— Подобрее к нему? Я и так обожаю Джеймси, — сказала Мэриан, которую захлестнуло душевное волнение. Она чуть снова не протянула руку.

Он нашел глазами Фиону. Она создана для такой жизни. Образцовая жена члена парламента. Сдержанная, здравомыслящая, надежная и сексапильная — на зависть всем его коллегам в парламенте. Достаточно лишь взглянуть на других жен, чтобы понять, какой он счастливчик. Эдвард огляделся, дабы подтвердить свои мысли.

Неожиданно мое мирное пребывание в Руане, в квартире с видом на мост и реку Лесмес, приобрело новый смысл – превратилось в “мокрое дело”, как вроде бы выражаются опять же на Сицилии, а теперь стали выражаться повсюду: криминальный или тюремный жаргон входит в моду и пользуется успехом в обществе, которое в порыве суетного тщеславия перенимает его, чтобы выглядеть более раскованным. Я должен был переварить сказанное Тупрой, ведь в качестве единственного решения проблемы он предложил мне убить трех женщин, ведущих вполне мирную жизнь. Дело получалось слишком мокрым, слишком кровавым – кровь будет литься рекой, к тому же в городе, где кровь проливается редко. Я знал, что для Тупры мало что значат аргументы морального порядка, как и призывы к милосердию, поэтому перешел к соображениям практическим:

— Я рада. Я знаю, он кажется тебе ребенком, но привязанность, любая глубокая привязанность — вещь бесценная, и горе тому, кто отвергнет ее. Джеймси сделает для тебя все.

Его не слишком огорчало ее нежелание постоянно жить в Лондоне. Они решили не срывать с места детей. Но пусть даже и так, он все равно не понимал, чего ради ей охота сидеть в Глазго в течение всей недели. Однако это решение могло оказаться взаимовыгодным. Что до него, то он будет рад отдохнуть от семейной рутины, особенно от постоянных стычек с Джонатаном. Мысль о холостяцкой жизни в Лондоне чрезвычайно его воодушевляла.

– И как будут восприняты три убийства, три жестоких преступления, если они почти одновременно произойдут в городе, где почти нет криминала? Убийства трех женщин, известных в Руане и достаточно молодых? Они прозвучат так же громко, как если разом запоют три тенора, то есть поднимется страшный переполох, их нельзя будет не связать между собой.

— Я очень тронута, действительно, и удивлена. Я не знала, что он чувствует…

Сэр Джеймс предложил ему на первые недели свою лондонскую квартиру, пока он не подыщет себе жилье. Чертовски любезно с его стороны, думал Эдвард. Все удобства, экономка, и подростков не только не видно и не слышно, но даже духу их поблизости нет.

Тупра закурил, и я тоже достал сигарету. Его серые глаза улыбались, по‐женски густые ресницы трепетали. Казалось, разговор его забавлял, и я вдруг подумал, что он, пожалуй, говорил не совсем всерьез. Но сразу вспомнил, что слова его следовало воспринимать всерьез, даже если звучали они вроде бы шутливо. Не всегда, но случалось и такое.

— Он скрытный мальчик, как и все в этом доме. Даже ты становишься скрытной.

Мысли Эдварда вернулись к настоящему. Мораг, стоя у бара, опять что-то лакала. Почему Фиона не следит за девчонкой, спросил он себя. Эдвард стал пробираться туда, чтобы одернуть ее, но в это время рядом с ней возник ее бойфренд. Он что-то сказал ей, и Мораг подняла на него взгляд, полный обожания. Это впечатляло. Ничто из сказанного им дочери никогда не вызывало с ее стороны подобной реакции. А он-то считал этого парня пустым местом.

— Я? О нет… — поспешно возразила Мэриан. — Но Джеймси… Я надеюсь, он не очень огорчится. Он справится с этим, он еще очень молод.



— Он очень молод и нуждается в заботе. Мне кажется, связь с женщиной постарше — это как раз то, что нужно молодому парню, не правда ли? Я хочу сказать, со взрослой женщиной, которая не любит его… а только обожает.

Перевалило за полночь, когда гости начали расходиться. Они с Фионой стояли в дверях и пожимали всем руки. Вид у Фионы был утомленный, но она хотела закончить вечер, как полагается. Продемонстрировать их сторонникам, что она сделана из правильного теста. Наконец дом опустел.

– А при чем тут убийства? Вернее, одно убийство – ладно, такое бывает где угодно, ну, не повезло человеку. Но люди умирают по разным причинам, ты это знаешь не хуже меня, большинство из этих причин ты изучал или наблюдал своими глазами. Бывают внезапные и скоротечные болезни, инфаркты и инсульты, автокатастрофы, несчастные случаи на работе или дома, кто‐то поднимается по лестнице, неловко ставит ногу на ступеньку и падает, свернув себе шею без посторонней помощи. Бывают самоубийства – и гораздо чаще, чем об этом сообщается. Есть яды, которые невозможно выявить и которые не оставляют никаких следов, их не нужно даже глотать, они проникают внутрь через кожу: ФСБ и ГРУ часто ими пользуются, и даже самый хитрый преступник на свете не сможет предъявить им обвинение и не порвет отношений с этой страной. К тому же и насильственная смерть бывает разной, настолько разной, что будет трудно найти какую‐либо связь между несколькими. Скажем, человек под наркотиками или пьяный садится за руль, кого‐то сбивает и пытается скрыться. Случаются дерзкие ограбления, скажем, мотоциклист пытается сдернуть сумку с плеча у прохожей, а та падает и разбивается насмерть. Случаются убийства из‐за долгов, или причиной расправы могут стать зависть и ненависть. Или кто‐то слетает с тормозов из‐за ревности. Или кто‐то позарился на сущую ерунду, скажем на часы. Бывают преступления сексуального характера, изнасилования, после чего в ход идет нож – и готово. Не забывай про передозировки и смертоносные смеси, ведь люди часто ведут себя неосторожно. – Он немного помолчал, словно столь долгое перечисление утомило его, но потом решил подвести черту: – А еще бывают теракты, а еще боевики ЭТА стреляют в тех, кто их предал, и, насколько помню, именно так они расправились с одной женщиной. Тут, пожалуй, можно даже увидеть по‐своему поэтичное или романтическое понимание справедливости: член ЭТА погибает от рук товарищей, после того как решил покинуть организацию. Кроме того, случаются бессмысленные и необъяснимые, совершенно безумные убийства, которые так и не удается раскрыть. Короче, смерти бывают разные, Невинсон. Разные.

Мэриан вжалась в свой стул и поставила стакан.

— Ты запрешь? — спросила она усталым голосом.

— Ну, право, не думаю, что я… если вы имеете в виду… извините, но…

— А Мораг?

— Ничего, ничего. Возможно, в конце концов, я пригласила тебя ради себя, даже если я никогда больше не обращусь к этому моменту и никогда не увижусь с тобой наедине.

— Она уже в постели. Перебрала шампанского.

Да, я, конечно же, слышал про Долорес Гонсалес Катараин по кличке Йойес, которую бывшие соратники из ЭТА убили в 1986 году, когда ей было тридцать два года. Она гуляла по родному поселку с трехлетним сыном. Убили за то, что вышла из организации и посмела – весьма робко – усомниться в справедливости ее целей. ИРА схожим образом поступила с некоторыми “предателями”, и Тупра уже привык к подобным историям, для него очень удобным, если получалось, хотя бы изредка, самому опередить палачей. Иначе говоря, из таких организаций или братств окончательно выйти так же нелегко, как и нам из нашей организации, которую, правда, братством уж никак не назовешь. Тупра заявил мне об этом в Мадриде: “Как только человек делает первый шаг, чтобы свернуть в сторону, дальше ему придется лишь снова и снова сворачивать…”

Она встала, как будто показывая, что беседа окончена, и Мэриан тоже поднялась. Они стояли, глядя друг на друга.

