нибудь неожиданное, чтобы это произошло. Все, что мне для этого нужно, — газировка.) Произошел этот газированный взрыв потому, что я позвонил в одну госслужбу — а именно в управление социального обеспечения — и кто-то взял трубку.

Я уже приготовился, что голос автоответчика скажет мне: «Все наши операторы в настоящий момент заняты, пожалуйста, оставайтесь на линии, а мы поставим вам какую-нибудь раздражающую мелодию, прерываемую каждые пятьдесят секунд голосом, извещающим о том, что все наши операторы в настоящий момент заняты, так что, пожалуйста, оставайтесь на линии, а мы поставим вам какую-нибудь раздражающую мелодию» и так далее и тому подобное, до самого обеда.

— У меня уже есть клиент, — соврал я.

Представьте мое изумление, когда, всего после 270 гудков, трубку взял живой человек. Он спросил, как меня зовут, а затем сказал:

— А вы не смогли бы работать для двоих? Я не гордая.

— Простите, Билл. Мне придется заставить вас минутку подождать.

— Зато я гордый.

Вы слышали? Он назвал меня «Билл»! Не «мистер Брайсон». Не «сэр». Не «о, могущественный налогоплательщик». А «Билл». Года два назад я счел бы это абсолютной наглостью, сейчас же я повзрослел и перестал так считать.

Она понизила голос: