— Слушаю?

— О, мне… — начал я, но он уже убежал, и я понял, что больше никогда не увижу его поблизости — разве что если женюсь на его сестре. Поэтому я поднялся со вздохом покорности судьбе и стал бочком пробираться между столиками, виновато улыбаясь, когда от моих толчков люди выливали на себя кофе или утыкались носами в торт.

После Южной Италии Милан казался совсем неитальянским городом. Люди шли быстро и с определенной целью. Они не тратили время на эспрессо и поедали горы спагетти, заткнув салфетки за воротник. Они не утруждали себя страстными спорами о пустяках. Они проводили митинги, заключали сделки и разговаривали за рулем по мобильным телефонам. Они ездили осторожно, в основном на «БМВ» и «Порше», и парковались очень аккуратно. Они выглядели так, словно только что сошли с обложки журнала «Vogue». Милан был похож на Южную Калифорнию. Но я находился в Италии и хотел суеты и веселой уличной жизни, хотел видеть людей в безрукавках, сидящих на крыльце своего дома, развешанное на улице белье, торговцев, предлагавших товар с тележек, Орнеллу Мути и Джанкарло Джаннини. Но больше всего я хотел кофе.

Пришлось идти через весь город, чтобы увидеть «Тайную вечерю» Леонардо да Винчи в трапезной возле церкви Санта Мария делла Граци. Надо заплатить целую кучу денег в кассу, пройти в голый полутемный зал — и вот она, самая знаменитая фреска, занимающая всю дальнюю стену. Барьер не позволяет вам приблизиться к ней ближе, чем на двадцать пять футов. За такие деньги это кажется несправедливым, поскольку фигуры на фреске едва различимы с пяти футов, а с двадцати пяти вообще невозможно что-либо разглядеть. Если бы вы уже не видели репродукцию «Тайной вечери» тысячу раз, то, вероятно, вообще не узнали бы ее. Часть картины была покрыта лесами, одинокий рабочий стоял на лесах и что-то соскабливал. Реставрация «Тайной вечери» продолжается много лет, но я не увидел никаких признаков улучшения.

История не слишком хорошо обошлась с бедным Леонардо. Стена, на которой он рисовал, начала разрушаться почти сразу, едва он успел закончить. К тому же какие-то монахи проделали в ней дверь, оттяпав кусок ноги Христа. Затем комната перестала быть трапезной и становилась поочередно конюшней (можете себе представить: помещение, полное ослиного дерьма, на стене которого красуется величайшая картина в истории!), складом, тюрьмой и казармой. Ранние реставрационные работы тоже не пощадили шедевра. Один художник нарисовал апостолу Иакову шесть пальцев. Странно, что картина вообще уцелела. Я не знаю, на что она станет похожа после десяти-пятнадцати лет дальнейшей реставрации, но уже сейчас правильнее было бы сообщать туристам: «Вот то место, где была „Тайная вечеря“».

Я бросил 1000 лир в ящик на стене и был вознагражден скучным комментарием об истории фрески, прочитанном женщиной, чье владение английским языком было весьма относительным («Фреска, которая вы видите перед собой, — один из самых великих провидений искусства в целый мир»), огляделся вокруг, чтобы посмотреть, на что бы еще потратить деньги, и, ничего не найдя, вышел на улицу.

В Техническом музее я заплатил кучу денег, чтобы посмотреть работающие модели всех изобретений Леонардо. Да, они там были — маленькие, деревянные и на удивление скучные, а остальную часть музея составляли старые пишущие машинки и разрозненные детали от различных механизмов, которые мне ничего не говорили, так как таблички были на итальянском языке. И вообще, если говорить откровенно, технологический вклад итальянцев в цивилизацию ограничился изобретением духовки для выпечки пиццы.

Днем я сел на поезд в Комо, где прятался Муссолини после падения Италии. Мне показалось, что стоит посмотреть на последнее убежище отчаявшегося человека. Это был симпатичный городок у подножия Альп, чистый и красивый, расположившийся на южном берегу узкого, длиной в тридцать миль, озера с тем же названием.

Я нашел номер в отеле в центре города, выпил две чашки кофе на Пьяцца Рома, выходящей к озеру, съел очень вкусный ужин в ресторане на боковой улице и снова влюбился в Италию. Наутро я посетил две большие местные церкви и сел на первый же поезд до Швейцарии. Он медленно взбирался к Лугано вдоль южных предгорий Альп, а оттуда следовал в Локарно.

Здесь мне пришлось сделать пересадку и убить час времени. В Локарно говорят еще по-итальянски, но можно понять, что находишься уже в Швейцарии просто по переходам «зебра» и блестящим красным скамейкам, выглядевшим так, как будто были только что покрашены. Дворники старательно подметали листья на дорожках маленького парка старомодными вениками, и я предположил, что если брошу обертку от жвачки, то кто-нибудь в униформе немедленно выйдет из-за дерева и подметет ее или застрелит меня — а возможно, и то, и другое.

В Локарно не едят бутербродов. Я обошел весь деловой район в поисках какой-нибудь булочной. А когда наконец нашел, то выяснилось, что там продаются только липкие булочки — как мне показалось, с сосисками. С голодухи я купил три штуки по цене, за которую в другом месте взял бы тридцать. Но оказалось, что в булочках был давленый инжир — начинка, которую стала бы есть лишь столетняя бабушка, потерявшая вставную челюсть. На вкус они были как чайная заварка, вымоченная в сиропе от кашля. Я вонзил зубы в одну булочку, но она была слишком мерзкой. Я ее выкинул, а остальные сложил в рюкзак, чтобы сделать еще одну попытку попозже. И совершенно забыл о них. А вспомнил только спустя два дня, когда доставал из рюкзака последнюю чистую рубашку. Булочки к ней намертво прилипли.

Я пошел в привокзальный буфет за минеральной водой, чтобы смыть их. Там было восемь посетителей, но при этом так тихо, что отчетливо слышалось тиканье часов. Официант стоял за стойкой, лениво перетирая стаканы. Он не сделал ни малейшего движения, чтобы обслужить меня, пока я не попросил принести минеральной воды. Он принес бутылку и стакан, молча поставил передо мной и вернулся к своим стаканам. У него был такой взгляд, будто ему только что сообщили, что его жена сбежала с молочником, но, впрочем, у остальных посетителей выражение лиц было не лучше. После жизнерадостного юмора Италии это действовало как холодный душ.

Напротив меня за столиком сидела старая леди с костылем и уронила его, пытаясь встать. Официант молча стоял и наблюдал за ней, и на его физиономии ясно читалась мысль: «Что ж ты теперь будешь делать, старая карга?» Я подскочил к женщине, чтобы помочь, и был удостоен быстрого взгляда и слабого «Grazie», когда она встала и заковыляла прочь из кафе.

Я решил, что Локарно — странное место, и купил билет на двухчасовой поезд до Домодоссалы — название, имеющее тридцать семь вариантов произношения. Кассир заставил меня перебрать их все, каждый раз озадаченно поднимая бровь, словно и знать не знал, что в окрестностях есть населенный пункт с похожим названием. Наконец я набрел на удовлетворивший его вариант. «О, Домодоссала!» — сказал он, выговорив это слово тридцать восьмым способом, и дал мне билет. В качестве последнего акта любезности он не счел нужным сообщить мне, что из-за ремонта железнодорожных путей первые десять километров нужно проехать на автобусе.

Я ждал и ждал на платформе, но поезд все не шел, и мне стало казаться странным, что его никто, кроме меня, не ждал. Должен же быть еще хотя бы один пассажир. Наконец я решил спросить у носильщика, и тот в дружеской манере, свойственной носильщикам во всем мире, звучащей как «а не пошел бы ты на хер?», объяснил, что мне нужно сесть на автобус. На вопрос где я могу это сделать, он только махнул рукой в неопределенном направлении. Я попал на станцию как раз в тот момент, когда автобус до Домодоссалы отходил от остановки. Мне с трудом удалось уговорить водителя остановиться — после того, как я двести метров бежал за автобусом.

Через несколько миль от Локарно мы сели на поезд. Он взобрался на зубчатые горы и покатил вдоль живописных глубоких ущелий, через опасные перевалы, где фермы и деревушки расположились в самых недоступных местах по краям головокружительных пропастей. Трудно представить более неподходящее место для фермерства. Один неверный шаг, и будешь падать с обрыва целых полтора дня. Даже с поезда было страшно глядеть: это больше напоминало полет, чем поездку на поезде.

До XVIII века почти ни один из путешественников по Альпам не описывал их красот, словно не замечая. Теперь, конечно, проблема как раз противоположная: ежегодно пятьдесят миллионов туристов топчут Альпы, восхищаясь пейзажами и одновременно уничтожая их. Все вторжения в природу, связанные с туризмом — курорты, отели, магазины, рестораны, пансионаты, горнолыжные трассы, подъемники и новые шоссейные дороги, — не только непоправимо меняют лицо Альп, но и нарушают экологическое равновесие. В 1987 году всего в нескольких милях от места, где мы проезжали, шестьдесят людей погибло, когда по долине Вальтеллины прошел паводок, сметая дома и отели как спичечные коробки. Тем же летом тридцать человек погибло под оползнем во Франции. Если бы на горных склонах не вырубали леса под строительство новых домов и курортов, ничего бы этого не случилось.

Оттуда, где я сидел, ничего не было видно, но дама, сидевшая через ряд от меня, пригласила занять свободное место напротив. Она была швейцаркой и прекрасно говорила по-английски. Прошли недели с тех пор, как я имел нормальный разговор с кем-нибудь, и я был настолько захвачен процессом произнесения звуков через предназначенное для этого отверстие на лице, что говорил и говорил, пока дама не уснула, и я снова остался один в своем маленьком тихом мирке.

Швейцария

Около пяти часов вечера через Домодоссалу и Симплон Пасс я добрался до швейцарского Брига. Здесь было прохладнее, чем в Италии, и улицы блестели после дождя. Я снял номер в отеле «Виктория», находящемся на вокзале, и сразу отправился искать еду, поскольку не ел с тех пор, как в Локарно откусил два раза от чуда с давленым инжиром.

Все рестораны в городе были немецкими. В Швейцарии часто невозможно понять, где находишься. В одном месте все говорят по-итальянски, через милю-другую — по-немецки или по-французски. По всей извилистой линии швейцарской границы можно найти деревни, расположенные по соседству, но пользующиеся разными языками.

Я обследовал шесть или семь ресторанов, изучая меню и жалея, что не знаю, как по-немецки «свиные ножки» и «вареный глаз» (чтобы невзначай не заказать их). Наконец в центре города нашел заведение, которое привлекло своим почти английским названием — Restaurant de la Place (смесь английского с французским, «Местный ресторан»). Приятный сюрприз, подумал я, заходя внутрь, по крайней мере, буду хоть понимать, что заказываю. Но название оказалось злой шуткой: меню здесь тоже было на немецком.

Без сомнения, немецкий — самый непригодный язык для названия всего съедобного. Если вам захочется взбитых сливок, то вам придется заказать «мит Шлаг» (mit Schlag). Судите сами, звучит ли это как нечто белое и вкусное или напоминает то, что курильщики сплевывают по утрам. В меню было полно наименований, которые напоминали звуки, производимые кабанами во время случки: Knoblauchbrot, Schweinskotellett ihrer Wahl, Portion Schlagobers (это был десерт).

Я заказал Entrecote и Frites, что после Италии звучало скучновато (и на вкус оказалось таким же), но, по крайней мере, мне не пришлось прятать несъеденные куски под салфетку, чтобы не видеть разочарования официантов, когда они обнаруживают, что вы не притронулись к Goat\'s Scrotum En Croute.

Ресторанчик был темным и простым, с темными пятнами от табачного дыма на потолке, но официантка была приветливой, а пиво подавали холодное и в больших кружках. Посередине стола стояло большое чугунное блюдо, которым я воспользовался как пепельницей. Но потом мне в голову пришла ужасная мысль, что это могло оказаться хлебницей, и через минуту официантка положит туда хлеб. Я огляделся по сторонам в надежде, что кто-нибудь стряхивает в этот чугунок пепел, но вообще не заметил в зале курящих. Пришлось срочно убрать окурок с обгоревшей спичкой и тайком выбросить в цветочный горшок. Потом я попытался сдуть пепел, но он разлетелся по всей скатерти. Смахивая его, я опрокинул кружку с пивом.

К тому времени, как официантка принесла мой заказ, большая часть скатерти была в больших желтых пятнах, подозрительно напоминавших мочу. Я попытался заслонить их, растопырив локти и навалившись грудью на стол, но она сразу же заметила, что я натворил, и смерила меня взглядом не презрительным, чего я ожидал, но — хуже того, сочувствующим. Так смотрят на паралитика, у которого отнялось все на свете, но храбро пытающегося есть самостоятельно. В ее взгляде, ясно читалось: «Помоги тебе Господи, бедняжка».

В какой-то ужасный момент мне показалось, что она собирается повязать мне салфетку и покормить меня с ложечки. Но вместо этого она заняла свой пост за стойкой бара, и оттуда все время бросала на меня сочувствующие взгляды, готовая броситься на помощь, если я вдруг выроню нож или вилку. Я с радостью покинул это место. Кстати, чугунное блюдо все же оказалось пепельницей.

Бриг был странным местом. Исторически он служил промежуточным пунктом между Цюрихом и Миланом, а теперь выглядел как-то растерянно, словно не мог понять, зачем он сам себе нужен. Этот сравнительно большой город почти не предлагал никаких развлечений. В магазинах продавались только самые заурядные товары — холодильники, пылесосы, телевизоры. Это чисто туристическая проблема: сегодня вы сидите с капуччино на террасе у моря, а назавтра стоите под дождем в самом сером городе Швейцарии, глядя на «Занусси».

Меня вдруг осенило, что в Италии я ни разу не видел в продаже ни холодильников, ни пылесосов, ни других скучных бытовых вещей. Не может быть, чтобы они ездили за ними в Бриг, но в Италии их на самом деле не было. А в Бриге не было ничего другого. Поэтому я засел в баре моего отеля, где весь вечер пил пиво и читал классический трактат Филиппа Зеглера о чуме, незатейливо озаглавленный «Чума», — как раз то, что нужно туристу одинокими дождливыми ночами в чужой стране.

Книга была очень увлекательной, и не только потому, что описывала места, которые я только что проехал. Например, во Флоренции всего за четыре месяца погибло 100 тысяч человек — половина населения. А в Милане новости из Флоренции так напугали население, что те семьи, в которых подозревалось наличие больных, полным составом заживо замуровывались в домах.

Нет ничего полезнее, чем читать о людях, которых хоронили живьем, — тогда собственные проблемы кажутся сущим пустяком. Лично я вполне могу впасть в пессимизм, если долго не могу найти место для парковки. А представьте себе, что значило быть итальянцем в XIV веке. Вот вам небольшой экскурс в историю: в 1345 году дождь лил не переставая в течение шести месяцев, превратив большую часть страны в болото и сделав невозможным земледелие. Экономика пришла в упадок, банки обанкротились, тысячи людей умерли от голода. Два года спустя страну потрясли страшные землетрясения — в Риме, Неаполе, Пизе, Падуе, Венеции, — вызвавшие новые смерти и хаос. Чуть позже, когда люди только начали надеяться, что теперь-то должно, наконец, стать получше, некий безымянный матрос, сойдя на берег в Генуе, сказал: «Что-то меня знобит». И через несколько дней великая чума начала свое долгое странствие по Европе.

На этом бедствия не прекратились. Чума возвращалась в 1360-1361, 1368-1369, 1371, 1375, 1390 и 1405 годы. Особенно необъяснимо то, что этот кошмар по времени совпал в Европе с одним из периодов усиленного строительства церквей. Не знаю, как вы, но если бы я жил в городе, где Бог уничтожил каждого третьего посредством гнойных бубонов, то вряд ли воспринял бы это как знак Его благосклонности.

Утром я экспрессом отправился в Женеву. Мы протряслись через череду безликих промышленных городов, состоявших почти полностью из фабрик и мастерских, окруженных цистернами с нефтью, рулонами бумаги и грудами других непонятных вещей. И всюду были столбы. Швейцарцы — большие специалисты в области протягивания проводов. Они тянут их через горы, через альпийские реки и долины, развешивают, как бельевые веревки, на всех городских улицах.

Следующий час мы ползли вдоль северного берега Женевского озера с такой скоростью, как будто машинист был мертв. Мы проехали мимо замка Шиллон, мимо станций Монтрё и Вевё, и наконец, скрипя тормозами, остановились в Лозанне, где тело машиниста, очевидно, было с почестями предано земле, а его место занял кто-то покрепче здоровьем. Во всяком случае, последний участок пути до Женевы мы преодолели в более живом темпе.

Возле моего купе стояли двое молодых австралийцев. Всю дорогу между Лозанной и Женевой они обсуждали драки, свидетелями которых им приходилось бывать. Я их не видел, но слышал каждое слово. Они говорили что-то вроде следующего:

— Помнишь, как Силач Маллой кастетом выбивал деньги из Сэвиджа? Все было забрызгано кровью и мозгами.

— Еще бы, я сам вылавливал мозги из своего пива.

— Ага, это было фан-тас-тично! А помнишь, один раз Силач так всадил кий в нос Джайсону Брустеру, что он вышел у него из макушки?

— Этот Силач был зверь, правда?

— Хуже!

— А ты когда-нибудь видел, как он ест живую кошку?

— Нет, но он при мне вырвал язык у лошади.

Эти парни были настоящими психами и срочно нуждались в лечении. Я ждал, что вот-вот один из них заглянет ко мне в купе и скажет: «Скучно. Давай повесим этого мудака вниз головой за окно и посмотрим, сколько раз он ударится башкой об рельсы, пока сдохнет». В конце концов я выглянул в коридор. Оба они были ростом примерно метр пятьдесят (на каблуках) и не смогли бы побить даже карлика. В Женеве я некоторое время шел за ними, слушая, как они взволнованно вспоминали, чью голову засовывали в вафельницу, а чей язык прибивали к ковру.

Я посмотрел им вслед, а потом повернул за угол и с чутьем, которое редко меня обманывает, зарегистрировался в самом скучном и неприветливом отеле в Женеве с удачным названием «Терминус» — «Конечная станция».

Ничто меня там не удерживало, и я пошел прямо в офис швейцарского банка потребовать мою компенсацию по «Визе». Меня направили в маленькую комнатку на первом этаже, где совершались международные банковские операции. Я думал, что все пройдет так же быстро, как в «Американ Экспресс», но национальный девиз швейцарцев — «Никому не доверяй».

Сначала мне пришлось выстоять длинную очередь, состоящую из женщин в чадрах и мужчин в ночных рубашках, занятых переводом денег из одного арабского песчаного карьера в другой. Они требовали, чтобы документы были на пергаменте, тщательно пересчитывали огромные пачки ярко раскрашенных денег и делали перерывы, чтобы помолиться и зарезать барашка. Все это происходило под управлением блондинки, которая люто ненавидела свою работу и все живое на свете. У меня ушел час на то, чтобы добраться до окошка, где от меня потребовали доказать, что я есть я и назвать шепотом, чтобы никто не подслушал, тайный код, который мне дали по телефону во Флоренции. После этого женщина приказала мне сесть.

— Спасибо, но мне не хочется сидеть, — возразил я с самой любезной улыбкой. — Могу я просто получить мои чеки?

— Вы должны сесть и ждать. Следующий!

Я просидел три четверти часа, пока меня вызвали, дали бланк заявления и отправили его заполнять. Эта бумага вызвала у меня крайнее раздражение. Требовалось не только подробно объяснить, почему я оказался настолько глуп, что потерял дорожные чеки, которые «Виза» мне столь доверчиво выдала, но и сообщить кучу мельчайших подробностей, включая номер полицейского протокола и адрес полицейского участка, где он был составлен. Кроме того, там содержался целый перечень не относящихся к делу вопросов о моем росте, весе и цвете лица. «Какое, на хрен, отношение имеет цвет моего лица к дорожным чекам?» — воскликнул я в сердцах, отчего миловидная матрона, сидевшая рядом со мной, отодвинулась подальше. В заключение от меня требовалось привести фамилии двух моих финансовых поручителей и одного личного.

Я не поверил своим глазам. По какой идиотской логике я должен ссылаться на поручительства, чтобы получить то, что принадлежит мне? «Американ Экспресс» не требует ничего подобного, заметил я, адресуясь к миловидной матроне, которая посмотрела на меня с опаской и отодвинула задницу еще на два дюйма подальше.

Я дал лживые ответы на все вопросы. Указал, что рост у меня метр тридцать, вес 180 килограмм , что родился я в Абиссинии и зарабатываю на жизнь укрощением мустангов. В графе «цвет лица» написал «янтарный», а в качестве финансовых поручителей указал Микки Мауса и Ивана Грозного. Личным поручителем я, конечно, записал самого себя. Кто мог быть лучше? Я брызгал слюной от ярости, когда снова встал в очередь, которая стала в два раза длиннее, поскольку к ней добавилась делегация торговцев бриллиантами из Уганды и два молодых человека с верблюдами.

«Почему я должен отвечать на все эти глупости? — вопросил я, подавая заполненный бланк. — Это самая большая глупость, которую я когда-либо видел. Это просто э… глупость». — Я становлюсь очень красноречив, когда злюсь. Женщина сказала, что она тут ни при чем, что она просто выполняет инструкции. «То же самое говорил Гиммлер!» — закричал я, подпрыгнув. Потом понял, что возражать бесполезно — меня только заставят снова сесть и ждать до второго пришествия, если не буду вести себя по-швейцарски спокойно. В итоге, получив дорожные чеки, я постарался выразить свое негодование молча.

Но впредь решил пользоваться только чеками «Американ Экспресс», и если компания захочет отблагодарить меня путевкой на горнолыжный курорт, то я готов ее принять.

Я провел два дня в Женеве, шатаясь по городу с томительным, назойливым желанием оказаться где-нибудь в другом месте. Не знаю точно, откуда оно взялось, потому что Женева — достаточно приятное место: компактное, безупречно чистое, с очаровательными парками и огромным голубым озером. Но это также и очень скучное место: дорогое, деловое, застегнутое на все пуговицы. Здесь все ходят быстро, ссутулившись. На улице стояла весна, но на лицах людей был февраль. Казалось, в Женеве вообще перевелась молодежь, так оживлявшая кафе в Амстердаме и Копенгагене. Здесь не было жизни, не было искорки, не было души. Лучшее, что можно сказать о городе — в нем чисто.

Полагаю, швейцарцами можно восхищаться за их трудолюбие. Эта маленькая горная страна, не имеющая никаких природных ископаемых, тем не менее сумела сделаться самой богатой в мире (по доходам на душу населения на четверть превосходит Японию и в два раза — Великобританию). Деньги в Швейцарии — это все: в стране больше банков, чем зубных врачей. Тихая страсть к деньгам делает ее жителей хитрыми оппортунистами. Швейцария находится в трехстах милях от ближайшего моря, но является крупнейшим в мире производителем судовых двигателей. Не счесть достоинств швейцарцев: они аккуратны, дисциплинированны, законопослушны и прилежны — настолько прилежны, что в национальном референдуме в конце 70-х годов проголосовали против укороченной рабочей недели.

Но в этом же, конечно, заключается и проблема. Они безумно скучны и неисправимо консервативны. Мой друг, живший в Женеве в 1968 году, когда студенческие выступления буквально взорвали Европу, однажды рассказал, что женевские студенты тоже решили провести демонстрацию. И отменили ее, потому что полиция не дала разрешения. Мой друг клянется, что это правда. Как правда и то, что женщины в Швейцарии получили избирательное право только в 1971 году, на полвека позже, чем в остальных странах мира. Швейцарцы приглашают сотни тысяч иностранных рабочих (каждый пятый житель Швейцарии — иностранец), но отказываются предоставить им гражданство. Когда наступают трудные времена, они отсылают рабочих восвояси, как это было в 1973 году, заставляя оставлять свои дома, забирать детей из школы и лишаться всего нажитого. Таким образом, швейцарцы пользуются преимуществами дешевой рабочей силы во время экономических бумов, но не предоставляют рабочим социальных льгот и медицинского обслуживания в плохие времена. Таким способом они сдерживают инфляцию и сохраняют для себя высокий уровень жизни. Я могу это понять, но не могу этим восхищаться.

На следующий день я отправился пройтись вокруг озера и дошел до ворот огромного Дворца Наций (если верить путеводителям, он больше Версаля), где теперь помещается филиал Организации Объединенных Наций. Я постоял у входа, подумал — стоит ли платить так много за скучную экскурсию? Решил не платить.

Вместо этого я зашел в Международный Музей Красного Креста и Красного Полумесяца. Место оказалось на удивление приятное, если можно применить такое слово к музею, посвященному человеческим страданиям во всем их поразительном разнообразии. Они продуманно демонстрировались средствами мульти-медиа. Музей был практически пуст, хотя сотрудники проделали огромную работу, учитывая, что все объяснения звучали на четырех языках, а материалы подавались так, чтобы ужасные картины природных катастроф и человеческой жестокости не слишком травмировали психику молодых посетителей.

Кроме того, руки у них были связаны политическими соображениями. Одним из экспонатов музея была точная копия тюремной камеры размерами не больше кухонного буфета, в котором сотрудники Красного Креста обнаружили семнадцать заключенных. Их держали там только потому, что их политические взгляды не совпадали с взглядами правителей. Но не было даже намека на то, в какой стране была эта тюремная камера. Сначала я посчитал такую осторожность трусостью, но, поразмыслив, заключил, что это необходимо и благоразумно. Назвать страну значило бы поставить крест на деятельности там Красного Креста, где бы она ни находилась. Вместе с тем страшно представить, в каком количестве стран могла бы быть эта тюрьма.

Вечером, соскоблив раздавленный инжир с моей последней чистой рубашки, я отправился выпить пива в бар за углом, где прождал целый час, пока меня обслужат, а следующий час провел, изумленно переводя взгляд с маленькой кружки пива на огромный счет, для сравнения поместив их рядом. Вежливо отклонив предложение единственной женевской проститутки («Спасибо, меня только что трахнули в баре»), я двинулся к другому не слишком приятному бару, но там было такое же обслуживание, и вернулся в отель мрачным и усталым.

В ванной, где сушилась моя рубашка, я увидел, что пятна от инжира ни хрена не отстирались, и выбросил ее в мусорную корзину. Вернувшись в спальню, включил телевизор, упал на кровать и стал смотреть фильм 1954 года, в котором известный американский актер убивал японцев, говоря по-французски чужим голосом. Никак не ожидал от него таких способностей.

Глядя этот фильм, в котором не понимал ни слова, кроме «Bonjour», «Mercy bien» и «Aaaaagh!» (так вопили японцы, которым Джон втыкал в живот штык), я вдруг подумал, что от этой скукотищи можно свихнуться, а мне так смешно, как, возможно, больше никому в Швейцарии.

Утренним поездом я отправился в Берн, находящийся в двух часах езды на восток. В привокзальном киоске купил план города и с его помощью нашел комнату в отеле в центре города. В Женеве мне уже стало казаться, что страсть к путешествиям угасает, и остаток поездки пройдет в равнодушных хождениях по музеям и булыжникам улиц. Но теперь во мне снова появилась бодрость, как от тонизирующей инъекции. Сбросив рюкзак, я сразу же вышел на улицу, горя желанием посмотреть город и в восторге от своего нетерпения.

В культурном отношении Берн находится между двумя Швейцариями — французской и германской. Две эти страны сочетаются несколько причудливо: официанты приглашают вас «Битте», но благодарят «Мерси». Трудно осознать, что находишься в столице независимого государства. В этом, видимо, отразился своеобразный характер швейцарской внутренней политики: округам передано так много власти, что там плохо понимают, зачем им премьер-министр. Президента здесь тоже не было бы, но нужен кто-то, чтобы встречать глав других государств в аэропорту. Президентов в Швейцарии меняют каждый год, и никто за эту должность не борется. Бундесхаус, национальный парламент, похож на провинциальную ратушу, и нигде вы не почувствуете, что находитесь в городе бюрократов и политиканов.

В Берне есть два туристических объекта, один из которых, музей Альберта Эйнштейна, помещавшийся в его старой квартире, я решил посетить. Пришлось несколько раз пройти из конца в конец указанную на карте улицу, прежде чем обнаружился скромный вход в здание, примостившееся между рестораном и бутиком. Пыльная дверь, которую, похоже, не открывали много недель (если не лет), была заперта, и никто не вышел на звонок, хотя согласно туристическому буклету музей должен был быть открыт. На доме не было даже мемориальной доски, где сообщалось бы миру, что здесь в 1905 году, работая безвестным клерком в швейцарском патентном бюро, Эйнштейн написал работы, изменившие все представления современной физики. Не было ни памятника в парке, ни улицы, названной его именем, не было даже его доброго лица на открытках. Конечно, я не понимаю, что значат его теории, — для меня до сих пор загадка, откуда в розетках берется электричество, — но мне бы хотелось посмотреть, где он жил.

Вечером я плотно поужинал в ресторане и вышел на темные улицы и пустые площади. Все бары уже закрывались, официанты убирали столы со стульями и тушили лампы, хотя было только двадцать минут десятого. Легко представить, какова «бурная» ночная жизнь в Берне.

На обратном пути я с трудом нашел открытый бар. В нем было полно народа, но атмосфера казалась дружественной , а в воздухе висел табачный дым. Усевшись за стол со стаканом золотистого пива и последними главами «Чумы», я услыхал знакомый голос позади себя: «А помнишь, как у Блейна Брокхауса сорвало крышу в клубе рабочей молодежи „Западный Голлагонг“»?

Я обернулся и увидел двух моих знакомых с женевского поезда, сидящих за пенистым пивом.

— Эй, как поживаете, мальчики? — сорвалось у меня с языка раньше, чем я спохватился.

Они посмотрели на меня как на ненормального.

— Мы что, знакомы, парень? — спросил один из них.

Я не знал, что ответить. Эти молодчики не видели меня никогда в жизни.

— Вы австралийцы? — тупо брякнул я.

— Ага. И что?

— А я американец. — Я помолчал. — Но живу в Англии.

Наступила долгая пауза.

— Это замечательно, — сказал один из австралийцев с намеком на сарказм, затем повернулся к своему приятелю и продолжил:

— А помнишь, как Данг-Брет О\'Лири схватил мачете и отрубил официантке руки только за то, что в его пиво попала муха?

Я чувствовал себя мудаком, что было вполне справедливо. Их маленький рост и крохотные мозги каким-то образом лишь усугубляли чувство унижения. Я вернулся к пиву и чтению книги. С тлеющими ушами я погрузился в страдания бедняков Бристоля, где в 1349 году чума так выкосила людей, что «некому было хоронить мертвых, а трава на улицах поднялась по пояс».

Вскоре, с помощью еще двух кружек пива и 120 тысяч смертей в Англии, мое смущение прошло, и я почувствовал себя лучше. Как говорится, время лечит. И все же, если однажды утром вы проснетесь с бубоном в паху, лучше все же обратиться к врачу.

Лихтенштейн

Вы сразу узнаете, что въехали в немецкоязычную часть Швейцарии, когда названия населенных пунктов станут звучать так, будто кто-то разговаривает с набитым ртом. Согласно железнодорожному билету я следовал до города Тхалвил, что сильно меня озадачило: на моих любимых картах Кюммерли и Фрея, которым я очень доверял, такого не было. Вместо Тхалвила там значился Хорген. Трудно было предположить, что добросовестные составители карт могли сделать такую серьезную ошибку в собственной стране, но невозможно было и представить, что за прошедшие со дня издания атласа восемнадцать лет консервативные бюргеры этого уголка Швейцарии могли переименовать свой город. Пытаясь разобраться, я разложил карту на коленях, к неудовольствию сидящей по соседству старой леди, которая раздраженно шипела всякий раз, когда ее задевал уголок бумаги.

Не знаю, что такое есть в картах, но могу целыми днями рассматривать их, изучая названия городов и деревень, о которых никогда не слышал и никогда не увижу. Люблю прослеживать русла маленьких речушек, читать примечания на полях — что означает, например, маленький треугольник с флагом и какая разница между пиктограммой самолета с кружком вокруг него и без, время от времени глубокомысленно изрекая «Хммм…» и важно качая головой. Понятия не имею, что меня в них влечет.

Разглядывая карту, я запоздало понял, что мне надо было проехать из Брига в Женеву более южным маршрутом, чтобы увидеть Монблан и Шамони. Каким надо быть дураком, чтобы заехать так далеко и не побывать в сердце Альп! «Хммм…» — пробормотал я и задумчиво покачал головой, складывая карту.

Мы ехали мимо маленьких ферм, мимо поросших лесом крутых гор, переезжали мелкие речушки, останавливались в затерянных деревнях, где несколько людей подсаживались в поезд с пустыми корзинами. А когда поезд заполнялся пассажирами, мы останавливались на маленькой базарной площади, и все пассажиры вываливались из вагонов, оставляя меня одного. Потом все опять повторялось.

Я сошел в Саргансе, недалеко от Лихтенштейна. Вообще-то, рельсы проложены до самого Вадуца, но в соответствии с национальной политикой быть во всем оригинальными, поезд там не останавливается. Поэтому вы должны сделать пересадку в Саргансе или Баксе и добираться до Вадуца, миниатюрной столицы Лихтенштейна, на желтом почтовом автобусе.

Он уже ждал нас на станции. Я купил билет и занял место в середине салона. От Сарганса до Вадуца всего семь миль, но дорога заняла больше часа, потому что автобус объезжал все окрестные поселения. Я внимательно смотрел по сторонам, но так и не понял, когда мы пересекли границу — я даже не был уверен в том, что мы уже находимся в Лихтенштейне, пока не увидел знак ограничения скорости в городской черте Вадуца.

В Лихтенштейне все удивительно. Он в 250 раз меньше Швейцарии, которая тоже очень маленькая. Это последний сохранившийся осколок Священной Римской империи, такой незаметный, что правящее семейство даже не потрудилось за 150 лет приехать посмотреть его.

В нем две политические партии, известные в народе как Красные и Черные. Удивительно, как сторонники умудряются их различать, поскольку идеологические различия между ними минимальны, а девиз вообще один: «Верим в Бога, Принца и Отечество». Последний раз Лихтенштейн участвовал в военных действиях в 1866 году, когда восемьдесят мужчин были отправлены против итальянцев. Из них не погиб ни один. Чтобы быть точным, вернулись не восемьдесят, а восемьдесят один человек, — как вам это нравится? По дороге они с кем-то подружились и притащили его с собой. Два года спустя, поняв, что лихтенштейнцы все равно никого победить не могут, крон-принц распустил армию.

Еще один парадокс: Лихтенштейн — крупнейший в мире производитель оболочки для сосисок и вставных челюстей. Это известный центр укрытия налогов, единственная страна в мире, где жителей меньше, чем зарегистрированных компаний (хотя большинство из них существует только на бумаге). Его единственная тюрьма настолько мала, что еду заключенным приносят из ближайшего ресторана. Чтобы получить гражданство, в деревне претендента должен пройти референдум, и если сельчане выскажутся «за», то потом голосуют премьер-министр и его кабинет. Но они никогда не выносят положительного решения, и сотни семей, живущие в Лихтенштейне с незапамятных времен, все еще считаются иностранцами.