Джонатан до сих пор не явился.

Вайолет была выше. Она двинулась первой, но Мэриан позже поняла, что тоже пошла навстречу пурпурному халату, приведенная в движение каким-то непреодолимым магнетизмом. Ее голова оказалась на плече Вайолет. Она почувствовала, как Вайолет целует ее волосы и лоб. В следующий момент ее яростно оттолкнули, и она оказалась за дверью.

— Я не стану запирать на большой замок. Обычно он не так поздно приходит.

Рересби перечислял способы убийства тоном, в котором соединялись беспечность и сожаление, и это меня взбесило:

Эдвард погасил свет в гостиной.

Мэриан сбежала по ступеням, едва касаясь пола, и побежала по коридору к большому окну, откуда открывался знакомый, успокаивающий вид на сад без солнца и зеленые уступы утесов. Она прижалась головой к стеклу и почувствовала, что задыхается и дрожит. Она села на стул у окна. Никогда прежде женщина не обращалась с ней подобным образом, и впечатление было странным и волнующим. Она нашла Вайолет трогательной и одновременно отталкивающей, однако сейчас она была настолько возбуждена, что, если бы Джералд Скоттоу появился в этот момент в коридоре, она упала бы к его ногам. Навряд ли эта драма будет иметь продолжение, и все же нельзя сказать, что ей полностью не понравилось все происшедшее, хотя и стало для нее полнейшей неожиданностью. И как удивительно насчет Джеймси!

– Такие же необъяснимые убийства, как убийство Дженет Джеффрис, да? Оно ведь тоже так и осталось нераскрытым?

Подумав о Джеймси, она вспомнила и о своей проблеме. «Он все сделает для тебя». Если он на все готов ради нее, то и поведет машину, увозящую Ханну прочь отсюда. Мэриан вскочила. Казалось, Вайолет вложила в нее страстное желание действовать. Она почувствовала себя такой сильной, бодрой, ей казалось, что она сможет убедить кого угодно в чем угодно. Она пойдет искать Джеймси сейчас, сию же минуту. И мысль о том, что, увидев его, она, возможно, обхватит его шею руками, ничуть не удерживала ее.

Они устало поднялись по лестнице. Впервые Эдвард не чувствовал желания отметить свою победу сексом. Он надеялся, что избрание в парламент не ослабит его сексуальной энергии.



Она повернула в темный боковой коридор. Эти комнаты выходили в сад, и Мэриан была совершенно уверена, что одна из них принадлежит Джеймси. Она постучала в дверь и, открыв ее, увидела совершенно пустую комнату. Следующая, по-видимому, принадлежала горничной. Наконец угловая комната; она непременно должна принадлежать Джеймси. Мэриан снова тихо постучала, затем, оглянувшись и удостоверившись, что коридор пуст, осторожно от крыла дверь.



В тот день Тупра не хотел со мной ссориться. Не собирался ни спорить, ни что‐то доказывать. Ни выходить из себя, ни злиться, слушая мои возражения. Это был один из тех дней – хорошо мне знакомых, – когда он не согласился бы ни на миллиметр отступить от своих планов и разработанных им инструкций – вернее, от решений, принятых по его монаршей воле. Из-за руанской истории он отвлекся от важных дел, которыми занимался со всеми этими Малрайанами, Рэнделами и Понтипи. Требовалось успокоить сильно негодовавшего Мачимбаррену. И Тупра должен был устроить мне разнос, для чего и вызвал в Лондон, в свой временный штаб на Кокспер-стрит, поскольку оказался в неприятном положении и чувствовал себя уязвленным, поняв, что я утратил нужные навыки, нужную решительность и работал спустя рукава. На два мои вопроса он ответил так, словно стряхивал пепел с рукава:

Джонатан закрыл входную дверь и прошел в гостиную. Светящийся циферблат над камином показывал четыре тридцать. Свет от фонарей, подсвечивающих газон, проложил дорожку прямо в гостиную, через батареи пустых стаканов и пепельниц, полных окурков.

