Билл Брайсон

Страна Дяди Сэма

Благодарности

Я глубоко признателен следующим людям за их доброту, терпение, щедрость и поддержку: Саймону Келнеру и остальным замечательным сотрудникам журнала «Найт энд дэй», среди которых Тристан Дэвис, Кейт Карр, Иэн Джонс, Ребекка Корсуэлл и Ник Дональдсон; Алану Бейкеру за его всегда забавные и остроумные иллюстрации к моей журнальной колонке; Патрику Дженсону-Смиту, Марианне Уэлмане, Элисон Тулетт, Ларри Финлею, Кэтрин Хоун и Эмме Доусон, немногим из множества сотрудников издательства «Трэнсуорлд паблишерз»; моему агенту Кэрол Хитон; моему старому приятелю Дэвиду Куку за еще одну превосходную обложку для книги; Алану Шервину и Брайану Кингу за то, что они разрешили мне вести колонку, когда я должен был на них работать; но прежде всего — именно прежде всего — моей жене Синтии и детям: Дэвиду, Фелисити, Кэтрин и Сэму за то, что они милостиво позволили мне втянуть их во все это.

И особая благодарность малышу Джимми — кем бы он ни был.

Вступление

В конце лета 1996 года Саймон Келнер, мой старый друг и одновременно исключительно милый парень, позвонил мне в Нью-Гэмпшир и спросил, мог бы я вести еженедельную колонку об Америке в рубрике «Воскресная почта» для журнала «Найт энд дэй», редактором которого его только что назначили.

На протяжении многих лет Саймон настойчиво предлагал мне работу, на которую у меня не было времени, на сей раз предложение можно было даже не обсуждать.

— Нет, — ответил я. — Мне жаль, но это просто невозможно.

— Тогда на следующей неделе?

— Саймон, похоже, ты не понял. Я не могу.

— Я подумал, эту колонку можно назвать «Привет, Америка!».

— Саймон, мы можем назвать ее хоть «Белой полосой на первой странице журнала», потому что я не смогу этим заняться.

— Отлично, — произнес он слегка отсутствующим тоном.

У меня создалось впечатление, что в это время он был занят чем-то еще — возможно, рассматривал моделей в купальниках. В любом случае, он не спешил класть трубку и, как редактор, отдавал какие-то распоряжения окружавшим его людям.

— Что ж, мы вышлем контракт, — заявил он, когда наконец освободился.

— Нет, Саймон, не стоит. Я не могу вести для тебя еженедельную колонку, это просто невозможно. Саймон, ты слушаешь? Саймон? Алло! Саймон, ты там? Алло! Вот мерзавец.

Что ж, перед вами семьдесят восемь статей за первые восемнадцать месяцев ведения колонки «Привет, Америка!». И у меня действительно не было на это времени.

Возвращение домой

В одной из своих книг я пошутил, что всю свою жизнь мы лелеем три мечты, которые никак нельзя осуществить. Нельзя переспорить телефонную компанию, нельзя заставить официанта вас заметить, пока он сам этого не захочет, и невозможно вернуться в отчий дом. Последние семнадцать месяцев я спокойно и даже смело пересматриваю третий пункт.

В мае прошлого года, прожив в Англии почти двадцать лет, я с женой и детьми вернулся в Штаты. Возвращение домой после столь долгого отсутствия — это процесс, удивительным образом выбивающий из колеи, чем-то похожий на возвращение к жизни после продолжительной комы. Вы быстро осознаете, что время внесло такие перемены, которые заставляют вас чувствовать себя глупо и растерянно. Вы выделяете безнадежно крохотные суммы на мелкие расходы. Вы застываете в недоумении перед торговыми автоматами и телефонными аппаратами и поражаетесь, когда вас крепко хватают за локоть, потому что дорожные карты на заправочных станциях больше не бесплатны.

В моем случае проблема была особенно острой, потому что я покинул Штаты еще в молодости, а вернулся уже в зрелом возрасте. Все, что делает взрослый человек — получает ипотеку, заводит детей, платит взносы в пенсионный фонд, думает о новой электропроводке в доме, — я когда-то уже делал в Англии. Занятия вроде установки забора или решеток на окнах в американской жизни были привилегией моего отца.

Так что, в один миг оказавшись владельцем старого особняка в Новой Англии, с его таинственными трубами и термостатами, темпераментным мусоропроводом и постоянно угрожавшими жизни гаражными воротами, я одновременно выходил из себя и веселился от души.

Возвращение домой после стольких лет отсутствия — почти во всех отношениях странная комбинация чего-то милого и знакомого с чем-то совершенно неизвестным. Оказаться за бортом, хоть и в родной стихии, — чем не замешательство? Я могу ответить на все вопросы, которые делают меня настоящим американцем — в каком из пятидесяти штатов однопалатный законодательный орган, что такое «нажим» в бейсболе, кто играл Капитана Кенгуру в телешоу. Я даже знаю две трети слов национального гимна США, а это больше, чем известно некоторым личностям, исполняющим его публично.

Но отправьте меня в строительный магазин — и я тут же окажусь беспомощным как ребенок. Несколько долгих месяцев я общался с продавцом в нашем местном «Тру вэлью» приблизительно следующим образом:

— Здравствуйте. Мне нужна такая штука, которой замазывают дыры в стенах. Там, откуда моя жена родом, это называется «полифилл».

— А, вы имеете виду шпаклевку!

— Очень может быть. А еще мне нужно несколько таких маленьких пластмассовых штук, в которые вкручивают шурупы, чтобы повесить на них полки. У нас они называются ролплаги.

— Ясно, здесь это называют анкерами.

— Надо будет запомнить.

Не думаю, что был бы больше похож на иностранца, даже напяль я на себя баварские кожаные шорты. Все меня просто шокировало. Несмотря на то что в Британии я был абсолютно счастлив, я не переставал думать об Америке как родном доме, в буквальном смысле этого слова. В первую очередь я считал Америку своей родиной, и это всегда было для меня важнейшим доводом.

Что самое забавное, ничто не заставляет чувствовать себя местным в своей стране больше, чем жизнь там, где почти все — приезжие. Первые двадцать лет жизни моим определяющим ощущением было «я — американец». Именно так я себя ощущал, и именно это отличало меня от остальных. Однажды я даже получил работу благодаря такому мировосприятию: стоило проявить наглость, присущую молодым, когда я заявил, что я — единственный человек в штате, который может без ошибок написать «Цинциннати» (а так оно и было), как меня утвердили на место старшего редактора «Таймс».

К счастью, имелась и оборотная сторона медали. Многое хорошее в Америке тоже уступает пленяющему аромату новизны. Словно иностранец, я был поражен знаменитой американской простотой и удобством повседневной жизни, головокружительным изобилием абсолютно всего, удивительно просторным домашним подвалом, очарованием официанток, которые, похоже, жутко довольны собой, и, самое любопытное — ошеломляющей новостью, что лед не является предметом роскоши.

Кроме того, я постоянно и неожиданно для самого себя радовался любым столкновениям с явлениями, вместе с которыми рос, но о которых почти забыл: бейсбол по радио, ласкающий ухо грохот задней двери летом, внезапные и длящиеся целую вечность грозы, поистине обильные снегопады, День благодарения и четвертое июля, светлячки, кондиционер, когда совсем жарко, желе «Джелло» с дольками фруктов (которое на самом деле никто не ест, но как же здорово просто смотреть, как оно дрожит на тарелке), очаровательно комичный вид парня в шортах… Все это, как ни странно, дорогого стоит.

Так что, в конечном счете, я был неправ. Вы можете вернуться домой. Только имейте в кармане лишнюю мелочь, если вам понадобится дорожная карта, и не забудьте спросить в магазине шпаклевку.

На помощь!

На днях, когда мне захотелось, чтобы кто-нибудь помоложе этак раза в два вогнал меня в краску из-за осознания собственной глупости, я позвонил в службу технической поддержки, и мальчишеский голос в трубке ответил, что ему необходимо знать серийный номер моего компьютера для того, чтобы мне помочь.

— И где я должен его искать? — осторожно поинтересовался я.

— Он на дне многофункционального отделения центрального процессора.

Эта фраза не могла не поставить в тупик.

Вот почему я нечасто звоню в службу поддержки. Не прошло и четырех минут, а я уже чувствовал себя оплотом невежества и волна стыда выбрасывала меня в ледяные глубины Залива Унижения. И с того мгновения меня ни на долю секунды не покидало мрачное предчувствие, что мой собеседник захочет еще узнать и объем оперативной памяти.

— Эта штука может находиться где-то недалеко от монитора? — беспомощно спросил я.

— Зависит от модели. У вас Z-40LX Multimedia HPii или ZX46/2Y Chromium В-ВОР?

И так далее. В итоге выяснилось, что серийный номер моего компьютера выгравирован на маленькой металлической пластинке на дне блока питания — рядом с устройством для чтения компакт-дисков, которое так забавно выдвигается и задвигается. А теперь назовите меня глупцом в розовых очках, но если бы я ставил серийный номер на компьютерах, которые продаю, а затем просил клиентов называть его всякий раз, когда ко мне обращаются, не думаю, что поместил бы его там, куда можно добраться, только передвигая с помощью соседа мебель всякий раз, когда необходимо узнать этот номер. Впрочем, я отвлекся.

Номер моей модели был что-то вроде CQ124 765 900-03312-DiP/22/4. И вот что меня гложет: зачем? Зачем компьютеру нужен номер такой сложности, что дух захватывает? Даже если бы каждый нейтрино вселенной, каждая частичка вещества между моим компьютером и самым далеким пучком материи спрятавшегося в тумане Биг Бена каким-то образом приобрели персональный компьютер у этой компании, с такой системой нумерации все равно осталась бы куча неиспользованных цифр.

Заинтригованный этим фактом, я принялся изучать все числа, которые сопровождали меня по жизни, и почти все из них были до абсурда большими. Номер моей кредитной карты «Барклай» состоит, к примеру, из тринадцати цифр. Комбинаций достаточно почти для двух триллионов потенциальных клиентов. Над кем они хотят поиздеваться? Номер страховой карточки аренды автомобиля состоит как минимум из семнадцати цифр. Даже местный прокат видео, похоже, имеет 1999 миллиардов клиентов по каталогу (это объясняет, почему «Секреты Лос-Анджелеса» вечно у кого-то на руках).

Самым впечатляющим из всех оказался номер медицинской карточки «Блю Кросс/Блю Шилд» — это карточка, которую должен иметь при себе любой американец, если не хочет оказаться в одиночестве при несчастном случае, которая не только идентифицировала меня как № YGH475 907 018 00, но и причисляла к группе 02 368. Осмелюсь предположить, что в каждой группе должен быть человек точно с таким же номером, как у меня. Можно представить, как мы найдем друг друга.

Короче, все это — долгие блуждания вокруг да около главного, которое сводится вот к чему: одно из величайших достижений в американской жизни за последние двадцать лет — это введение телефонных номеров, которые может запомнить любой дурак. Сейчас объясню.

Ввиду сложных исторических причин на кнопках всех американских телефонов, кроме 1 и 0, написаны буквы алфавита. На кнопке 2 написано ABC, на кнопке 3 — DEF и так далее.

Много лет назад люди поняли, что запоминать телефонные номера гораздо легче, если запоминать буквы, а не цифры. В моем родном городе Де-Мойн, к примеру, если вам требовалось узнать, который час — или позвонить в службу точного времени, как это очаровательно называют, — следовало звонить по номеру 244–56–46, который, естественно, никто не мог запомнить. Однако если вы набирали BIG JONH, это и был тот самый номер, который теперь мог запомнить каждый (кроме, что удивительно, моей мамы, которая имела весьма смутные представления о написании этого имени и обычно звонила и спрашивала, который час, у разбуженных ею незнакомых абонентов, но это уже другая история).

Затем крупные компании сообразили, что могут облегчить жизнь всем и каждому, и разработали множество прибыльных номеров, основанных на удачных сочетаниях букв. И теперь каждый раз, когда вы звоните в какую-нибудь коммерческую организацию, вы набираете 1–800-«Летай с „Тидабл-ю-эй“», или 244-«Получи пиццу», или еще что-нибудь в этом роде. Далеко не все нововведения последних двадцати лет на самом деле облегчили жизнь простого народа, к которому принадлежу и я, однако эта вот перемена однозначно положительная.

Так что пока вы, бедняга, слушаете приторно-чеканный голос, который объясняет, что код города Чиппенхэм теперь 01 724 750 вместо четырехзначного номера, ровно в девять часов я ем пиццу, заказываю билеты на самолет и не чувствую никакой благодарности за современные средства связи.

А теперь — моя гениальная идея. Я считаю, что каждый из нас должен иметь единый номер. Мой, естественно, будет 1–800-БИЛЛ. Этот номер будет относиться ко всему — будет заставлять мой телефон звенеть, появится на моей чековой книжке, будет украшать мой паспорт и поможет заказывать видео.

Конечно, это будет означать, что придется переписать множество компьютерных программ, но, я уверен, это можно сделать. Сам проверну замену в своей компьютерной компании, как только снова смогу добраться до того самого серийного номера.

Доктор, я просто хотел припечь…

Ставлю вас перед фактом. Согласно последнему статистическому опросу населения Соединенных Штатов, каждый год более 400 000 американцев травмируются собственными кроватями, матрацами и подушками. Задумайтесь на секунду. Это больше населения великого города Ковентри. Это почти две тысячи кроватей, матрацев и подушек в день. За то время, пока вы читаете эту статью, четверо американцев уже умудрились получить увечья на своем ложе.

Я не хочу сказать, что американцы более неуклюжи, чем остальные народы мира, когда дело касается желания прилечь на сон грядущий (совершенно достоверно известно, что тысячи людей могут обойтись при этом без специальной подготовки); скорее, я хочу заметить, что вряд ли статистика справится с нашей многочисленной и столь многоликой нацией, которая, в каком-то смысле, вечно в движении.

С этой мыслью я пришел однажды в местную библиотеку в поисках чего-либо еще в придачу к выдержкам из статистики и наткнулся на «Таблицу № 206: Травмы, полученные при неосторожном обращении с потребительскими товарами». Не часто мне доводилось столь весело провести полчаса своей жизни.

Отметим следующий примечательный факт: почти 50 000 американцев ежедневно наносят себе увечья карандашами, ручками и иными письменными принадлежностями. Как они это делают? Я провел долгие часы за рабочим столом в ожидании хоть какого-то случайного движения, которое могло бы нанести мне травму, однако ни разу не оказался даже близок к получению существенного телесного повреждения.

Так что я снова и снова задаюсь вопросом: как они это делают? Имейте в виду, что эти травмы достаточно серьезны и требуют медицинского вмешательства. Вогнать скрепку из степлера в кончик указательного пальца (что я делал довольно часто, иногда даже случайно) — такое не в счет. Вот сейчас я осматриваю свой стол и, кроме лазерного принтера, в который можно засунуть голову, и ножниц, которые можно в себя воткнуть, не вижу ни малейшего потенциального источника опасности на расстоянии десяти футов.

Но бытовые травмы, если верить «Таблице № 206», могут настичь человека практически везде. Вот вам пример. В 1992 году (это последний год, за который подводилась статистика) более 400 000 жителей США получили травмы благодаря стульям, диванам и диванам-кроватям. Какой вывод можно отсюда сделать? Говорит ли этот факт о слишком «краеугольном» дизайне современной мебели или просто о том, что американцы суть исключительные мастера неудачно приседать? Наверняка известно лишь, что ситуация ухудшается. Количество травм, полученных от падений со стульев, диванов и диванов-кроватей, увеличилось на 30 000 за прошлый год: довольно пугающая тенденция даже для тех из нас, кто бесстрашно приобретает мягкую мебель. (Возможно, это и есть источник проблемы — слишком большая самоуверенность.)