Вадуц очень удачно расположен. Город угнездился у самого подножия Монт Альпспитц высотой более 2 тысяч метров. На этой горе, прямо над городом, стоит мрачный княжеский замок Шлосс, похожий на замок злой волшебницы из «Волшебника страны Оз». Каждый раз, глядя на него, я ожидал, что вот-вот со стены взлетят крылатые обезьяны…

Была суббота, и главная дорога была забита «мерсами» из Швейцарии и Германии. Богачи приезжают сюда на уик-энд, чтобы навестить свои деньги. В центре находилось всего четыре отеля. В двух из них не было мест, один был вообще закрыт, но в четвертом я ухитрился получить номер. Он оказался возмутительно дорогим, учитывая, что в нем была бугристая кровать, двадцативаттная настольная лампочка и отсутствовал телевизор. Радио было, но такое старое, что я ожидал услышать в сводке новостей о битве при Ватерлоо. Но вместо этого передавали только польки, прерываемые диск-жокеем, который, судя по всему, перебрал снотворного. Он… говорил… как… во сне, что, по-моему, на самом деле имело место.

Единственное достоинство комнаты заключалось в том, что в ней был балкон. Перегнувшись через перила и вытянув шею, я мог разглядеть высоко надо мной Шлосс. Он все еще является резиденцией крон-принца, одного из богатейших людей Европы и владельца второй по ценности коллекции картин в мире (первая у королевы Англии). В ней единственная работа Леонардо да Винчи, оставшаяся в частных собраниях, и самая большая коллекция Рубенса. Но посетителям все это недоступно, поскольку вход в замок строго запрещен, а планы построить галерею, чтобы экспонировать коллекцию крон-принца, вот уже почти двадцать лет не могут сдвинуться с места. Ровно столько парламент обсуждает этот вопрос, но, очевидно, все никак не осмелится попросить княжеское семейство, содержание которого обходится ежегодно в 1, 3 миллиарда долларов, выделить из госбюджета необходимую сумму.

Я пошел погулять и посмотреть заодно, как здесь насчет ужина. Но ресторанов было мало, и они были либо очень дорогими, либо настораживающе пустыми. При этом Вадуц настолько мал, что если идти пятнадцать минут в одном направлении, то неминуемо окажешься в провинции. Мне пришло в голову, что в Лихтенштейн вообще нет особого смысла ездить: достаточно просто говорить, что вы там были. Если бы он являлся частью Швейцарии (как, фактически, и есть во всем, кроме названия и почтовых марок) и не был налоговым раем, никто бы не захотел сюда приезжать.

Поужинать я зашел в ресторан той самой гостиницы, в которой меня два часа назад торжественно заверяли, что она закрыта чуть ли не навсегда, но ресторан, несомненно, был открыт. Кроме того, я заметил, что люди, входящие в холл, брали с гвоздей ключи и поднимались в свои номера. Возможно, работникам отеля просто не понравилась моя внешность, а может быть, они догадались, что я писатель и не хотели, чтобы я открыл миру страшный секрет — что в их ресторане отвратительно кормят. Кто знает?

Утром, на завтраке, который был включен в стоимость номера, официант принес мне кофе и спросил, не хочу ли я апельсинового сока.

— Пожалуйста, — сказал я.

Это был самый странный апельсиновый сок, который я видел в жизни. Он был персикового цвета, и в нем плавали какие-то волокна, похожие на красные прожилки, которые иногда бывают в яичных желтках. Он даже отдаленно не напоминал апельсиновый сок по вкусу, и после двух глотков я отодвинул его на край стола, сосредоточившись на кофе и окороке.

Спустя двадцать минут я уже стоял у регистратуры, где дама приятной наружности вручила мне счет для просмотра. Пока она весьма бесцеремонно обращалась с моей кредитной карточкой, я с удивлением разглядел, что за апельсиновый сок с меня взяли четыре франка — несуразно большие деньги.

— Извините, вы взяли с меня четыре франка за апельсиновый сок.

— Вы пили апельсиновый сок?

— Да, но официант не сказал, что я должен за него платить. Я думал, это входит в стоимость завтрака.

— Нет, наш апельсиновый сок очень своеобразный. Свежевыжатый. Он, — тут она произнесла какое-то немецкое слово, которое, думаю, означало «содержащий красные волокна», а затем добавила: — И поскольку он оч-чень своеобразный, мы берем за него четыре франка.

— Отлично, но мне кажется, вам следовало бы предупреждать об этом.

— Но, сэр, вы заказали его и выпили.

— Я не пил его — он был на вкус как утиная моча, и вообще, я считал, что он бесплатный.

Мы зашли в тупик. В таких случаях я, как правило, не устраиваю сцен, — просто прихожу ночью и бросаю камень в окно, — но тут я решил твердо стоять на своем и отказался подписать счет. Я даже был готов, чтобы меня арестовали, хотя было страшно представить, как мне в тюрьму приносят на завтрак стакан апельсинового сока персикового цвета с красными волокнами и единственный ломтик окорока.

В конце концов она уступила, но по улыбке, с которой она возвратила мне кредитную карточку, было ясно, что мне уже никогда не будет места в этом отеле, а так как другой отель, очевидно, тоже был для меня навеки закрыт, я понял, что это моя последняя ночь в Лихтенштейне.

По случаю воскресенья никаких признаков автобуса не наблюдалось, так что у меня не было другого выбора, кроме как идти пешком до станции, которая находилась в пяти милях к северу, но я не имел ничего против. Стояло ясное весеннее утро, по всей долине раздавался колокольный звон, словно только что началась война. Я направился к ближайшей деревне, откуда собирался прошагать последние полмили до моста в Швейцарию. Никогда раньше мне не приходилось пересекать государственные рубежи пешком, так что я был очень доволен собой. На границе не было никакого пограничного столба, просто табличка на середине моста, указывающая на наличие разделительной линии между Лихтенштейном и Швейцарией. Вокруг не было ни души, так что я пересек эту линию туда-сюда несколько раз — просто так, ради нового ощущения.

Населенный пункт, в котором находилась станция, был на другом берегу реки, и выглядел не столько сонным, сколько впавшим в состояние комы. Мне нужно было убить два часа до поезда, так что я успел хорошо осмотреть городок. Это заняло четыре минуты, включая остановки на отдых.

Я купил билет в Инсбрук, нашел закрытый буфет и, поскольку делать больше было нечего, пошел на платформу. Там я сбросил рюкзак, сел на скамью и, закрыв глаза, стал сочинять швейцарские загадки.

Вопрос. Как заставить швейцарца кувыркаться?

Ответ. Затащите его на вершину горы и столкните.

Вопрос. Как заставить швейцарца засмеяться?

Ответ. Приставить к голове пистолет и приказать: «Смейся!».

Вопрос. Кто самый великий любовник в Швейцарии?

Ответ. Иммигрант.

Вопрос. Как определить швейцарского анархиста?

Ответ. У него нет почтового индекса.

Вопрос. Как называется в Швейцарии сборище скучных людей?

Ответ. Цюрих.

Потом пришел поезд. С большим облегчением я сел в него, радуясь, что еду в еще одну новую страну.

Австрия

В Инсбруке я прошел по вокзалу с почти сверхъестественным чувством, средним между дежавю и реальной памятью. Я не был в Инсбруке восемнадцать лет и почти не вспоминал о нем, но теперь мне казалось, что я посещал его не больше, чем день-другой назад, и никогда не было прошедших лет. Вокзал совершенно не изменился. Буфет находился на том же месте и торговал тем же гуляшем и пельменями, едой, которую я ел за три дня четыре раза, потому что она была самой дешевой и самой сытной. Пельмени были величиной с пушечные ядра, и в желудке отзывались такой же тяжестью.

Я снял номер в маленьком отеле «Золотая Крона» в центре города и последние часы дня гулял под косыми лучами солнца. Инсбрук — городок со зданиями в стиле барокко и башнями с луковичными башенками. Он бережно сохраняется, при этом не превращаясь в музей под открытым небом. В конце каждой улицы, словно декорации, виднеются горы с острыми заснеженными вершинами, ярко сверкающими под синими небесами.

Я прошелся по пешеходным улицам, длинным, прямым и тенистым, застроенным трехэтажными каменными домами. Во многих из них — даже слишком многих для такого маленького городка — размещались кабинеты врачей, о чем сообщали блестящие медные таблички. Время от времени громыхали ярко раскрашенные трамваи, в которых не было никого, кроме водителя, но в остальном было тихо.

Одним из моих первых ярких впечатлений от Европы был фильм Уолта Диснея, который я видел в детстве. Это был ужасно сентиментальный и наивный рассказ о том, как группа злых краснощеких пацанов с ангельскими голосами проникла в Венский хор мальчиков. Мне очень понравился фильм, поскольку я сам был безнадежно наивен, но особенно мне запомнился фон, на котором происходило действо — мощеные улицы, похожие на игрушечные машины, магазины с позвякивающими колокольчиками над дверью. У меня сложилось тогда впечатление, что Австрия — самая европейская страна в Европе. В Инсбруке это ощущение еще больше окрепло. Впервые за все это путешествие я по-настоящему почувствовал себя в Европе.

Австрийцы очень похожи на южан американцев. Я помню, как мы с Кацем во время нашего путешествия по Австрии познакомились с двумя немцами примерно нашего возраста, Томасом и Герхардом. Они двигались автостопом из Берлина в Индию в поисках духовности и хороших наркотиков. Мы жили вместе в кемпинге на высоком альпийской перевале, где-то по дороге между Зальцбургом и Клагенфуртом. Как-то вечером мы пошли в ближайшую деревню, где набрели на отличный трактир с черными деревянными панелями и камином, перед которым спала собака, и краснолицые фермеры раскачивались из стороны в сторону, держа в руках пивные кружки. Мы ели сосиски с горчицей и выпили много пива. Все это было очень весело.

Я сидел, сияя от выпитого пива и думая о том, какое это прекрасное место и какие гостеприимные люди австрийцы — они приветливо улыбались нам и время от времени поднимали кружки, провозглашая за нас тосты. Потом наши немцы вдруг тихо сказали нам, улучив момент, что мы в опасности. Оказалось, что австрийцы издевались над нами, не зная о том, что двое из нашей компании понимают каждое слово. Мужчины и женщины, хозяин и жена хозяина — вся чертова деревня — с гостеприимными улыбками обсуждали, как выгнать нас. Наши друзья перевели это как «остричь и погнать вилами».

По комнате прокатился взрыв смеха. Герхард слегка натянуто улыбнулся.

— Они говорят, что надо заставить нас жрать лошадиный навоз.

— О, превосходно, — сказал Кац. — Как будто я уже не нажрался говна за эту поездку.

Моя голова вращалась как перископ. Эти сладенькие улыбочки вмиг сделались дьявольскими. Человек, сидящий напротив меня, опять поднял кружку за мое здоровье и, подмигнув, сказал:

— Надеюсь, тебе нравится лошадиное говно, малыш?

Я повернулся к Герхарду:

— Может быть, вызвать полицию?

— Мне кажется, этот человек и есть полиция.

— О, превосходно, — снова сказал Кац.

— Я думаю, нам следует пойти к той двери как можно незаметнее, а потом бежать, как ошпаренным.

Мы поднялись, оставив пиво недопитым, осторожно подобрались к двери, раскланиваясь с нашими обидчикам, и дружно бросились бежать как сумасшедшие. За нашими спинами раздался новый взрыв хохота, но никто не последовал за нами, и мне, благодаренье Господу, не пришлось узнать, каков лошадиный навоз на вкус.

Когда мы улеглись в спальных мешках на росистом лугу под звездным небом, с зубчатыми горами на горизонте и запахом свежескошенного сена, я подумал, что никогда не видел такого красивого места, как это.