Одежда, в которой она узнала вещи Джеймси, в беспорядке валялась на полу, и в комнате царило какое-то зловещее безмолвие. Мэриан оглянулась вокруг и увидела другую дверь, ведущую, возможно, в спальню или во внутреннее убежище. Перешагнув через одежду, едва дыша от волнения, но не теряя смелости, она постучала в следующую дверь и открыла ее. Внутренняя комната была темной и пахла химическими препаратами. Там никого не было.

– Не беспокойся и не хватайся за голову. Для такой паники нет ни малейшего повода. Я ни в коей мере не рассчитывал на тебя и не надеялся, что ты сам уберешь со сцены трех женщин. – Выражение “убрать со сцены” было вполне обычным для Тупры, порой мне случалось слышать от него приказы более завуалированные, нежели dispose of him или get rid of him (“избавься от него”), но означавшие, по сути, то же самое. – Не рассчитывал, что ты сам ликвидируешь их тем или иным способом. Для тебя это слишком сложная задача. Убрать со сцены одну – запросто, убрать сразу трех – разумеется, нет. Конечно, возникает лишняя заморочка: придется посылать в Руан кого‐нибудь более расторопного и менее совестливого, и, к сожалению, мы уже вряд ли сможем использовать испанцев. Хотя в Руан и обратно – всего пара дней.

Эми сегодня не было. Она бы ни за что не оставила на ночь такую грязь. Вспомнив об Эми, Джонатан чуть не расплакался. Эми всегда думала о нем только хорошее, даже когда знала правду.

Несколько минут Мэриан, переводя дух, стояла неподвижно. Она рассмотрела неубранную постель и груду детективных романов на полу. На столе стояли подносы и посуда, по-видимому как-то связанная с фотографией. Стены были оклеены обоями с каким-то странным узором. Мэриан инстинктивно подошла к окну и отдернула занавески. Когда в комнате стало светло, девушка подошла поближе, пристально вгляделась и только тогда рассмотрела, что стены были покрыты фотографиями, массой фотографий, больших и маленьких, аккуратно пригнанных край к краю, заполняющих три стены комнаты. Она с любопытством всматривалась в них. Прошло несколько минут, прежде чем она осознала, что все до единой фотографии изображают Джералда Скоттоу: Джералда мрачного, Джералда улыбающегося, Джералда верхом, Джералда пешком, Джералда одетого, Джералда раздетого, Джералда в очень странных позах.

Джонатан нашел бутылку водки. Он плеснул себе немного и сел на диван. Лобби, должно быть, услышал, как он пришел, потому что вбежал в комнату и плюхнулся на ноги Джонатану.

С изумлением Мэриан, как зачарованная, смотрела на фотографии. В этот момент выглянуло солнце, сад за ее спиной осветился, и луч света упал ей на плечо. Она виновато вздрогнула, как будто ее разоблачили, поверглась к свету, взглянула на террасу и увидела лицо Дэниса Ноулана, смотревшего на нее. Его лицо выражало ужас, гнев и отвращение. Затем он яростно взмахнул рукой, отвернулся и пошел в сад.

— Подождите, Дэнис, подождите!

От собаки, прильнувшей к нему, исходило такое тепло и покой, что комок в горле у Джонатана сразу вырос, едва не задушив его. Слезы стыда покатились по щекам. Кисти рук, там, где их перетягивал ремень, жутко саднили. Он проглотил водку одним махом. Она обожгла его распухший язык, впилась в израненное горло. Джонатан поперхнулся, вспоминая жестокое вторжение Саймона.

Мэриан догнала его, когда он дошел до калитки в стене. Ее платье цеплялось за кусты ежевики и молодые деревца ясеня. Он повернулся.

Он обхватил руками подушку, прижал ее к животу и лег боком на диван, подтянув колени к подбородку. Поскуливая, пес лизал его лицо.