Как и ожидалось, «лестницы и лестничные площадки» оказались самой крупной категорией, обеспечившей почти два миллиона жертв, однако, с другой стороны, опасные предметы были намного безопаснее, чем вы могли бы подумать. Многие нанесли себе увечья звукозаписывающей аппаратурой (46 022 чел.), катаясь на скейтборде (44 068 чел.), прыгая на батуте (43 655 чел.) и даже пользуясь бритвами, опасными и безопасными (43 365 чел.). Всего 16 670 чересчур энергичных мясников поранили себя топорами и ножами, и даже среди работников пилы и молотка зарегистрированы относительно скромные 38 692 жертвы травматизма.

Бумажные деньги и монеты (30 274 чел.) почти не уступили в боевитости ножницам (34 062 чел.). Так и представляешь себе, что глотаешь десятицентовик, а потом горько об этом жалеешь (хотите увидеть ловкий трюк, ребята?). Однако никогда в жизни я не смогу вообразить цепочку случайных обстоятельств, в которой одним из звеньев будет сворачивание купюры, а следующим — дорога в пункт скорой помощи. Было бы любопытно повстречать одного из этих людей.

Я также не прочь перекинуться парой словечек с любым из тех 263 000 человек, которые получили травмы от потолков, стен и внутренних панелей. Не могу представить, как можно поранить себя потолком, — наверняка жертвы способны поведать что-нибудь этакое. Я также охотно нашел бы время пообщаться с любым из 31 000 человек, пострадавших от своих туалетных принадлежностей.

Но вот с кем я действительно хотел бы встретиться — это с кем-нибудь из 142 000 бедолаг, которые попали в травмпункт с ранами, полученными от одежды. От чего они могли пострадать? Сложный перелом из-за пижамы? Гематома от трусов? Никаких предположений.

У меня есть друг, хирург-ортопед, и он как-то сказал, что одной из отрицательных сторон его профессии является тот факт, что ты начинаешь нервничать практически каждую минуту по любому поводу, потому что постоянно чинишь людей, нанесших себе увечья маловероятными или непредсказуемыми способами. (Как раз в тот день к нему поступил мужчина, которому лось разбил, к ужасу обоих, лобовое стекло автомобиля.) Благодаря «Таблице № 206» я начал понимать, что имел в виду мой друг.

Что любопытно, к чтению статистики меня привело желание узнать цифры по уровню преступности в Нью-Гэмпшире, где я теперь живу. Я слышал, что это одно из самых безопасных мест в Америке, и статистика это подтвердила. За последний рассматриваемый год в этом штате произошло всего четыре убийства, в то время во всей стране — более 23 000, а прочих серьезных преступлений почти не случалось.

Все это означает, что, по статистике, в Нью-Гэмпшире у меня гораздо больше шансов быть покалеченным потолком или трусами — если вспомнить два наиболее опасных для жизни примера, — чем погибнуть от руки преступника. По правде говоря, меня это нисколько не утешает.

Возьмите меня на стадион

Иногда спрашивают: «В чем разница между бейсболом и крикетом?»

Ответ прост. Обе игры требуют отличных навыков обращения с мячом и битой, разница только в том, что бейсбол — захватывающее зрелище, и когда вы едете домой после рабочего дня, то знаете, кто выиграл.

Конечно я шучу. Крикет — прекрасная игра, состоящая из восхитительного множества мгновений захватывающей борьбы. Если когда-нибудь доктор пропишет мне полный покой и запретит перевозбуждаться, я тут же стану фанатом крикета. Но в то же время, надеюсь, вы поймете меня, если я скажу, что мое сердце принадлежит бейсболу.

С ним я вырос, играл в него мальчишкой, что, естественно, жизненно важно, чтобы оценить значимость любого вида спорта. С этой мыслью как-то много лет назад, проживая в Англии, я отправился на футбольное поле с парой приятелей, чтобы погонять мяч.

Я смотрел футбол по телевизору и считал, что отлично знаю, что нужно делать, поэтому, когда один из моих друзей навесил мяч в моем направлении, я решил красивым ударом головой переправить его в ворота, как, я видел, делал Кевин Киган. Я думал, будет похоже на бросок пляжного надувного мячика: с негромким «чмок» мяч, лишь слегка коснувшись моей брови, по дуге вальяжно полетит в ворота. Оказалось, это похоже, скорее, на удар шаром для боулинга. Никогда раньше полученные ощущения не отличались от ожидаемых настолько сильно. Четыре часа я ходил на подкашивающихся ногах с большим красным пятном и словом «Митра», отпечатавшимся на лбу, и поклялся никогда больше не совершать ничего столь глупого и болезненного.

Я затронул эту тему потому, что как раз начинается бейсбольная Мировая серия, и мне хотелось, чтобы вы поняли, почему она так меня волнует. Возможно, следует пояснить, что Мировая серия — это ежегодное сражение между чемпионом Американской лиги и чемпионом Национальной лиги.

На самом деле все обстоит немного по-другому — систему изменили несколько лет назад. Проблема старых правил заключалась в том, что в соревнованиях участвовали только две команды. А ведь не нужно быть нейрохирургом, чтобы сообразить, что если вы каким-то образом умудритесь включить в чемпионат больше команд, они принесут куда больше денег.

Так что каждая лига ныне делится на три дивизиона из четырех или пяти команд каждый. Сейчас Мировая серия — уже не соревнование между двумя лучшими бейсбольными командами, по крайней мере не совсем. Это серия игр между победителями плей-офф, включая чемпионов западного, восточного и центрального дивизионов, плюс (что, думаю, особенно вдохновляет) пара команд — «лучшие из худших», которые вообще ничего не выиграли.

Все это довольно сложно, однако в общих чертах схема означает, что практически любая бейсбольная команда, кроме «Чикаго кабс», имеет шанс попасть в Мировую серию.

«Чикаго кабс» не попадут туда, потому что ни разу им не удавалось выиграть даже при поразительно удобной нынешней системе. Часто они почти попадали и не раз находились в настолько выгодной позиции, что невозможно было поверить, будто они не пройдут, но, как всегда, в итоге упрямо проигрывали. Что бы ни было — проигрыш в семнадцати играх подряд, пропуск легкого мяча между ног, комичное столкновение игроков в дальней части поля — будьте уверены, «щенки» не подведут.

Они занимаются этим безотказно и эффективно уже более полувека. Они не попадали в Мировую серию года с 1938-го, как кажется. У Муссолини было больше удачных сезонов, чем у этих ребят. Согревающий душу ежегодный провал «Чикаго кабс» — почти единственное в бейсболе, что не изменилось за всю мою жизнь, и я это очень ценю.

Не так просто быть бейсбольным фанатом, потому что бейсбольные фанаты — безнадежно чувствительные парни, а в таком корыстном деле, как американский спорт, нет места сантиментам. Мне не хватит здесь места, чтобы перечислить все, что сотворили с моей любимой игрой за последние сорок лет, так что я просто упомяну самое ужасное: снесли почти все великие старые стадионы и построили на их месте огромные, скучные многофункциональные арены.

Раньше в каждом большом американском городе был почтенный стадион, обычно сырой, со крипучими скамьями, зато с характером. Вы могли отламывать щепки от сидений, подошвы ботинок прилипали к полу, пропитавшемуся за годы липкими субстанциями, которые проливались в моменты восторга, а ваш взгляд неизбежно упирался в чугунную колонну, поддерживающую крышу, однако все это было частью триумфа.

Сейчас осталось всего четыре таких стадиона. Один из них — «Фенвуэй-Парк» в Бостоне, домашний стадион клуба «Ред сокс». Не скажу, что близость к «Фенвуэй» стала для меня главным фактором при решении поселиться в Новой Англии, однако это была одна из причин. Теперь владельцы намерены демонтировать его и построить новый стадион. Я твержу, что если сотрут с лица земли «Фенвуэй», я и ногой не ступлю на новый стадион, хоть и знаю, что вру, будучи безнадежным поклонником бейсбола.