— В том-то и проблема с Австрией, — воскликнул Томас с внезапной страстью. — Прекрасная страна, но в ней полным-полно этих долбаных австрийцев!

На следующий день я поехал в Зальцбург. Мне оказалось трудно проникнуться симпатией к нему, потому что город был забит туристами и, что еще хуже, туристским сувенирным барахлом, непременно с изображением Моцарта: Моцарт на шоколадных конфетах, Моцарт марципановый, бюсты Моцарта, игральные карты с Моцартом, подносы с Моцартом, ликеры с Моцартом.

Именно в Зальцбурге, в баре на Моцартплац, мы с Кацем встретили Герхарда и Томаса, и я был очень рад разбавить кем-нибудь компанию Каца. Видимо, поэтому город и показался мне в тот раз таким приятным.

До Вены чуть меньше 200 миль на восток от Зальцбурга, и эта поездка заняла у меня большую половину дня. Существует легенда, что европейские поезда — просто верх комфорта, самые быстрые и мягкие. На самом деле они тащатся кое-как, а нынешняя система разделения вагонов на купе — чистая пытка. Я очень быстро обнаружил, что ехать в купе — это как провести семь часов в приемной врача, который так и не пришел. Ты вынужден находиться в неловкой близости с незнакомыми людьми, что ужасно стесняет. Что бы ты ни делал — вынимаешь что-нибудь из кармана, подавляешь зевок, роешься в рюкзаке — все смотрят на тебя, из всего делая свои выводы. Ни о какой приватности здесь не может быть и речи. И конечно, именно в этот момент начинают одолевать маленькие человеческие слабости. То приходится изо всех сил сдерживать газы, рвущиеся из боксерских шортов, то пытаешься избавиться от кусочка кукурузных хлопьев, залетевшего в правую ноздрю, когда ты неосторожно закашлялся. Именно это со мной и случилось: в носу так чесалось, что я не мог думать ни о чем другом. Мне хотелось запустить палец в ноздрю на всю длину и сделать вид, что чешу макушку изнутри, но я был беспомощен, как безрукий — за мной наблюдали.

В купе приходится следить даже за своими мыслями. Мучаясь со своей правой ноздрей, я вдруг вспомнил про Эдварда, младшего редактора «Таймз», с которым работал какое-то время. У него была масса странностей, одна из которых заключалась в том, что поздно вечером, когда нью-йоркские биржи закрывались и делать было нечего, он начинал чистить уши бумажными скрепками. Он засовывал их чуть ли не до середины головы, а затем крутил двумя пальцами, словно настраивая радиоприемник. Это выглядело как самоистязание, но Эдвард, казалось, получал огромное удовольствие. Глаза его выкатывались из орбит, а в горле булькало от наслаждения. Видимо, он считал, что за ним никто не наблюдает, но мы все сидели как завороженные. Однажды, во время особо интенсивной чистки, наблюдая, как скрепка входила в его ухо все глубже и глубже, Джон Прайс, наш шеф-редактор, обратился к нему с предложением: «Эдвард, может быть, попробовать потянуть с другого конца?»

Я вспомнил об этом, когда мы тряслись в австрийском поезде, и внезапно расхохотался во весь голос — этот безумный хохот удивил меня не меньше, чем моих попутчиков. Я закрыл рот рукой, но смех выпирал из меня еще сильнее. Только уставившись в окно и сосредоточившись, минут через двадцать я сумел взять себя в руки и вернуться к более серьезной проблеме извлечения кукурузы из правой ноздри.

Отель, в котором я поселился, не представлял собой ничего особенного, был довольно дешевым и тихим, но обладал тем преимуществом, что находился почти в центре города. Со мной был путеводитель по Австрии, содержащий такой ценный совет: «Музеи в Вене лучше осматривать по очереди». Ну, спасибо. А я-то все не мог понять, почему постоянно впадаю в депрессию — оказывается, оттого, что все эти годы посещал по два музея сразу.

Решив исправляться, я направился сначала в собор Св. Стефана. Очень большой и готический снаружи, внутри он выглядел странно безжизненным, вызывающим легкий озноб. Медь была тусклой, скамьи потертые, мрамор казался мертвым. Я с облегчением вышел наружу.

Единственная проблема Венского музея искусств — что он такой огромный. Обойдя всего три зала, я уже устал. Учитывая, какие мне пришлось заплатить деньги, следовало бы походить еще несколько часов, но я начал непроизвольно снабжать знаменитые шедевры смешными надписями. Саломея, которой подают на подносе голову Иоанна Крестителя, говорит: «Не-ет, я заказывала двойной чизбургер». Истыканный стрелами Св. Себастьян хнычет: «Предупреждаю, ребята, если кто-нибудь еще стрельнет, я позову полицию». В конце концов я сделал то, что поразило меня самого: ушел, решив, что вернусь сюда в конце недели, несмотря на входную плату.

Для разнообразия я отправился в находящийся неподалеку музей табака. В двух не очень больших комнатах пылились два десятка коробок, набитых старыми трубками, сигарами, спичками, сигаретами и портсигарами. Еще была галерея, где висели картины, не обладавшие высокими художественными достоинствами и не имевшими между собой ничего общего, не считая того, что кто-то из изображенных на них людей курил. Ходить в этот музей не рекомендую.

Так же, как и в Альбертину. Этот музей был даже еще более дорогим — сорок пять шиллингов. Я ожидал, что за такие деньги мне позволят унести с собой одну из картин. На рекламном щите снаружи было полно рисунков «из коллекции Альбертины» — художников типа Рубенса и Дюрера, но внутри я ни одного из них не увидел. Смотрительница залов по-английски не говорила, и, когда я, показав ей открытку с рисунком Дюрера, спросил, где находится оригинал, она ответила с тем раздражением, которым отличаются венцы: «Ja, ja, das ist en post-card» («Да-да, это почтовая открытка»), словно я спросил: «Простите, это открытка или пирожок?»

Однако, за исключением этого случая, венцы, с которыми я общался, не были ни грубыми, ни наглыми, хотя я много раз слышал, что они самые неприятные люди в Европе. В прекрасном путеводителе по Вене Стефена Брука «Двуглавый орел» он пишет о том, как его останавливали на улице незнакомые люди и отчитывали за то, что он перешел улицу на красный свет.

Брук также сообщал, что в знаменитом кафе Ландтманн на Рингштрассе «официанты и гардеробщицы обращаются с вами как с дерьмом». Не могу сказать, чтобы я чувствовал себя говном, но официанты действительно вели себя с непонятным превосходством. Когда я был моложе, это меня унижало, но теперь я просто думаю: «Если ты такой умный, то почему я сижу, а ты меня обслуживаешь?»

Центральное кафе, где обычно околачивался Троцкий, сидя там целыми днями, разочаровало меня. В нем была некая атмосфера — арочные потолки, мраморные столы, пианист, — но кофе был дорогим, а обслуживание так себе. Однако мне понравилась байка о двух венцах в центральном кафе, которые обсуждали политику. Один из них, только что вернувшийся из Москвы, предсказал скорую революцию в России. «Неужели? И кто же ей будет руководить? — с сомнением спросил другой и кивнул в сторону Троцкого: — Этот, что ли?»

Зато в кафе рядом с моим отелем я встретил очень радушный прием. Оно было затхлым, полуразрушенным и таким темным, что к столику пришлось пробираться ощупью. Везде на стеллажах лежали газеты. Старикан, одетый скорее как маляр, чем как официант, принес мне кофе, хотя я не заказывал, и, поняв, что я американец, стал собирать для меня журналы «Америка сегодня».

— О нет, пожалуйста, не надо, — сказал я, когда он принес мне полдюжины журналов, — бросьте их в огонь, а мне принесите какие-нибудь газеты. Но он продолжал таскать, пока передо мной не выросла стопка высотой в два метра.

Вена, без сомнения, самый грандиозный город из тех, что я видел. Колоссальные здания напоминают об имперском прошлом — парламент, дворец справедливости, музей естественной истории, музей искусств, здание оперы и, сверх всего, дворец Хофбург с его 2600 залами. Они все похожи друг на друга — мощные груды гранита и мрамора с воинственными скульптурами, расставленными вдоль крыш и фронтонов. Марсианин, прилетев на Землю, без колебаний бы приземлился в Вене, решив, что это столица планеты.

Ближе к вечеру я направился в музей Зигмунда Фрейда в его старой квартире на Берггассе. Сейчас это простая скучная улица, но в свое время Фрейд любил пожить красиво. В его квартире было шестнадцать комнат, из которых для посетителей теперь открыто только четыре. В них почти нет мебели, выставлено всего несколько мелких вещей, принадлежавших Фрейду: шляпа и трость, медицинская сумка и чемодан. Тем не менее это не мешает дирекции музея брать за вход тридцать шиллингов.

На стенах этих четырех пустых комнат висят 400 фотографий и фотокопий писем и других документов, относящихся к жизни Фрейда. Причем многие из них имеют к Фрейду до смешного слабое отношение: набросок «Моисея» Микеланджело, которым Фрейд восхищался по дороге в Италию, фотография Сары Бернар, которую Фрейд не только не лечил и не трахал, но даже и не встречался с ней, а просто однажды видел ее игру. Дело в том, что почти все личные вещи Фрейда — его библиотека, 2500 классических статуэток, его мебель, его медицинская кушетка — теперь находятся в другом, намного более известном музее в Хэмпстеде, потому что нацисты выгнали Фрейда из Вены за два года до его смерти.

Странно, что он так долго не уезжал из Вены. К концу XIX века Фрейд являлся одной из самых знаменитых фигур в мировой медицине, но тем не менее не был профессором венского университета просто потому, что он был еврей.

До войны в Вене проживало 200 000 евреев. Сейчас их почти нет. Как отмечает Джейн Крамер в своей книге «Европейцы», большинство австрийцев никогда не встречались с евреями, и тем не менее Австрия остается самой антисемитской страной в Европе. Согласно Крамеру, опросы постоянно показывают, что примерно семьдесят процентов австрийцев не любят евреев, чуть больше двадцати процентов активно их ненавидят и около десяти процентов «чувствуют физическое отвращение в присутствии еврея». Я бы не поверил этим данным, если бы не видел другой опрос в «Обозревателе», который свидетельствует, что почти сорок процентов австрийцев считают евреев виноватыми в том, что случилось с ними во время войны. Более того, сорок восемь процентов полагают, что 8000 оставшихся в стране евреев все еще имеют слишком большое экономическое и политическое влияние.

Немцы в последнее время предприняли попытки покаяния. А что делают австрийцы? Они избирают президентом офицера Вермахта. Многие люди не знают разницы между канцлером и президентом Австрии, но она очень простая. Канцлер направляет национальную политику и руководит страной, в то время как президент проводит облавы на евреев. Шутка!

Австрия — удивительная страна.

Югославия

Из Вены я полетел в Сплит, находящийся на побережье Адриатического моря на полпути в Белград. Мы с Кацем заезжали в этот городок, путешествуя автостопом из Австрии. Тогда нам пришлось четыре дня торчать на раскаленных обочинах дорог, тоскливо глядя на проносившиеся машины немецких туристов, и теперь я тихо радовался, что преодолеваю то же расстояние за считанные часы. Честно говоря, у меня не было выбора: времени оставалось мало. Я должен был быть в Софии через шесть дней, пока не кончилась болгарская виза.

В аэропорту я сел на автобус, пребывая в состоянии легкой нерешительности — я не знал, куда, собственно, я еду. Тут ко мне подошла пожилая женщина и спросила тихо, словно предлагая что-то противозаконное:

— Комната? Вам нужна комната?

— Да, пожалуйста, — сказал я, внезапно вспомнив, что в свое время мы с Кацем нашли комнату в Сплите именно таким образом. — Сколько?

— Десять тысяч динаров.

Пять долларов. Это звучало нормально. Правда, легко было представить, что дома меня ожидают четыре ее взрослых сына, чтобы задушить и забрать деньги. Я давно полагал, что так и умру — связанный по рукам и ногам и выброшенный в море, но женщина выглядела вполне честной. Кроме того, она, видимо, тоже вполне могла опасаться, что я замышляю зарубить ее топором.