Дэнис был одет для музыкального вечера в темно-синий костюм, воротничок и галстук и в непривычной одежде выглядел неуклюжим, плотным и широким в плечах. Он обратил к Мэриан недовольное лицо, его синие глаза сердито щурились. Впервые она испытала страх перед ним.

— Дэнис, пожалуйста…

— В чем дело?

30

Действительно, в чем было дело?

Набрав номер, Нейл переложил телефон в другую руку, обнял Крисси и привлек ее к себе. Одна щека у него по-прежнему оставалась опухшей и бурой. Крисси коснулась губами его вздутой кожи, он стиснул ее плечи.

— Вы выглядели так странно, когда я увидела вас из окна комнаты Джеймси…

— Может быть, его нет дома? — предположила она.

— Мне нет никакого дела до того, в чьей комнате вы были.

— Нет, я не это хотела сказать. Джеймси там, конечно, не было. Я зашла поискать его, но его там не оказалось. Я никогда не бывала там прежде.

Нейл покачал головой, и как раз в этот момент на другом конце взяли трубку.

— Мне нет до этого дела.

— Я хочу поговорить с Джимом Коннелли.

— Дэнис, не сердитесь. Я не понимаю, почему вы выглядели таким взбешенным, когда увидели меня, и сделали этот жест. Я подумала, что вы позвали меня.

Крисси слышала, как женщина отвечает, что ее муж пока не проснулся.

– Всех трех за пару дней? Как во время эпидемии? Ты же не серьезно это говоришь?

— Я не звал вас. Мне кажется, вы слишком часто суетесь не в свои дела и слишком много думаете. Если вы добьетесь того, что вас прогонят, это может разбить ей сердце.

— Мне нужно с ним поговорить. Скажите, что это важно.

— Но я же не могу остаться здесь навсегда, — сказала Мэриан. Она сказала так в раздражении, имея в виду: я не могу служить ей таким образом, это полумера, а не лечение.

– Совершенно серьезно. Случилась полоса несчастий и в городе Руане, сам знаешь, что порой такое случается: пришла беда – отворяй ворота, народная мудрость, банальная и всем известная. Люди немного удивляются, сильно горюют, но потом успокаиваются, и дело с концом. И одну смерть вряд ли свяжут с другими.

— Какого черта вам надо? — рявкнул Коннелли. — Если вы насчет газеты, звоните в редакцию.

Дэнис еще минуту смотрел на нее, легкий ветерок ерошил его иссиня-черные волосы. Затем он повернулся, прошел через дверь, захлопнув ее перед носом Мэриан. Девушка попыталась последовать за ним, но дверь как будто заклинило. Она несколько минут дергала ее, и та неожиданно с видимой легкостью распахнулась. Мэриан побежала за Дэнисом. Он поднимался к вершине утеса по склону, поросшему невысокой травой. Голубое полуденное небо было наполнено светом.

Он умолк, наблюдая за моей реакцией и тем временем принявшись за второй сэндвич (нам принесли их на подносе со снятой упаковкой, но я решил, что они из магазина Marks & Spencer). Правда, меня сейчас волновало не это, а только что услышанное:

— Дэнис, Дэнис…

— Мне не нужна редакция.

– То есть, по‐твоему, чтобы убрать со сцены одну женщину, я вполне гожусь, так?

— Что еще? — Он снова остановился, глядя на нее скорее печально, чем сердито.

Крисси увидела, что на щеке у Нейла задергался нерв. Он пытался сосредоточиться, а долго стоять на ногах было для него мучительно.

– Да, разумеется, по крайней мере на это ты годишься, – ответил он быстро. – Если мы ограничимся одной, это придется сделать тебе, поскольку ты хорошо знаком с обстановкой и уже находишься на месте. К тому же тебя об этом предупреждали.

— Знаете, я не то хотела сказать. Я так же беспокоюсь о ней, как и вы. Дэнис, почему вы думаете, что я слишком часто суюсь не в свои дела?

— Заткнитесь и слушайте, — сказал он.

– Предупреждали? – Я разыграл изумление, но как‐то очень уж по‐детски. – Когда? Кто?