И вот что заставляет меня все сильнее уважать и восхищаться несчастными «Чикаго кабс». К их великой чести, они никогда не угрожали покинуть Чикаго и продолжали играть на «Ригли филд». Они даже еще проводят в основном дневные матчи — именно так сам Бог велел играть в бейсбол. Уж поверьте, дневной матч на «Ригли филд» — настоящее событие для Америки.

Вот парадокс. Никто не заслуживает первенства на чемпионате по бейсболу больше, чем «Чикаго кабс». А они не могут этого сделать, потому что иначе изменят традиции вечного непопадания в плей-офф. Это несовместимо. Вот что я имею в виду, когда говорю, что не так просто быть фанатом бейсбола.

Тупой и еще тупее

Несколько лет назад организация под названием Национальный Фонд гуманитарных наук протестировала восемь тысяч выпускников американских средних школ и установила, что подавляющее большинство не знает… хм… ничего.

Две трети школьников понятия не имеют, когда была гражданская война в США и какой президент произнес речь в Геттисберге. Точно такое же число подростков не отличит Иосифа Сталина от Уинстона Черчилля и Шарля де Голля. Треть считает, что Франклин Рузвельт был президентом во время вьетнамской войны, а Колумб приплыл в Америку после 1750 года. Сорок четыре процента — мои любимчики — не смогли назвать ни одной страны в Азии.

Я всегда слегка сомневаюсь в результатах подобных исследований, потому что знаю, как легко можно поймать меня самого. («Тест показал, что Брайсон не может разобраться в простой инструкции по установке домашнего барбекю и почти всегда на поворотах бессознательно включает дворники на переднем и заднем стеклах автомобиля».) И все же отсутствие мозгов у большинства американцев в наши дни сложно не заметить. Этот феномен сейчас хорошо известен как «Тупеющая Америка».

Впервые я обратил на него внимание несколько месяцев назад, наблюдая по телевизору что-то вроде метеорологического канала, где один специалист заявил: «В Олбани сегодня, как сообщается, выпало двенадцать дюймов снега». А затем, сияя, добавил: «Это около фута».

Нет, на самом деле это ровно фут, бедный ты олух!

В ту же ночь я смотрел документальный фильм по каналу «Дискавери» (не представляя тогда, что смогу смотреть этот фильм по каналу «Дискавери» шесть раз в месяц до конца своих дней), и голос за кадром произнес: «Из-за дождей и ветра эрозия подточила Сфинкса на три фута за три столетия. — Потом выдержал паузу и торжественно закончил: — То есть по одному футу за век».

Понимаете, что я хочу сказать? Звучит так, будто практически вся нация приняла снотворное «Найтол» и до сих пор от него не отошла. И это не просто любопытная случайная оговорка. Такое происходит постоянно.

Недавно я летел рейсом «Континентэл эйрлайнз» (им надо взять девиз «Не самое худшее!») и, кто знает почему, принялся читать «Письмо президента», которое украшает первую полосу журнала любой авиакомпании, — то самое, где говорится, как они постоянно стараются повысить уровень сервиса, вероятно, за счет пересадочных рейсов до Ньюарка. Что ж, в этом обращении говорилось, что компания только что провела опрос клиентов, чтобы узнать их пожелания.

А клиенты хотят, согласно режущей глаза правде мистера Гордона Бетьюна, президента и генерального директора компании, чистых, безопасных и надежных авиалиний, которые могли бы доставить их куда угодно, вовремя и с багажом.

Господи Иисусе! Дайте мне ручку и бумагу! Вы сказали «с багажом»? Ух ты!

Не поймите меня неверно. Я и секунды не думал, что американцы по своей природе тупее прочих наций. Все дело в том, что их постоянно ставят в условия, лишающие необходимости мыслить, и это постепенно входит в привычку.

Частично тут виноват феномен, который я называю синдромом «Лондон, Англия» — после того как в американской прессе завелась практика указывать в выходных данных не только город, но и страну. Если, скажем, «Нью-Йорк таймс» сообщала о выборах в Великобритании, полагалось указывать «Лондон, Англия», чтобы ни одному читателю не пришлось задуматься: «Лондон? Ну-ка, посмотрим, это где-то в Небраске?»

Американская жизнь переполнена подобными подсказками, иногда до крайне ошеломляющей степени. Несколько месяцев назад один журналист из «Бостон глоуб» написал статью о забавных рекламных объявлениях — например, о таких, как надпись в магазине оптики: «Глаза проверяют, пока вы ждете», — а затем детально объяснил, что в этой надписи не так. (Естественно, сложно проверить ваши глаза без вашего присутствия.)

Это, возможно, надуманный, но никак не единичный случай. Всего пару недель назад один журналист «Нью-Йорк таймс» проделал абсолютно то же самое в статье об удивительных лингвистических ошибках и все по порядку разъяснил. К примеру, он рассказал, как один его друг всегда считал, что строчка из песни «Битлз»[1] звучит следующим образом: «Девушка с колитом проходит мимо» («The girl with colitis goes by»), а затем с усмешкой объяснил, что на самом деле эта строчка звучит… Впрочем, вряд ли нужно продолжать. Во всяком случае, я на это надеюсь.

Идея в том, чтобы не позволять аудитории думать. Вообще. Никогда. Буквально только что одна американская газета попросила меня убрать ссылку на актера Дэвида Нивена, «потому что его нет в живых, и мы не думаем, что кто-то из ваших молодых читателей знает, кто он».

О, конечно, вы правы.

Еще один подобный случай произошел, когда я сослался на кого-то, кто посещал государственную школу в Великобритании, и один американец мне сказал:

— Я не знал, что в Британии есть негосударственные школы.

— Вообще-то я имел в виду бесплатную школу.

— То есть школу-интернат?

— Нет, потому что школы-интернаты в Британии — платные учебные заведения.

Натан Барридж

Долгая пауза.

Код каббалы

— Вы шутите?

Посвящается Лаз и Лиане, двум звездочкам-близняшкам, указывающим мне жизненный путь, а также маме и папе, открывшим для меня чудеса, спрятанные меж страниц книг.
— Это общеизвестный факт.

Пролог

— Что ж, позвольте мне все прояснить. В Британии интернаты — это платные школы?

1308 год, Йоркшир

— Точно.

 В морозном воздухе собора серебрилась струйка пара, который, вместе со словами молитвы, исходил из уст брата Эдвина. Холод от каменных плит пробирал до костей, и кожа его покрылась пупырышками, как у ощипанного цыпленка. Обычно умиротворяющий ритм речитатива заставлял его забывать о невзгодах зимы и старости... Но не теперь.

— Тогда как называются бесплатные школы?

Эдвин сбросил с головы серый капюшон и в неверном свете свечей устремил взор на соседний придел. На стенах висели гобелены, изображающие вручение Моисею десяти заповедей. Выцветшие от времени фигуры явственно напоминали Эдвину его самого.

— Государственные.

На алтаре не было ни украшений, ни церковных ликов. Кипа свитков громоздилась на одном его конце, другой же занимали с полдюжины книг в кожаных переплетах, сложенных аккуратной стопкой. Поначалу возможность изучать манускрипты представлялась даром небес; они обещали раскрыть тайное древнее знание, которое манило и пленяло. Но время наложило на эти дары тяжелую длань ограничений, и пленительное обещание потускнело. На смену ему пришли тьма и разочарование.

Эдвин отвернулся от алтаря и, насколько мог, распрямил застывшую согбенную спину. Еще одну, последнюю, ношу осталось сбросить с усталых плеч — и придет отдохновение.

Еще одна долгая пауза.

Собор тонул во мраке, свечи и жаровни с углями не могли разогнать сумрак. Безмолвие собора было абсолютным и почти осязаемым, как в склепе. Эдвин привык к спокойствию, но эта необычайная, мертвая тишина давила на него.

Высокий алтарь был единственным ярким пятном во всей громаде храма. Сотня свечей озаряла его мерцающую поверхность, их желтые огоньки отражались в позолоченном обрамлении.