— Отлично, — сказал я, — пошли.

До ее дома мы ехали минут двадцать вверх по пологому холму, и вышли где-то на окраине города на невзрачной улице. Женщина повела меня по бесконечным ступеням и проходам, полным тощих кошек. Наконец мы прошли по доске, перекинутой через узкую канаву, пересекли голый, без травинки, двор и вошли в четырехэтажное здание, которое казалось недостроенным. Возле лестницы стояла бетономешалка. Я заколебался. Это было самое подходящее место для засады.

— Проходите, — сказала она, и я последовал за ней на верхний этаж, в маленькую и бедно обставленную, но чистую квартиру. Двое парней лет по двадцать пять в футболках, смахивающие на головорезов, сидели за столом на кухне. Конец, подумал я, незаметно опуская руку в карман и нащупывая «нож офицера швейцарской армии», хотя я знал, что мне даже в нормальных условиях требуется двадцать минут на то, чтобы его открыть. Если эти парни бросятся на меня, придется защищаться зубочисткой и пинцетом.

На самом деле ее сыновья оказались милыми ребятами. Они немного говорили по-английски, поскольку работали в городе официантами. Один из них как раз ехал на работу и предложил меня подвезти. Я с радостью согласился, поскольку плохо представлял себе, где нахожусь и как добраться до центра. Он повел меня к пыльной голубой «Шкоде», припаркованной на ближайшей улице, сел за руль и так резко рванул с места, что я ухватился обеими руками за подлокотник. Это было похоже на сцену погони из боевика, где машины сбивают мусорные баки и опрокидывают тележки с овощами. «Я немного опаздываю», — объяснил он, распугивая с «зебры» очередную группу пожилых пешеходов, на бешеной скорости свернул на магистраль, заставляя встречные машины утыкаться в стены домов, наконец притормозил, высадил меня на базарной площади и умчался, прежде чем я успел сказать «Спасибо».

Сплит — чудесное место с великолепным видом на Адриатическое море, живописно украшенное зелеными островами, разбросанными в миле-другой от берега. Где-то среди них был Вис, где мы с Кацем провели когда-то прекрасную неделю.

Однажды мы сидели в кафе на открытом воздухе, стараясь унять похмелье с помощью кофе, когда к нам подошли две молодые шведки и весело сказали: «Доброе утро! Как настроение? Пошли с нами. Мы едем на пляж на другую сторону острова».

Не задавая вопросов, мы встали и пошли за ними. Если бы вы видели этих девушек, вы бы тоже пошли. Они были восхитительны: здоровые, загорелые, изысканно пахнущие, мягкие везде, где надо, с белыми зубами и телами, которые Бог вылепил с любовью.

— Ты их знаешь? — шепнул я Кацу, когда мы шли за ними, ублажая взор совершенными округлостями их задниц.

— Не-а. Может, мы познакомились с ними вчера вечером, в баре при казино?

— Мы не ходили в бар при казино.

— Ходили.

— Ходили?

— Ага.

— Точно? — Я ничего не помнил о вчерашнем вечере, кроме вереницы бутылок пива «Бип», мелькавших перед моими глазами, как на конвейере.

Мы приехали на тряском автобусе в рыбацкую деревню, долго купались в теплом море, выпили по паре кружек пива в прибрежной таверне, поймали автобус обратно в Вис, выпили еще пива, заказали обед, потравили анекдоты, выпили еще пива, рассказали друг другу, как живем, и влюбились.

По крайней мере, я. Ее звали Марта. Ей было восемнадцать лет, она была брюнеткой из Упсалы и казалась мне самим совершенством — хотя, надо признаться, к этому времени даже Кац при определенном освещении начал смотреться неплохо. В любом случае я считал ее очаровательной, и — представьте! — она во мне тоже что-то нашла. Марта и другая девушка, Труди, сильно напились и разболтались, главным образом, по-шведски, но мне было все равно. Я глядел на эту шведскую мечту, безнадежно ослепленный страстью, время от времени приходя в себя только для того, чтобы подобрать слюни и глотнуть пива. Иногда она клала руку на мое голое плечо, заставляя мои гормоны пускаться в безумный пляс, а однажды, взглянув на меня, рассеянно погладила мою щеку тыльной стороной ладони. За нее я продал бы свою мать на галеры и воткнул бы кинжал себе в ляжку.

Поздно вечером, когда Кац и Труди ушли пописать, Марта резко повернулась ко мне, притянула к себе мою голову, и я вдруг почувствовал, будто во рту у меня затрепетала рыбка. Она отстранилась от меня со странным мечтательным выражением и выдохнула: «Я совсем свихнулась от страсти».

Я подыскивал слова, чтобы высказать, как люблю ее, но тут случилось нечто ужасное. Она внезапно бросила на меня испуганный взгляд, словно настигнутая снайперской пулей, закатила глаза и бессильно сползла со стула.

Долгое мгновение я сидел с открытым ртом, мысленно крича: «Господи, не допусти этого, старый мудак!» — но она уже умерла для этого мира, как будто ее унес залетевший ненароком НЛО. Я взглянул на небо: «Господи, как же Ты мог такое допустить? Я же католик!»

Появилась Труди. Она, по-матерински засуетившись, сказала: «Нам надо положить ее в постель». Я предложил отнести Марту в номер, рассчитывая, хотя бы коснуться ее пленительных ягодиц, но Труди, как будто догадавшись о моих гнусных намерениях, ничего не хотела слушать. Сильная, как паровоз, она перекинула Марту через плечо и потащила вниз по улице, исчезнув вместе с затихающим в ночи «Спокойной ночи».

Я посмотрел, как они уходят, и мрачно уставился в пивную кружку. Пришел Кац, и по моему лицу понял, что этой ночью слияния обнаженных тел в прибое при лунном свете не состоится.

— Что мне теперь делать? — воскликнул он, опускаясь на свой стул. — Она чуть не кончала от меня возле мужского туалета. Как же не повезло! Что мне теперь делать?

— Надо взять дело в свои руки, — сказал я, но он не уловил юмора. Впрочем, мне тоже было не смешно, и мы провели остаток вечера, мрачно наливаясь пивом.

Молодые шведки больше ни разу нам не попались. Три дня мы бегали как собаки, заглядывали в рестораны, обыскивали пляжи, но ни разу их не увидели. Через некоторое время я стал думать, что они были плодом пьяного воображения. Возможно, Марта никогда не говорила: «Я совсем свихнулась от страсти». Возможно, она сказала: «Я сейчас развалюсь на части». Не знаю. Но поскольку она ушла навсегда, это уже не имеет значения.

Сначала я шел по набережной, глядя на яхты, потом по солнечным дорожкам и внутренним дворикам в самом сердце Сплита. Когда-то этот район, составляющий приблизительно четверть квадратной мили, был дворцом Диоклетиана. Но после падения Римской империи сюда проникли поселенцы и начали строить дома внутри разрушающихся дворцовых стен. То, что когда-то было коридорами, стало улицами, дворы и залы превратились в небольшие городские площади. Теперь дороги — некоторые были такими узкими, что по ним приходилось пробираться бочком — были в основном застроены, и все же через нынешнюю убогость пробивалось былое величие дворца. Многие фасады домов сохранили фрагменты старых построек — лестницы, которые теперь никуда не ведут, колонны, которые уже ничего не поддерживают, ниши, в которых когда-то, очевидно, стояли римские бюсты. Кажется, будто дома, как деревья, выросли из руин. Это производит ошеломляющий эффект. Нигде в Европе нет подобного места.

Я побродил там пару часов, потом пообедал. Был чудный летний вечер, над моей головой проносились стрижи, а в море на волнах лениво раскачивались мачты яхт. Все это было так чудесно, а сумерки опускались так успокаивающе, что я несколько часов просидел на набережной, попивая пиво.

Выпив четвертую или пятую бутылку, я почувствовал сонливость — такую сильную, что захотелось уронить голову на руки и уснуть. Я взглянул на этикетку, и с тревогой обнаружил, что содержание в ней алкоголя составляло 12 градусов. Оно было крепкое, как вино. Не удивительно, что меня стало клонить ко сну. Я позвал официанта и оплатил счет.

Пьянство в одиночестве — странная и опасная вещь. Можно пить всю ночь и чувствовать себя трезвым, но когда встаешь, то обнаруживаешь, что голова достаточно ясная, а ноги выделывают неописуемые кренделя. Я было пошел по площади, кое-как таща непослушные ноги, но скоро понял, что слишком пьян, чтобы идти пешком.

На набережной я увидел такси, залез на переднее сиденье, разбудил водителя — и тут сообразил, что понятия не имею, куда ехать. Я, естественно, не запомнил дорогу, которой меня вез сын хозяйки, не знал ни адреса, ни имени женщины, которая сдала мне комнату, ни хотя бы части города, в которой она жила. Я знал только, что это было где-то на холме. Но Сплит, как внезапно обнаружилось, весь состоял из холмов.

— Вы говорите по-английски? — спросил я шофера.

— Не, — ответил он.

— Ладно, не будем паниковать. Я хочу поехать в этом направлении. Вы меня понимаете?

— Не.

— Вон туда, езжайте туда.

Мы долго ехали в указанном мной направлении. Счетчик работал со страшной скоростью. Иногда я ухватывал боковым зрением уголок, который казался мне знакомым, хватал его за руку и кричал: «Здесь налево! Налево!» Спустя минуту мы оказывались перед воротами тюрьмы или типа того.

— Нет, кажется, мы поехали не туда, — говорил я, стараясь не огорчать его. — Но хорошо, что мы попробовали.

Наконец, когда стало ясно, что он считает меня в равной степени ненормальным и пьяным, и собирается при удобном случае выпихнуть меня из машины, мы по ошибке заехали на нужную улицу. По крайней мере, мне так показалось. Я дал ему охапку динаров и вывалился из машины. Это была действительно та улица — я узнал угловой магазинчик, но мне пришлось еще долго искать дорогу среди бесконечных проходов и ступеней. Ночью все выглядело иначе, к тому же я был пьян и устал. Я брел наугад, до смерти пугаясь, когда наступал на кошек, и до боли всматриваясь в темноту в поисках четырехэтажного строения, к которому вела перекинутая через канаву доска.

Удивительно, но я нашел его. Доска оказалась потоньше и более шаткой, чем я помнил. Я осторожно пошел по ней, и был уже на полпути, когда она сыграла, и моя нога соскользнула. Какое-то мгновение я падал в темноту, не осознав еще, что мои ноги находятся по разные стороны доски, и удар придется прямо на мои детородные органы.

Да, это был сюрприз, если так можно выразиться. Пару секунд я пошатывался верхом на доске, ловя ртом воздух, а потом тяжело завалился в канаву и долго лежал на спине, ожидая, пока легкие снова начнут дышать. При этом я отстраненно прислушивался к тупой боли в промежности, соображая, не означает ли это непоправимое повреждение моих причиндалов и каковы будут неудобства, связанные с использованием катетера. Потом мне пришло в голову, что в канаве могут быть крысы и они могут мной заинтересоваться. Я резко вскочил, прорыл путь наверх в жидкой грязи, поскользнулся и упал на дно канавы, снова выдолбил ступени и вылез наружу. Проковыляв к дому, я поднялся на четвертый этаж и постучал в квартиру домохозяйки. Спустя минуту дверь открыла какая-то женщина в бигуди и увидела на своем пороге американца — всклокоченного, облепленного грязью, который покачивался и обеими руками держался за яйца. Мы никогда раньше не видели друг друга. Это была не та квартира.