Ветер, который дул здесь сильнее, теребил ее платье цвета корицы. Отсюда было видно изумрудно-аметистовое море.

Нейл сообщил Коннелли достаточно, чтобы пробудить в нем интерес, и назначил встречу. Крисси услышала одобрительное мычанье. Нейл был прав: журналист проглотил наживку.

– Тебя предупреждала Пат. Еще в Мадриде.

— Оставьте в покое Джеймси и Скоттоу. — Джеймси и Скоттоу. Знаете, комната Джеймси заполнена самыми необычайными фотографиями Джералда.

Повесив трубку, Нейл ссутулился, как будто силы оставили его.

Этим он поставил в нашей перепалке точку. И не стал упрекать меня за ложь – сейчас нам было не до таких мелочей, поскольку я, по сути, уже сдался.

— Я… — Значение увиденного нахлынуло на Мэриан. — Дэнис, эти двое, они?..

— Ты должен лечь в постель, — сказала она.

– Короче, тебе надо выбрать одну из трех. Если хочешь, чтобы две других не пострадали безвинно, укажи наконец на нужную, на Молли О’Ди. Ты говоришь, что пока не можешь, а по мне, так ты вполне готов это сделать. Но если действительно не можешь – или отказываешься, – плохо дело, совсем плохо: тогда придется пожертвовать Селией, Марией и… Как зовут третью? Инес… “Время истрачено”, Невинсон.

— Да. И вам лучше оставить их в покое. Эта парочка ревнивая и злобная. Я видел, как вы смотрите на Скоттоу. И видел, как Джеймси посматривает на вас. А здесь и так достаточно бед и жестокости.

В первый раз его самоуверенность ему изменила, и он не стал спорить.

— О Боже, — прошептала Мэриан. Сердце ее заныло от боли и страдания. Джералд потерян, Джеймси бесполезен. Она спросила: — Они всегда были такими, я хочу сказать, уже давно? Я не представляла, что у Джералда такие наклонности. Он совсем не похож на такого.



Да, он знал “Макбета” и цитировал мне эти строки в Мадриде, а теперь опять воспользовался одной из них, чуть изменив. Вместо “все истрачено” он сказал “время истрачено”, что вроде бы имеет тот же самый смысл, но не всегда. К счастью, не всегда. Куда опаснее, когда истрачены деньги или душевные порывы, когда пропала готовность и дальше тянуть лямку, пропали желание просыпаться по утрам и способность покорно жить, пока колокола не зазвонят по нам самим и у нас остается еще не пройденный отрезок пути.

— Они часто не похожи. Уже почти три года. Вы не знаете, что сделал Джеймси или, скорее, что он пытался сделать?

Когда Эдвард следующим утром спустил ноги на пол, пол под ними вздыбился. Держась за спинку кровати, он выпрямился и с проклятьями стал натягивать халат. В голове грохотала барабанная дробь, а в желудке была такая тяжесть, будто он ехал на пароме через Ла-Манш. Пришлось постоять и подождать, пока пол перестанет качаться.

— Нет, а что? Пожалуйста, расскажите мне, Дэнис. Вам лучше рассказать мне. Может, тогда я перестану вмешиваться в чужие дела.

По пути в душ он попытался вспомнить, сколько было выпито вчера. Вроде бы немного, но он все время разговаривал и почти не ел.