— Не думал, что есть негосударственные школы.

Эдвин опустился перед алтарем на колени и не слишком внятно произнес короткую молитву. Его взор скользнул выше, к Древу жизни, сакральному мистическому символу его тайного ордена — ордена Просветляющего Восхода. Серебристые плети змеились между его ветвями, символизируя пути мудрости. Однако все его отчаянные изыскания не привели его ни к одному из этих путей. Осознание безуспешности поисков грохотало в ушах, словно топот копыт конского табуна.

Настал момент расплаты.

Давайте закончим моей любимой бессмысленной фразой. Это ответ Боба Доула, кандидата в президенты, которого попросили сформулировать цель своей кампании.

Эдвин преклонил колена перед алтарем и снова скрыл голову под капюшоном. Окончательно решившись, он поднялся и пошел к нефу.

Лучше поспешить, чем вновь погрузиться в бесплодные раздумья.

— Она за будущее, — сказал Боб мрачно, — потому что это то, куда мы все катимся.

Он скользнул за завесу, отделявшую алтарь от нефа, и направился к нижнему алтарю. В северном и южном трансептах гнездились тени, они струились между стройными параллельными рядами колонн, поддерживающих высокие арочные своды. Связки высушенного тростника снопиками стояли на церковных скамьях, словно лесная паства, ожидающая искрометной проповеди.

«Да изольются на них огонь и сера», — подумал Эдвин.

И самое страшное то, что он — прав.

Центральный проход между скамьями заканчивался двумя дубовыми дверьми. Он проскользнул между их створками в неприветливый холод ночи. Цепочка факельных огней змеилась по крутым склонам чашеобразной долины, скрывающей собор. Идущие в авангарде уже дошли до дна чаши и с грохотом приближались.

Веками Англию лихорадило от войн и междоусобиц. Завоеватели вторгались, успевали обосноваться и, в свою очередь, изгонялись новыми захватчиками. Но во все времена собор оставался неприкосновенным, его местоположение не выдал ни один из посвященных, и его древняя тайна хранилась свято и бережно.

До сих пор.

Нация лекарств

Эдвин прислонился к иссеченному непогодой камню, черпая в нем силу, но и при этом цепенея от холода. Десяток огней закружился в ночи, и лязгающие звуки приближающихся конников сотрясли воздух. Всадники ехали в мрачном молчании, оружие и доспехи бряцали в унисон топоту лошадиных копыт. Шум этот был ему вовсе не в тягость. Все лучше, чем могильное безмолвие собора — ни голосов, ни надежды.

Воины приблизились к Эдвину — стало слышно, как фыркают и в нетерпении роют копытами землю кони в предчувствии битвы. На рыцарях не было плащей с гербом, не несли они и штандарта, но он знал, что они из герцогского воинства. Не многие из знати могли позволить себе снабдить своих воинов такими лошадями и такой экипировкой.

Знаете, чего мне действительно не хватает в Америке? Я тоскую по тем временам, когда, придя из паба около полуночи, в полусознательном состоянии садился смотреть по телевизору программы Британского Открытого университета. Честно.

Во главе отряда был сильный всадник с цепким взглядом и темной бородой, прихваченной инеем седины. Он выехал из строя и воззрился на Эдвина сверху, не говоря ни слова, но чуть кивнув головой в знак того, что он знает своего визави.

Эдвин ответил на эту любезность, подняв руку для благословения, осеняя их всех крестным знамением. Факелы потрескивали и неровно вспыхивали на ветру, выхватывая из темноты суровые лица бывалых воинов. Но ему было очевидно их смятение. Может статься, лишь их бородатому предводителю известно, зачем они пришли к собору этой ночью.

Придя домой в полночь сейчас, все, что я могу посмотреть по телевизору, — это сериалы с забавляющимися сами с собой актрисами преклонного возраста или метеорологический канал, который в какой-то степени тоже может быть развлекательным, однако сравнивать его с гипнотическим волшебством Открытого университета после шести пинт пива даже не стоит. Я вполне серьезен.

Призываю вас, подождите здесь, — сказал Эдвин. — Я не задержу вас надолго.

— Не стоит, — ответил глава войска, не спешиваясь. — Захватчики уже в пяти лье отсюда, а наши копья и стрелы не сдержат надолго натиск этих варваров.

Я не совсем уверен, почему, но всегда поздно ночью я чувствовал непреодолимое желание включить телевизор и поглазеть на парня, который выглядел так, будто полностью обновил свой гардероб за одну поездку в «Си энд Эй» еще в 1977 году (естественно, у него оставалось полно времени для пешеходных экскурсий вокруг осциллографов), и который бы вещал удивительно монотонным голосом: «Итак, мы можем видеть, что, добавив эти два условия жестокого защемления, мы получаем новое жесткое защемление».

Ропот с ноткой страха пробежал по скучившемуся войску. Эдвин вышел вперед и протянул руку одному из солдат. Он казался моложе остальных, но на его лице были написаны твердость и решительность. Конь под ним тревожно косился на пламя факелов, но рука седока бестрепетно покоилась на поводьях. Должно быть, он был сыном мелкопоместного дворянина и недавно пополнил герцогское войско.

— Твой факел, — промолвил Эдвин.

В большинстве случаев я понятия не имел, о чем он говорит — и как раз это, по большей части, делало сие зрелище таким желанным; но все же иногда (по крайней мере один раз на моей памяти) темой беседы было действительно нечто понятное и интересное. Я имею в виду один на удивление увлекательный документальный фильм, на который я случайно попал три или четыре года назад: в нем сравнивался маркетинг лекарств, отпускаемых без рецепта, в Великобритании и США.

Молодой воин наклонился, чтобы отдать его Эдвину.

— Я верну его тебе со своим благословением, — сказал Эдвин, принимая факел.

Юноша неуверенно кивнул, и Эдвин скользнул обратно в чрево собора. Тени от факела плясали по стенам и витражным окнам, пока Эдвин шел к нефу.

Идея программы состояла в том, что один и тот же продукт надо было продавать всевозможными способами на обоих рынках. Реклама таблеток от простуды в Британии, к примеру, обещала всего лишь незначительное возможное улучшение состояния здоровья. Пусть у вас все еще насморк и вы в пижаме, зато начинаете бледненько улыбаться.

Мужайся.

Еще совсем немного — и все будет сделано.

В надежде на прилив сил Эдвин стал читать главную молитву:

В рекламе того же товара в Америке гарантировалось мгновенное и полное исцеление. Американец, который примет это волшебное средство, не просто сбросит с себя пижаму и тут же примется за работу, но почувствует себя лучше, чем когда-либо за всю свою жизнь, и проведет остаток дня сшибая кегли в боулинг-клубе.



Отче наш, иже еси на небесех,
Да святится имя Твое...



 Эхо повторяло его слова, а он все шел к южному нефу. Колеблющийся свет факела открыл взору огромный гобелен на стене. Короли и епископы древности сурово глядели на Эдвина. Он отодвинул гобелен, скрывающий потайную дверь, которая вела в ризницу. Пламя задело старинный холст, когда он проходил под завесой, но не занялось пожаром.

Вывод гласил, что британцы не ждут, что отпускаемое без рецепта лекарство изменит их жизнь, в то время как американцы рассчитывают именно на такой эффект. И с годами, могу вас уверить, вера нации в подобное чудо абсолютно не ослабла.



Да придет царствие Твое,
Да будет воля Твоя,
Яко на небеси и на земли. 



Ризницей служила небольшая комната, стены которой были увешаны полками. Там монахи держали атрибуты своего ремесла: облачения, парадные ризы, сосуды со святой водой и бутыли вина. Эдвин прошел в дальнюю дверь. Необходимость спешить подгоняла его.

Стоит только посмотреть любой телеканал минут десять, пролистать журнал или прогуляться вдоль заставленных до предела полок в аптеке, чтобы понять, что американцы надеются на более или менее идеальное самочувствие постоянно. Даже наш домашний шампунь, как я заметил, обещает «улучшить самочувствие».