Я попробовал подобрать слова, чтобы объяснить ситуацию, но не смог, и безмолвно спустился вниз, спотыкаясь на лестнице. Найдя нужную квартиру, я постучал. Никакого движения. Через минуту постучал снова. В конце концов послышалось шарканье ног, и дверь открыла моя знакомая. На ней была ночная рубашка и жуткое количество бигуди. Она сказала что-то сердитое — полагаю, насчет позднего времени. Я начал что-то объяснять, но она смотрела на меня как на кучу отбросов, и я заткнулся. Ее сыновья уже крепко спали, а мне было постелено наверху двухэтажной койки. Видимо, поэтому пять долларов вдруг показались мне огромной суммой. Она захлопнула дверь и ушла, тяжело ступая.

Я в темноте пересек комнату, наступив нечаянно на живот одному из спящих братьев («Ууфф», — выдохнул он как спущенная шина, но не проснулся), и взобрался на свою кровать.

Утром, когда я продрал глаза, братья уже ушли. В квартире было тихо, только тикали часы и мерно падали капли из текущего крана, что только подчеркивало тишину. Не знаю, ушла ли хозяйка, или еще спала. Я тихо почистил зубы и придал себе более презентабельный вид с помощью холодной воды и кухонного полотенца. Затем вынул купюру в пять долларов и положил на стол; подумав, достал еще пять долларов и тоже положил на стол. И ушел.

Я нашел в центре города автобусную станцию, намереваясь сесть на автобус до Белграда, как когда-то сделали мы с Кацем, но обнаружил, что прямого сообщения больше нет. Теперь надо было ехать до Сараево, примерно на полпути до Белграда, и там пересесть. Я купил билет на десятичасовой автобус и, чтобы убить два часа, пошел искать кофе. Посередине набережной, напротив двух самых больших отелей в городе, я почувствовал запах дерьма и перегнулся через парапет. Там из короткой трубы извергался поток свежих нечистот. Там было все: говняшки, извивающиеся презервативы, клочки туалетной бумаги. Ужаснее всего, что это находилось буквально в метре от главной улицы, рядом с кафе и гостиницами. Я не стал пить здесь кофе, а пошел в старый город, где вид был не столь красив, но и шансы подхватить холеру поменьше.

Автобус был переполнен (в Югославии они всегда переполнены), но я нашел местечко возле задней двери и обеими руками вцепился в поручень. Мне вспомнилось, как мы с Кацем пересекали Югославию. Это путешествие изрядно пощекотало нам нервы. Горные дороги очень опасны: слишком узкие для автобуса, полные крутых поворотов над отвесными кручами невообразимой высоты. За рулем был сумасшедший, сбежавший из дурдома и обманным путем получивший работу в автобусной компании. Молодой и красивый, в сдвинутой на затылок кепке, он вел автобус как одержимый — гнал на головокружительной скорости, сигналил по поводу и без повода, газовал там, где надо было тормозить. Он распевал веселые песни и оживленно беседовал с пассажирами, часто оборачиваясь к ним, одновременно проносясь по самому краю отвесных обрывов. Мы ехали как по лезвию бритвы.

Мы с Кацем сидели спереди, и водитель, которому мы чем-то понравились, старался позабавить нас шутками — он притворялся, что задремал ненадолго, а затем вдруг просыпался — как раз вовремя, чтобы избежать столкновения со встречным грузовиком, или делал вид, что отказали тормоза как раз тогда, когда мы неслись под горку на такой скорости, какую доводится испытывать только космонавтам.

После многих часов езды автобус наконец взобрался в горы и начал крутой спуск в широкую долину невыразимой красоты и буйства красок. В каждом городке и деревне люди выскакивали из домов, словно прибытие нашего автобуса было чудом, и шли рядом с автобусом, передавая через окна пакетики с вишнями своим друзьям, водителю и даже нам с Кацем.

Мы прибыли в Белград в начале вечера, быстро нашли дешевый, приятный отель на высоком холме и поужинали на террасе, любуясь сначала закатом солнца, а потом мерцающими огнями города. Было выпито много пива и съедены все вишни.

Тогда мы провели чудесный день, и мне хотелось повторить его. Как ни странно, я с нетерпением ждал опасностей горной дороги — это было захватывающее сочетание страха и возбуждения, как испытать сердечный приступ и получить от него удовольствие. Но, увы, я обнаружил, что в мое отсутствие дороги в здешних горах стали лучше — во многих местах их расширили, на самых опасных поворотах были установлены защитные ограждения. Да и шофер был явно нормальным — держал руль обеими руками и не отводил глаз от дороги.

Югославские ландшафты по живописности не уступают австрийским, но они почти не изгажены туристами. Через час или два после отъезда с морских курортов с их испепеляющим солнцем и отелями, битком набитыми людьми, оказываешься в затерянном мире буйной растительности, фруктовых садов и полей, озер и лесов, крошечных ферм и аккуратных деревень — в уголке Европы, где время словно остановилось. Люди в полях серпами резали траву, вилами укладывали сено в скирды и пахали поля на запряженных в плуг лошадях. Пожилые женщины почти все были в черном, с платками вокруг головы. Это была картина из далекого прошлого.

Через семь бесконечных жарких часов мы въехали в Сараево, столицу республики Босния-Герцоговина. Теперь нас на самом деле окружал другой мир. Всюду высились минареты, а вывески магазинов и названия улиц были написаны кириллицей. Сараево окружено высокими холмами (здесь проводились зимние Олимпийские игры 1984 года) и разрезано пополам узкой, быстрой, очень прямой рекой Мильяцка. На улице, ведущей вдоль одного ее берега, случилось самое знаменитое происшествие в Сараево — убийство эрцгерцога Франца Фердинанда в июне 1914 года, которым началась Первая мировая война.

Я снял номер в отеле «Европа», темном строении с облезлой краской, упорно цепляющимся за следы былого величия. В номере не было телевизора и освещенность не превышала четырнадцати ватт, но кровать выглядела достаточно удобной, и в ванной была горячая вода. Я долго отмокал в ванне и, отлично освежившись, вышел посмотреть город.

В центре Сараево находится один из самых больших базаров в Европе — целая сеть узких улочек, застроенных крошечными лавчонками с бронзовыми изделиями ручной работы. Но, поскольку здесь нет туристов, то нет и назойливых зазывал, хватающих за рукава и тыкающих товары в лицо, как на более известных базарах Стамбула и Танжера. Здесь на меня вообще никто не обратил внимания.

Пришло время поужинать, и я обследовал меню в нескольких заведениях, пока не остановился на ресторане отеля «Центральный», который обладал тем же поблекшим величием, что и «Европа», как полный достоинства дом обнищавшего аристократа. Я был единственным посетителем. В Югославии инфляция составляла сотни процентов, а динар девальвировался ежедневно, иногда даже по два-три раза за день, что сбивало с толку туристов и наносило материальные убытки местным жителям. Обильный обед, состоящий из супа, бифштекса, овощей, салата, хлеба, пива и кофе, стоил всего 8 долларов, но тем не менее я был, очевидно, единственным человеком в городе, который мог себе это позволить.

Обслуживающий персонал, как везде в Югославии, был индифферентным — ни враждебным, ни радушным. Официант разбрызгивал мой суп по ковру и скатерти, надолго исчезал в перерывах между блюдами, оставляя меня взирать на пустые тарелки, но я не особенно винил его за это. Там, где богатство позволяет тебе жить как принцу, каждый человек, с которым имеешь дело, чувствует свою ущербность. В Сплите я заметил, что некоторые немцы давали чаевые официанту так, словно дразнили его, и, думаю, тому хотелось плюнуть им в тарелки. Я надеялся, что мой официант задерживался так надолго по другой причине.

Утром я пришел на автостанцию и попытался разузнать об автобусе на Белград, но девушка в информационном окошке настолько увлеченно беседовала с кем-то по телефону, что явно не собиралась отвлекаться. Я прождал несколько минут и даже сказал ей что-то через отверстие, но она посмотрела на меня невидящим взглядом и продолжала говорить, накручивая на палец локон. Я отошел от окошка, и в конце концов нашел автобус, расспрашивая водителей.

Дорога в Белград заняла восемь часов. Ехать было еще жарче, медленнее и скучнее, а автобус был еще более переполненным, чем накануне. Я сидел рядом с пассажиром, который не был одержим заботой о личной гигиене, и сожалел, что не знаю сербо-хорватского, чтобы сказать ему: «Прошу прощения, но ваши ноги слегка воняют. Не будете ли вы так любезны высунуть их в окно?» Постепенно, чтобы отвлечься от вони, я впал в забытье, чему отлично научился во время переездов с места на место.

В Белграде я нашел комнату в старомодном отеле «Эксельсиор», довольно дорогом, но удобном, и немедленно занялся обычным делом — знакомством с городом. Ради прошлых воспоминаний я попробовал найти отель, где мы останавливались с Кацем, думая, что смогу опять пообедать на террасе, если она еще существует, но скоро убедился, что поиски бесполезны.

В Белграде делать было нечего. Я отправился в Гайд парк, лесистое и холмистое поместье, где похоронен Тито. Длинная асфальтированная дорожка привела меня к его мавзолею. Я был единственным посетителем, и смотреть там особенно было не на что. Одинокий солдат, выглядевший отчаянно молодым, со скучающим видом стоял у саркофага по стойке « смирно». Он явно делал вид, что смотрит прямо перед собой, как ему и было положено, но я видел, что его глаза следили за моими движениями по залу. У меня возникло ощущение, что мой приход в мавзолей был для него самым интересным происшествием за весь день. «Для меня тоже», — пробормотал я себе под нос.

Выйдя наружу, я вдруг почувствовал, что не знаю, что с собой делать. Внизу лежал город, осматривать который у меня не было ни малейшего желания. Я понял, что тоскую по дому. О боже!

На следующий день я проснулся в лучшем расположении духа. Сегодня должна была осуществиться моя маленькая мечта. Я собирался отправиться на поезде из одной европейской столицы в другую в вагоне первого класса. Это казалось мне верхом роскоши. В мои планы входило купить билет прямо после завтрака, а вечером отправиться на вокзал, чтобы занять место среди обедневших герцогинь и других экзотических персонажей, которые, по моему убеждению, все еще путешествуют вагонами первого класса в этой части мира.

Консьерж посоветовал мне не ходить за билетом на вокзал. «Там смертоубийство», — сказал он, печально качая головой. Он предложил обратиться в главный офис «Спутника», государственного туристического агентства, где можно заказать билет в относительно спокойной обстановке.

В «Спутнике» было действительно спокойно, но неприветливо, и полно медленно двигающихся очередей.

Сначала мне пришлось постоять в одной очереди, чтобы узнать, в какую очередь мне нужно. Затем выстоять нужную очередь, чтобы забронировать место в спальном купе, но отвратительное существо, загримированное под пожилую женщину, сообщило мне, что все забронировано на несколько недель вперед, и никакие деньги помочь не могли. Ну вот, еще одна мечта рушится от соприкосновения с реальностью, уныло подумал я. Существо направило меня в третью очередь, где, если повезет, можно было получить сидячее место, но по ее жесту я понял, что это маловероятно. И она оказалась права.

Не получив сидячего места, я вернулся в первую очередь, чтобы проверить, нет ли других очередей, в которых есть шанс что-нибудь выстоять. Девушка в первой очереди, показавшаяся мне единственным приятным человеком, посоветовала встать в очередь за авиабилетами. Я пошел и встал в авиационную очередь, ужасно длинную и медленную, но подходя к окошечку, обнаружил, что это вовсе не авиационная очередь, а авиационная очередь — ха-ха! — следующая налево. Я выстоял ее и узнал, что мест на самолет тоже нет ни на этот день, ни на следующий.

Меня охватило чувство беспомощности, даже легкой паники. Попусту потеряно почти два часа. Как можно терпеливее я объяснил девушке, что должен быть в Софии на следующий день, так как у меня истекает виза. Она бросила взгляд, который ясно говорил: «С чего вы взяли, что мне есть до этого дело?», но сказала, что поставит мое имя в лист ожидания на вечерний рейс и велела прийти в четыре часа.