“Он грубо давит на меня, – подумал я, но Тупра не любит вести себя грубо, поэтому лучше пока не делать опрометчивых выводов. – Он грозит послать в Руан палача, «человека с мечом», чтобы тот убрал со сцены трех женщин. Цель у него на самом деле другая – заставить меня назвать лишь одно имя и поскорее ликвидировать только одну, а еще – чтобы сделал это я сам и не пришлось никого «вызывать из Франции». Он заставляет меня подписать ей приговор, даже если я не могу и не должен этого делать, не будучи уверен, что она этого заслуживает. Но он ставит меня перед выбором: дело действительно может кончиться очень плохо, несравненно хуже, чем можно себе вообразить. Убей одну и спаси жизнь двум другим – попробуй тут возрази, зная, что за ними нет никакой вины и они в любом случае не заслуживают смерти, как не заслуживали ее несчастные жертвы из «Гиперкора», девочки из дома-казармы, юрист Томас-и-Вальенте, молодой Бланко и многие-многие другие. Но заслуживает ли ее Магдалена Оруэ? Две другие – точно нет. Ни жизнерадостная учительница, ни злосчастная и благополучная супруга богатого и вздорного бизнесмена, мать близнецов, которых она обожает, ни независимая, трудолюбивая и одинокая хозяйка ресторана. Тупра не шутит, но и не говорит всерьез, это старая уловка, способ оказать давление. С ним никогда и ни в чем нельзя быть до конца уверенным – случалось по‐всякому. Трудно иметь дело с типами, которые обманывают и сами же легко в этом признаются, которые лгут, зная, что их собеседник это знает: таким нельзя верить ни когда они говорят правду, ни когда лукавят, но точно так же нельзя им и не верить ни когда они лгут, ни когда говорят правду. Я тоже часто обманываю, однако так было не всегда. А он, думаю, начал обманывать с самого дня своего рождения в Хаггерстоне, Хогстоне, Бетнал-Грине или где‐то еще. Во время нашей первой встречи, когда я искал у него помощи, он притворился, будто готов помочь, а сам обманул меня, и это был величайший обман, который определил мою судьбу и будет определять до самого конца, потому что мое время, если еще и не «истрачено», то пробежало слишком длинный путь, чтобы можно было вернуться назад”.

Теперь они достигли вершины утеса, и дом почти скрылся за горбатым зеленым склоном позади них. Черные утесы казались одинокими, величественными, древними.

Теперь наступила расплата.

— Он попытался увезти ее.

Эдвард включил душ. Голову закололо иголочками, но легче не стало. Он пообещал себе крепкий кофе и две таблетки от мигрени. Это должно помочь.

Я не знал, как выйти из этой ситуации. Единственное, что пришло мне в голову, это переложить решение на него. Я взялся за второй сэндвич, чтобы изобразить спокойствие (с полным ртом притворяться бывает легче), и сказал:

— Джеймси попытался увезти Ханну?

Когда он спускался, Фиона крикнула, чтобы он заглянул в комнату к Джонатану.

– Если ты полагаешь, что я еще много на что способен, то исключительно потому, что в моем рассказе заметил некую деталь, от меня самого ускользнувшую. Вот и помоги мне, Берти, скажи, которую из трех сам ты считаешь Мэдди О’Ди. Если вы тут наделены таинственным даром, которого я лишен, вроде дара ясновидения и разгадывания загадок… Прошу тебя, помоги, дай нужный совет. Раскрой мне глаза, если они у меня закрыты, по твоим словам.

— Я не слышала, как он вчера пришел, — сказала она.

— Да. Она не принимала в этом участия, даже не знала о его планах, он хотел похитить ее. Когда он только приехал сюда со своей сестрой, это было пять лет назад, он был совсем мальчиком и проводил с ней много времени, с миссис Крен-Смит, он был очень близок к ней, и она души в нем не чаяла, называла его своим маленьким пажом. Потом он начал взрослеть и был совсем не таким, как сейчас. И он решил похитить ее, посадить в машину и увезти. Возможно, ему бы удалось сделать это, но его застали, когда он упаковывал ее чемодан. Он не хотел увезти ее внезапно, без вещей. Скоттоу обнаружил его за сборами и заставил сознаться.

Тупра встал, прогулялся по кабинету, двинулся к столу, обошел его пару раз, сел на секунду в свое кресло, снова вернулся в “гостевую зону”, постоял рядом со мной, словно я был его секретарем и он собрался мне что‐то продиктовать.

Эдвард застонал и поплелся обратно.

— Что произошло потом?