Монастырь был прямоугольным, с внутренним двором под темным небом и крытой галереей по периметру. Собор был духовным центром ордена, а монастырь обеспечивал жизненно важные функции. Он предоставлял доступ к жилым кельям монахов, их трапезной, кухне и общей комнате. Обычно в середине монастырского двора была одна лишь лужайка. Но только не той ночью.

И это одна из странностей американцев. Они тратят непомерные средства на убеждения типа «Нет наркотикам!», а потом идут в аптеку и закупают их тоннами. Американцы тратят почти 75 миллиардов долларов в год на медикаменты всех типов, фармацевтическая продукция продается с таким азартом, что к ней чрезвычайно легко пристраститься.



Хлеб наш насущный даждь нам днесь,
И остави нам долги наша,
Яко же и мы оставляем должником нашим. 



Голос Эдвина задрожал, когда он приблизился к центру монастыря. Четыре темные фигуры лежали на земле. Томас скалился от боли даже в смерти. Патрик и Брентон скорчились, каждый прижал голову к коленям. Будто испуганные дети в серых сиротских робах. А невидящий взор Стефена вперился в Эдвина вечным укором.

В рекламном ролике, который как раз сейчас гоняют по телевизору, приятная женщина средних лет поворачивается к камере и откровенно признается: «Вы знаете, когда у меня диарея, мне хочется комфорта». (Тут я обычно замечаю: «А зачем для этого ждать диарею?»)

Его каббала.

Разрушена.

Навеки.

В другом ролике мужчина в боулинге (в таких роликах мужчины чаще всего оказываются в боулинге) кривится после неудачного броска и бросает вполголоса партнеру: «Опять геморрой».



И не введи нас во искушение,
Но избави нас от лукавого. 



Они пришли к Эдвину за последним причастием. Они знали, что за этим последует, — но не колебались. Он добавил им в вино мышьяк и беспомощно смотрел, как падали его братья в таинствах. Как слюна бежала из их ртов, глаза закатывались и конвульсии сотрясали их безвольные тела.

И — гениальный ход: у парня в кармане обнаруживается крем от геморроя! Не в спортивной сумке, понимаете, не в бардачке автомобиля, а в кармане рубашки, откуда в любой момент он может его выхватить на глазах целой компании. Потрясающе!

Эдвин молился, но вонь экскрементов и темно-алой мочи, излившихся из их тел, погнала его прочь. Смерть медлила, и крики мучимых адской болью еще долго звенели в тиши двора.

По-настоящему поразительная перемена за последние двадцать лет — теперь рекламируют даже лекарства, отпускаемые по рецепту. У меня перед глазами лежит журнал «Здоровье», напичканный рекламой с броскими заголовками наподобие: «Зачем принимать две таблетки, когда можно принять одну? „Премпро“ — единственная таблетка, отпускаемая по рецепту, которая содержит и премарин, и прогестин». Или что-то вроде этого: «Представляем „Аллегру“, новое средство, отпускаемое по рецепту, которое позволит вам избавиться от сезонной аллергии».

Им недолго преследовать его.

В Священном Писании говорится, что отнимать жизнь есть смертный грех, но эти люди сами пожертвовали собой ради высшей цели. Врата небесные, без сомнения, примут их. Эдвин переживал такое ошеломляющее ощущение потери, что опасался утратить человеческий облик.

В еще одной рекламе задорно спрашивают: «Вы лечили когда-нибудь молочницу влагалища в захолустье?» (Честное слово!) Четвертая упирает на финансы: «Доктор сказал, что, возможно, мне придется принимать таблетки от высокого давления до конца жизни. А теперь хорошие новости — я могу отлично сэкономить, ведь он перевел меня с „Прокардиа Икс Эль“ (коринфар) на „Адалат ЦЦ“ (коринфар)».



Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа,
И ныне, и присно, и во веки веков,
Аминь. 



Эдвин отвернулся, полный решимости завершить начатое. Он прошел по вестибюлю до капитула. По монастырскому уставу, помещение капитула представляло собой пятигранник с равными по длине сторонами, то есть стенами. Скамьи опоясывали капитул целиком, на них и сидели во время собраний братья ордена. Теперь они были пусты, как и весь собор.

Эдвин швырнул факел в связки тростника. Немедленно занявшееся пламя осветило комнату. Он отступил, чтобы не загореться самому. Огонь скакал и метался в дьявольской пляске, пожирая подношение. Суеверный страх пронзил Эдвина, когда он устремился прочь по вестибюлю от клубов дыма, которые валили из капитула.

Идея в том, что вы читаете объявление, а затем пристаете к своему врачу (или «специалисту в области здравоохранения»), чтобы тот выписал рецепт на это лекарство. Для меня все выглядит занятно — надо же, читатели журнала сами решают, какое лекарство им больше подойдет; но тогда получается, что американцы отлично разбираются в лекарствах. Почти все рекламные объявления демонстрируют впечатляющий уровень познаний в области биохимии. Реклама вагинальной молочницы уверяет читателя, что «Дуфликан» равен по эффективности семидневному курсу «Монистат-7», «Джайн Лотримин» или «Майзелекс-7», в то время как реклама «Премпро» обещает, что это средство «столь же эффективно, как прием премарина и прогестина по отдельности».

В треске пожара за его спиной ему будто слышалось собственное имя. Эдвин возвращался по тому же пути так быстро, как только позволяли его застывшие суставы. Он задержался в ризнице — и ненасытные языки пламени жадно лизнули полки. Пыльные облачения и старые ризы вспыхнули огнем. Но — не божественным.

Пламя уже взбиралось по гобелену, когда Эдвин с трудом протиснулся через потайную дверь. Тени метались по стенам, змеясь словно души проклятых. Он поспешил к боковой часовне с ее драгоценным содержимым, дыша неровно, рывками.

Когда вы осознаете, что подобное очень важно для тысяч и тысяч американцев, мысль о вашем приятеле из боулинг-клуба с тюбиком мази от геморроя в кармане рубашки, возможно, покажется не такой уж нелепой.

Эдвин сунул факел в гущу свитков и манускриптов. Огонь принял жертву без тени сомнения. Холсты и пергамент трещали во вспышках пламени. Кожаные обложки противостояли жару чуть дольше и тоже начинали коробиться и лопаться, прежде чем исчезнуть.

Труд всей его жизни превращался в пепел, и страх Эдвина перед смертью отступил. Все и все, что было ему дорого, потеряно.

Я не знаю на самом деле, стоит ли того общенациональная одержимость здоровьем. Но знаю, что есть намного более приемлемый способ достигнуть внутренней гармонии. Выпиваете шесть пинт пива и смотрите передачи Открытого университета минут пятьдесят. Никакой бессоницы, гарантирую!

Разрушение шло по его стопам. Эдвин поджег алтарь. Повсюду, где он побывал, вверх бежал огонь. Древние гобелены и резное дерево сгорали от умело направленного им пламени факела. Собор пылал в адском огне.

Он проторил себе путь назад к западным вратам, размахивая факелом направо и налево. Большая часть собора была уже в огне, и жар гнал его наружу. Воины отступили перед пожарищем, в безмолвии наблюдая бушующее между зданиями пламя. Эдвин захромал к ним. Владевшее им неистовство покинуло его: он чувствовал, что стар и изможден.

Бородатый предводитель воинства наблюдал за огненной стихией, а тень и свет боролись за место на его лице. Даже лошади недвижимо смотрели на бушующее зарево. Зрелище завораживало, притягивало взгляд и не отпускало.

Вам письмо

Северная и южная башни превратились в пару огромных дымящих труб. Пламя пробивалось сквозь крышу монастыря, и искры частым дождем стучали в окна капитула.

По лицу Эдвина струились слезы — он смотрел, как гибнет его дом.

Первой внутрь рухнула крыша капитула, как только выгорели деревянные балки. На миг пламя стало голубым, и столб искр взметнулся в небо.