Я направился на автостанцию, надеясь каким-то чудом сесть на автобус до Софии. Но там был абсолютный хаос — толпы людей осаждали билетные кассы, сидели на своих чемоданах, апатично ожидая рейса или бросаясь в маленькие местные бои, когда приходил автобус. Воздух наполнял гул разноязыкой речи. Все вывески были на кириллице. Я изучил расписание на стене, но не имел представления о том, как на кириллице выглядит слово «София». Внезапно моя уверенность, что незнание языка помогает чувствовать себя свободно в любой незнакомой стране, обернулась другой стороной. Беспомощный как младенец, я не мог даже понять, где находится справочная.

Полдня ушло на то, чтобы выяснить, что в Софию вообще не ходят автобусы. Лучшее, на что я мог надеяться, это доехать автобусом до Ниша, оттуда до Димитровграда на границе с Болгарией, а там попробовать найти какой-нибудь транспорт на последние сорок миль до Софии. Все это должно было занять три дня, но мне уже так не терпелось выбраться из Югославии, что я купил билет до Ниша за 12 долларов и преодолел долгий путь вверх по холму до «Спутника».

Я прибыл через две секунды после того, как часы пробили четыре. За компьютером в окошке бронирования сидела другая девушка. Я объяснил ей ситуацию, и она проверила лист ожидания. Через мгновенье она сообщила, что моего имени в листе ожидания нет. Я взглянул на нее с выражением человека, которого уволили с работы, угнали машину, а жена сбежала с лучшим другом.

— Что?!

Она сказала, что это не имеет значения, потому что мест на вечерний рейс еще много. Я снова воскликнул:

— Что?!

Она взглянула на меня с явным безразличием. \"Билет до Софии стоит 112 долларов. Будете брать? \" Хочу ли я? Является ли Папа Римский католиком?

— Да, — сказал я.

Она набрала что-то на компьютере и протянула мне билет. На меня нахлынула волна облегчения. Я буду в Софии к ужину — или, по крайней мере, к поздней закуске. Я уезжал из Белграда. Ура!

Я вышел на улицу и поймал такси.

— Отвезите меня в аэропорт, — попросил я, откидываясь на заднем сиденье, когда водитель тронулся от обочины. И тут я вдруг увидел, что он молод, весел, носит кепку набекрень и водит машину как ненормальный. Это было потрясающе.

София

Я с нетерпением ждал, когда попаду в Болгарию. Она была самым интересным, хотя и не самым комфортабельным из мест, которые мы с Кацем посетили.

Я помнил Софию как город, начисто лишенный ощущения времени. В нем не было никаких признаков, которые намекали бы, какое на дворе десятилетие: редкие машины на дорогах, одежда людей, вид магазинов и домов — все было до смешного старомодным.

В Софии есть огромный темный универмаг, называемый ЦУМом, раскинувшийся на пять этажей и торгующий товарами, произведенными после 1938 года массивными радиоприемниками, большими толстыми авторучками, паровыми стиральными машинами и тому подобными вещами. Я помню, как в отделе радиотехники стоял в толпе людей, смотревших по телевизору историческую драму, в которой два актера с бородами, заложенными за уши, разговаривали в кабинете, стены которого были нарисованы на холсте. У телевизора был четырехдюймовый черно-белый экран, но тем не менее он привлекал толпу.

Я прибыл в софийский аэропорт в начале десятого. Пункт обмена валюты был закрыт, а поскольку получить болгарские деньги за пределами Болгарии невозможно, я оказался без гроша в кармане. Я разбудил шофера, спящего в такси перед входом, и спросил его, не отвезет ли он меня в город за пять долларов. Это было явно незаконно, но он очень обрадовался твердой валюте и отвез меня в город за десять долларов. Его машина, старый «Москвич», двигалась, видимо, на тяге коптящих голубых выхлопов. Через каждые три метра «Москвич» останавливался, затем раздавался новый выхлоп, и он проползал еще три метра. Наша машина была на улице почти единственной.

Он высадил меня на площади Ленина, около «Шератона» , самого большого отеля, — мне сказали, что это единственное место в Софии, где можно остановиться. За пару лет до этого он назывался «Балкан», но затем его купила компания «Шератон» и проделала огромную работу по его обновлению. Теперь это был сплошной сверкающий мрамор и плюшевые диваны.

Девушка в регистратуре объяснила мне систему расчетов в валюте, которая оказалась очень сложной. Одни рестораны, бары и магазины принимали только твердую валюту, другие только болгарские левы, а некоторые — и то, и другое. Я мало что запомнил и вышел погулять. На площади была большая скульптура Ленина. Напротив нее высился ЦУМ, такой же огромный, каким я его запомнил, и в нем такие же толпы народа. Рядом выделялось массивное здание Коммунистической партии, которое толпа в свое время разграбила и чуть не сожгла.

Утром я пошел по залитой солнцем улице, на которой ни один магазин еще не был открыт, но перед большинством дверей уже выстроились длинные очереди. Я знал из газет, что люди в Болгарии занимают очередь за молоком в полпятого утра, что цены на некоторые товары подскакивают на 800% в год, что у страны 10, 8 миллиардов долларов внешнего долга, а денег в центральном банке хватает только на то, чтобы покрыть семь процентов импорта, но ничто не подготовило меня к зрелищу нескольких сот людей, растянувшихся на целый квартал, чтобы купить батон хлеба или несколько унций костей.

Когда магазины открылись, в дверях появились мускулистые мрачные типы, которые пропускали покупателей по одному. Полки были почти пусты. Товары продавали прямо из коробок, стоявших на полу, а когда они пустели, двери, очевидно, закрывались, и оставшаяся часть очереди оставалась ни с чем. Я видел, как одна женщина вышла из булочной с маленькой буханкой хлеба и немедленно встала в другую длинную очередь к мяснику. Им, очевидно, приходилось проделывать это каждый день. Такая жизнь.

Ничего подобного в 1972 году не было. Тогда магазины были полны товаров, но ни у кого не было денег покупать их. Теперь все сжимали в кулаке деньги, но тратить их было не на что.

Я зашел в магазин под названием 1001 СТОКИ. Там не было организованной очереди, просто неимоверная давка возле двери. Я не столько вошел внутрь по собственному желанию, сколько был внесен толпой. Внутри люди окружили единственную стеклянную витрину, они размахивали деньгами и требовали к себе внимания. Все остальные витрины в магазине были пустыми, хотя за ними стояли продавцы. Через головы людей, я попробовал разглядеть, за чем так давились люди; это была всякая дребедень — пластиковые столовые приборы, маленькие стеклянные пепельницы, тарелки и блюда из фольги, которые на Западе вы получаете бесплатно, когда покупаете что-нибудь, согретое в духовке.

Я отправился в ЦУМ, опасаясь худшего, и мои опасения немедленно оправдались. Целые отделы были совершенно пустыми, включая мою любимую секцию телевизоров. Самый главный универмаг в стране не мог предложить своим покупателям ни одного телевизора, радиоприемника или другого электроприбора. В одном отделе трое продавщиц стояли возле картонной коробки, в которой лежала кучка полотенец, в другом одна-единственная девушка-продавщица старалась удержать толпу людей — здесь «выбросили» какой-то желанный товар. На третьем этаже на один из прилавков только что прибыла большая коробка, полная носков — сотни и сотни носков, все грязно-горчичного цвета, все тонкие, хлопчатобумажные, одного размера, и все в связках по дюжине — и люди покупали по две связки. Я полагаю, они покупали все, что можно было купить, а уж потом думали, что с этим делать — подарить свекру на Рождество, поменять на мясо или вознаградить соседа за то, что тот отстоял вместо них в очереди.

Самым грустным был отдел игрушек. Единственная полка была уставлена невыразительными мишками из синтетической шерсти, двумя дюжинами пластмассовых грузовиков с погнутыми колесами и синими трехколесными велосипедами, побитыми и поцарапанными.

Больше всего народа толпилось на первом этаже, в отделе, который можно условно назвать галантерейным. Это было похоже на сцену из фильма «Годзилла-5» после того, как разнеслась весть, что чудовище движется к городу. Там торговали пуговицами, ремешками для часов и лентами. Огромная очередь выстроилась за только что доставленной партией будильников. Это были простенькие, пластмассовые будильники, но покупатели готовы были поубивать друг друга за них. Я наблюдал за всем этим как завороженный. Вообразите себе такую жизнь. Представьте, что вы приходите домой с работы, и ваша жена говорит:

— Дорогой, мне сегодня очень повезло. Я купила буханку хлеба, шесть метров ленты, полезную металлическую деталь и пончик.

— В самом деле? Пончик?

— Ну, насчет пончика я немного преувеличила.

Самое странное, что эти люди были одеты вполне модно. Не знаю, как они ухитряются хорошо одеваться, когда в магазинах ничего нет. Раньше одежда на людях выглядела так, будто ее конструировал директор тракторного завода. Ко мне и Кацу постоянно подходили люди и предлагали продать наши джинсы. Один молодой человек настолько мечтал о паре Levi\'s, что начал снимать свои брюки прямо на улице и уговаривал нас сделать то же самое, чтобы обменяться. Мы с Кацем пытались объяснить, что его брюки нам не нужны (они были сшиты из чего-то типа дерюги), и спросили, нет ли у него чего-нибудь другого — младшей сестры или какой-нибудь порнографии на кириллице, но у него не оказалось ничего стоящего обмена, и мы оставили его на углу улицы с разбитым сердцем и расстегнутой ширинкой. Однако теперь все были одеты не хуже, чем в остальной части Европы, — или даже лучше, поскольку одежда здесь явно была предметом особой заботы и гордости. А женщины были просто красавицы: у всех были черные волосы, шоколадного цвета глаза и удивительно белые зубы. В Софии, несомненно, самые красивые женщины.

Я провел оставшуюся часть недели, шляясь по городу. София полна памятников с убийственно социалистическими названиями — стадион Народной Армии, Мемориал участников антифашистского движения, Национальный дворец культуры.

Я осмотрел достопримечательности. Сходил в старый королевский дворец на площади 9 сентября, теперь ставший Национальной галереей живописи и скульптуры, а потом пересек улицу, чтобы взглянуть на могилу Георгия Димитрова, болгарского национального героя — по крайней мере, таковым он считался до падения Железного занавеса. На его мавзолее красовались маленькие граффити — немыслимые, как я полагаю, еще пару месяцев назад, и уже нельзя было войти внутрь, где хранилось под стеклом его тело. Я помню, в 1973 году, когда мы с Кацем пришли сюда, Кац наклонился над стеклянным саркофагом, принюхался и громко сказал: «Тебе не кажется, что он попахивает?», за что нас едва не арестовали. К Димитрову относились как к Богу. Теперь, после краха коммунистов, люди даже не хотели больше смотреть на него.

Вечером, когда закрываются магазины и исчезают очереди, а люди выходят гулять по улицам, все выглядит намного лучше. Иногда возле мавзолея Димитрова происходят маленькие политические митинги, и заметно, что людям нравится непривычная роскошь говорить свободно.

Каждый вечер я ходил искать ночной «Клуб Бабалу», где мы с Кацем постоянно зависали во время посещения Софии. Это было самое популярное место в городе. Люди приходили сюда на все торжества.

Обычно мы с Кацем сидели на балконе, глядя на танцевальную площадку, попивая польское пиво и слушая болгарскую рок-группу, чей энтузиазм почти компенсировал практически полное отсутствие способностей. Группа играла песни, которые уже двадцать лет не играли нигде в мире, и наши ровесники танцевали под них как под последние хиты. Самое приятное заключалось в том, что нас с Кацем принимали как знаменитостей — американские туристы были тогда большой редкостью в Софии (они и теперь редкость). Люди подходили к нашему столику, покупали нам пиво. Девушки приглашали потанцевать с ними. Каждую ночь мы напивались так, что упустили дюжину сексуальных приключений, но все равно все было замечательно.