Одна из приятных сторон жизни в небольшом старомодном городке Новой Англии состоит в том, что обычно там имеется небольшое и старомодное почтовое отделение. Наше — особенно привлекательно. Это милое кирпичное здание в федеральном стиле, величественное, но не кричащее, которое выглядит именно так, как должна выглядеть почта. В нем даже пахнет приятно — почтовым клеем и старой системой центрального отопления, которая греет немного сильнее, чем требуется.

Это был тот знак, которого он ждал.

Заморские захватчики найдут здесь ничтожно мало ценного. Место, где хранится их Священная реликвия, останется тайной. А он больше не может заставлять себя смотреть на разрушение собора.

Работники за стойкой всегда энергичны и расторопны и рады дать вам еще один кусочек липкой ленты, если ваш конверт, как им кажется, может расклеиться. Более того, американские почтовые отделения занимаются только почтой — их не касаются пенсии, налоги на автомобили, детские пособия, договоры на кабельное телевидение, паспорта, лотерейные билеты и сотни других дел, которые делают визит в почтовое отделение в Великобритании частым событием, отнимающим весь день: оно удовлетворяет и вносит разнообразие в жизнь любителей поболтать, получающих наивысшее наслаждение от умопомрачительно долгого копания в своих кошельках и сумках в поисках суммы без сдачи. Здесь же никогда нет очередей — через минуту вы уже на улице.

Эдвин преклонил колени перед воинами и прочел двадцать третий псалом. Голос его дрогнул, когда он дошел до слов « иду долиной тьмы », но он собрался с силами и поскорее закончил молитву.

Он встал и испытующе посмотрел в лицо главному воину. Что бы тот ни думал, он хорошо умел это скрывать. Он не сказал ни слова, но взгляд его быстро скользнул в сторону юноши, давшего Эдвину факел.

Юный рыцарь спешился перед Эдвином.

А самое потрясающее то, что раз в году каждое почтовое отделение в Америке устраивает «день клиента». На нашей почте он был вчера. Я никогда раньше не слышал о такой замечательной традиции, и она мне туг же понравилась. Работники вывесили плакаты и выдвинули длинный стол, покрытый симпатичной клетчатой скатертью и заставленный пончиками, пирогами и горячим кофе, — все бесплатно.

— Простите меня, отец-настоятель. Я хотел бы, чтобы все было иначе.

— Я отпускаю тебе все грехи, сын мой, — ответствовал Эдвин. — В этот миг ты служишь Его божественным орудием. — Он повернулся и поднял руку, благословляя остальных.

Невероятно удачное изобретение — безликая государственная бюрократия благодарит меня и всех моих земляков за нашу благосклонность. Признаться, я был польщен и тронут. И, должен сказать, нам весьма полезно напоминать, что почтовые работники — не только бесчувственные автоматы, целыми днями ворочающие груды писем и чудесным образом отсылающие мои чеки за авторские гонорары какому-то парню в Вермонте по имени Билл Бубба, а еще и преданные своему делу отличные профессионалы, ворочающие груды писем и отсылающие мои чеки за авторские гонорары парню из Вермонта по имени Билл Бубба.

— Братство Руклинского собора, благодарю вас за верную службу. Она не будет забыта теми из ордена, кто останется в живых.

Эдвин закрыл глаза. Треск огня и раскалывающегося камня нарушали тишину ночи.

Он опустился на колени и склонил голову под шелест вынимаемого из ножен меча. К нему вернулся страх смерти — Эдвин осознал, что так и не совладал с ним. Юный рыцарь вдохнул полной грудью, готовясь к удару. Эдвин замер, уносясь мыслями к монастырю.

В любом случае, мне было очень приятно. И теперь я злюсь оттого, что вы можете подумать, что мою благосклонность к системе почтовой доставки можно запросто купить пончиком в шоколадной глазури и пластиковым стаканчиком кофе — ведь получается, что и вправду можно. Насколько бы я ни боготворил Королевскую почтовую службу, она ни разу не предложила мне завтрак, так что должен сказать: пока я брел домой, выполнив свою миссию и стирая крошки с губ, мое отношение к американскому образу жизни в целом и почтовой службе США в частности несравнимо улучшилось.

Вот. Вот каково им было.

Меч просвистел в воздухе и отсек ему голову.

Однако, как почти всегда происходит с государственными службами, это не может длиться вечно. Когда я пришел домой, свежие письма уже лежали на коврике. И помимо привычных толстых конвертов с предложением заказать новую кредитную карту, спасти тропические леса, стать пожизненным членом Национального фонда невоздержания, внести свое имя (за символическую плату) в справочник «Кто есть кто из всех по имени Билл в Новой Англии», бесплатно ознакомиться с первым томом «Великих взрывов», помочь Национальной стрелковой ассоциации в кампании «Вооружи своего ребенка» и множества прочих ненужных приглашений, специальных предложений и настоятельных просьб в дешевых конвертах с маленькими прямоугольниками, на которых уже напечатаны твое имя и адрес и которые приходят ежедневно в дом каждого американца… (Просто невозможно поверить, сколько рекламы мы получаем в нашей стране!) Так о чем я? Ах да. Среди этого вороха бумаг нашлось одинокое измятое письмо, которое я сорок один день назад послал своему другу в Калифорнию по адресу его работы; оно вернулось с пометкой «Неполный адрес — уточните и повторите попытку», или что-то вроде того.

При виде конверта я издал легкий вздох отчаяния, и не только потому, что полчаса назад продал душу за пончик почтовой службе США. Так уж случилось, что я недавно прочел статью об игре слов в журнале «Смитсониан»; автор утверждал, что некий шутник нарочно послал письмо по неполному адресу:


Хилл
Джон
Масс


И письмо нашло адресата после того, как американские работники почты выяснили, что адрес такой: «Джону Андерхиллу, Эндовер, штат Массачусетс» (как вам?).

Это замечательная история, и я честно хотел бы в нее поверить, однако мое письмо, отправленное в Калифорнию и только что вернувшееся после 41-дневного путешествия на запад, похоже, призывает относиться более осторожно к почтовой службе и ее сыскным навыкам.

Проблема с моим письмом заключалась в том, что я надписал конверт на имя друга по адресу «Блэк Оук Букс, г. Беркли, Калифорния», без названия улицы и номера дома, потому что не знал ни того ни другого. Я согласен, это неполный адрес, однако он гораздо подробнее, чем «Хилл, Джон, Масс», и, кроме того, «Блэк Оук Букс» — крупная организация в Беркли. Любой, кто знает этот город — а я наивно предполагал, что к числу таковых относятся местные почтовые отделения, — знает о «Блэк Оук Букс». Увы, нет. (Кто знает, что делало мое письмо в Калифорнии почти шесть недель, вернувшись с красивым загаром и уязвленным в лучших чувствах!)

А теперь, просто чтобы придать этой печальной истории чуть более веселый тон, позвольте рассказать следующее: незадолго до того, как я покинул Англию, Королевская почта доставила мне спустя 48 часов блуждания по Лондону письмо на адрес: «Биллу Брайсону, писателю, Йоркшир Дейлз», что демонстрирует неплохие сыскные навыки. (И не беда, что отправитель был большим шутником.)

И вот он я, чья любовь разрывается между почтовой службой, которая никогда меня не накормит, но решит любую сложную задачу, и почтой, которая предоставит мне бесплатную липкую ленту и быстрое обслуживание, но ничем не поможет, если вдруг я не смогу вспомнить название улицы. Какой урок могу я вынести? Конечно же, когда вы переезжаете из одной страны в другую, вам придется принять все плюсы и минусы нового места обитания, с которыми вы ничего поделать не сможете. Может быть, это не бог весть какое открытие, зато я получил бесплатный пончик и, думаю, в конечном счете вполне счастлив.

Я иду к вам, братья мои.

А теперь — простите меня, мне нужно съездить в Вермонт и забрать почту мистера Буббы.

Тифэрэт

Чем развлечься дома

УКРАШЕНИЕ

Моя жена считает практически все стороны американской жизни прекрасными. Ей нравится, когда в магазине складывают продукты в сумку. Она обожает бесплатную воду со льдом и картонные спички. Она считает доставку пиццы на дом главным критерием цивилизации. У меня не хватает духу рассказать ей, что официантки любого кафе в Штатах настоятельно желают клиентам хорошего дня.

ДЖЕЙМС

Стены Хэрроугейтского магистратского суда были окрашены в бежевые и коричневые тона. Ковер был грязно-серым, а окна явно давно не мыли. Сотрудники магистрата сливались с этой безрадостной обстановкой; скромно одетые люди разбирали ходатайства, демонстрируя откровенную незаинтересованность как в причинах, так и в последствиях своих деяний.

Лично я, хоть и люблю Америку и благодарен за многие удобства, не могу обойтись без критики. Взять хотя бы тот факт, что вам укладывают продукты в сумку. Я ценю помощь, но, если задуматься, что это вам дает, кроме возможности стоять и наблюдать за тем, как упаковывают ваши продукты? Это не сокращает затраты вашего времени. Я не хочу показаться грубым, но когда мне предоставляют выбор между бесплатной водой со льдом в ресторанах и, скажем, национальной системой здравоохранения, должен сказать, инстинкт поведет меня за последним.

Что они знают о жизни? Ничего, подумал Джеймс.

Однако в американской жизни есть явления и вправду столь великолепные, что я сам с трудом могу устоять перед ними. И первая из них, без сомнения, — кухонный диспоузел. Диспоузел — олицетворение всего, что должно экономить наши силы, реже — шумное, забавное и чрезвычайно опасное устройство, и настолько поразительная штука, что вы и представить себе не можете, как бы вы без нее жили. Спроси меня кто-нибудь полтора года назад, какова вероятность того, что в кратчайшее время моим главным хобби станет засовывание разных предметов в дырку раковины на кухне, уверен, я бы рассмеялся тому человеку в лицо — но так уж вышло, что это стало правдой.

Единственным лицом, не лишенным признаков жизненной энергии, был председательствующий. Судья-магистрат Твэйт был румяным лысеющим человеком с густой бородой. Джеймс был слегка разочарован тем, что судья одет в костюм с галстуком, а не в мантию и парик, как ему представлялось. С нарастающим трепетом он смотрел, как Твэйт вынес суровый приговор студенту, пойманному на торговле травкой в университетском студенческом городке, а потом присудил максимальный срок какому-то хулигану из Ист-Энда, взятому за квартирную кражу.

У меня никогда раньше не было диспоузла, так что я познавал принципы его работы путем проб и ошибок. Палочки для еды, возможно, являются наиболее ярким примером (это делать, конечно, не рекомендуется, но настает момент, когда вам просто необходимо увидеть, на что способен каждый винтик этой машины), однако кожура мускусной дыни производит глубокий, гортанный звук, а период временной нетрудоспособности диспоузла после нее короче. Молотый кофе в большом количестве лучше всего подойдет для достижения «эффекта Везувия», хотя по объективным причинам лучше всего не осуществлять столь сложные трюки до тех пор, пока ваша жена не уедет куда-нибудь на весь день, а рядом не будут стоять швабра и стремянка.

— А что, отпускать с вынесением предупреждения уже не принято? — тихо спросил Джеймс. Он уже успел забыть имя защитника, назначенного ему судом. Этот тип все равно усердно его игнорировал.

Но главный экстрим работы с диспоузлом — конечно же, когда его заклинивает и вам приходится лезть и чистить агрегат с мыслью о том, что в любой момент он может вернуться к жизни и превратить вашу руку из полезного хватательного приспособления в культяпку. И не надо мне рассказывать о полноценной жизни на полную катушку!

— Вы насмотрелись телепередач, мистер Стиплтон, — ответил защитник. Он не счел нужным посмотреть Джеймсу в глаза, предпочтя вместо этого снять несуществующую пушинку с рукава своего костюма. — Терпение общественности в отношении преступников-рецидивистов истощилось, и судья-магистрат Твэйт как раз из нового поколения законников, считающих толерантность излишней роскошью.

— Так он из «новых крестоносцев»? Чертовски повезло, ничего не скажешь.

Равно удобное в своем роде и, несомненно, не менее гениальное изобретение — малоизвестный каминный зольник. Это всего-навсего металлическая емкость, похожая на крышку люка и вмонтированная в пол гостиной под камином, в углублении, обложенном кирпичом. Когда вы чистите камин, вместо того чтобы мести золу в ведро, а затем выносить его, оставляя за собой след через весь дом, вы загоняете золу в эту дырку — и она исчезает навсегда. Гениально.

— Говорите потише, — сказал защитник, озирая галерею для публики.

— Вам надлежало бы подумать о последствиях до того, как вы сели за руль того автомобиля.

Теоретически зольник должен в конце концов переполниться, однако наш, похоже, поистине бездонный. Внизу, в подвале, есть маленькая металлическая дверца, через которую можно увидеть, как поживает наша зола, и иногда я спускаюсь туда, чтобы взглянуть на нее. На самом деле это необязательно, но сей довод оправдывает мой поход в подвал, и я всегда им пользуюсь, потому что подвалы суть третье великое достижение американской жизни. Это просто отличное место, главным образом благодаря удивительной просторной бесполезности.

— Вечно со мной так, дружище.

Высокий ясный голос объявил: «Суд заслушает дело «Государственное обвинение против Стиплтона»».

Я знаком с подвалами, потому что вырос над одним из них. Все американские подвалы похожи один на другой. Там вечно хранятся вещи, которые могут пригодиться крайне редко, по полу бежит струйка воды из необнаруженного источника, чувствуется странный запах — смесь старых журналов, снаряжения для кемпинга, которое надо было бы просушить, но руки так и не дошли. А еще есть проблемка с морской свинкой Мистером Пушистиком, который пытался сбежать через решетку центрального отопления полгода назад и после этого сгинул без следа (предположительно теперь его лучше переименовать в Мистера Рожки да Ножки).

— Это нас. — Защитник поднялся.

— Не говорите, пока вам не зададут прямого вопроса, и помните, что я вам сказал.

Подвалы на самом деле настолько бесполезны во всех смыслах этого слова, что вы спускаетесь туда ну очень редко и вечно удивляетесь, вспоминая, что у вас, оказывается, есть подвал. Каждый отец семейства, который, бывает, спускается туда, в какой-то момент останавливается и задумывается: «Боже мой, нам действительно надо что-то сделать со всем этим пространством. Можно было бы устроить бар для коктейлей с бильярдным столом и, быть может, музыкальным автоматом, и джакузи, и парой автоматов для пинболла…» Но, естественно, это всего лишь одна из тех идей, которые, бывает, приходят в голову, — к примеру, выучить испанский или заняться стрижкой на дому, — но так никогда и не воплощаются в реальность.

Джеймс пошел за ним, чтобы предстать перед судом. Он был на полголовы выше адвоката, который и сам был немалого роста, но Джеймс к этому привык. В школе его обзывали пугалом за долговязую угловатую фигуру и волосы, цветом и спутанностью схожие с соломой. С тех пор минули годы, и соломенные волосы сильно поседели, но ему по-прежнему легко удавалось выделяться в любой толпе.

Джеймс остановился перед судьями, пытаясь не обращать внимания на зуд от взятых взаймы рубашки и галстука. Руки его дрожали, поэтому он сцепил их за спиной. Хорошо хоть изобразить раскаяние будет нетрудно.

Иногда, особенно в домах молодоженов, можно увидеть, как какой-нибудь молодой энергичный муж превращает подвал в игральную комнату для детей, но это зря, потому что ни один ребенок не станет играть в подвале. И не важно, насколько любят тебя родители и насколько хочется им верить, все равно в голову закрадывается мысль, что там, наверху, они могут тихонько запереть дверь и укатить во Флориду. Нет, подвал — это очень и очень страшное место; именно поэтому его всегда показывают в фильмах ужасов, обычно с тенью Джоан Кроуфорд и топором, вонзенным в дальнюю стену. Может быть, поэтому даже отцы туда редко спускаются.