– Нет, Невинсон, ты свои глаза полностью никогда не закрывал. А лишь прикрыл, это правда, или что‐то замутило тебе взор, например тамошние туманы. Или некие эмоциональные туманы, тобой не осознанные, – они хуже всего, они парализуют волю, и от них трудно избавиться. Но ты видишь куда больше, чем хочешь себе признаться.



— Скоттоу здорово его высек.

— Боже мой. Бедный Джеймси. Но…

Дверь в комнату была плотно закрыта. Эдвард ненавидел, когда Джонатан запирался изнутри.

Перемена ролей мгновенно произвела свое действие. Тупре всегда нравилось учить, идти впереди и освещать дорогу другим. Порой ему хотелось расслабиться, он давал волю настроению и тогда радовался большим и шумным компаниям, гульбе и кутежам, ходил по ночным клубам и дискотекам, что, наверное, помогало не забывать давние бурные времена, юность и загулы с братьями Крэй. То есть в такие моменты ему нравилось быть на людях. Но сейчас мы находились не в ночном клубе, и публикой для него стал я. Именно публикой, поскольку дал ему возможность озарить мне путь в темном лесу – а мне самому это было выгодно и было в моих интересах, поскольку только таким образом я мог спасти Селию и Инес, или Марию и Селию, или Инес и Марию, переложив часть ответственности на Тупру. Спасти двух из трех, даже если он просто блефовал, предлагая убрать со сцены их всех.

— После этого он стал рабом Скоттоу.

А вдруг пожар? — пронеслось у него в голове. Он говорил об этом сыну миллион раз, но все без толку.

– Вполне возможно, не стану спорить, – ответил я. – А теперь объясни, чего я не замечаю и что должен был заметить.

— Вы хотите сказать, он покинул Ханну и перешел на сторону Скоттоу?

Если Джонатан там курит, а он не может этого отрицать, то опасность пожара еще больше.



— После того как Скоттоу поднял на него руку таким образом, Джеймси стал поклоняться Скоттоу, и Скоттоу совершенно завладел Джеймси. Вот как все произошло.

— Джонатан, — громко позвал он. — Отвечай, Джонатан. Я знаю, что ты там.

Он еще какое‐то время постоял рядом, почти за моей спиной, и даже опустил руку мне на плечо, словно давая понять, что беседовать нам с ним будет удобней, если я не двинусь с места. Мне не было видно выражение его лица, и мы с ним словно повторяли сцену, которая часто разыгрывалась в Оксфорде: мой тьютор мистер Саутворт расхаживал по комнате, читая мне лекцию, а я сидел и конспектировал ее, не глядя на него. Но с тех пор прошла целая вечность. Тьютором Тупры был профессор Уилер, и учился Берти чуть раньше меня.

— Но, безусловно, такие вещи не могут происходить внезапно.

От мертвой тишины за дверью его нервы натянулись. Теперь он по-настоящему разозлился. Он толкнул дверь, и она слегка подалась, но ее держала задвинутая щеколда.

— Мы опоздаем на обед. Не забудьте о музыкальном вечере.

— Идиот, — прошипел Эдвард.

– Мы здесь просмотрели материал, который ты посылал… который ты посылал Пат. – Он сказал footage – отснятые пленки со скрытой камеры в домах Селии и Марии. Кое-что я действительно отправлял Перес Нуикс, и она, видимо, показывала это Мачимбаррене, но я не знал, что Пат пересылала мои материалы и в Лондон тоже. – Если честно, ничего по‐настоящему важного там не было. Но мне хотелось бы понять, почему все‐таки не удалось установить ни микрофон, ни камеру в квартире Инес Марсан. В итоге мы не слышали ее голоса и не видели ее саму, а мнение о ней составляем лишь по твоим рассказам и описаниям. А этого мало. Если я правильно помню, там, по словам Джорджа, не нашлось надежного места для их установки, хотя в такое плохо верится. Якобы там их было бы легко обнаружить и отключить. Не знаю, не знаю, тебе ее квартира знакома. Боюсь, Джордж окружен совсем бестолковыми людьми. Неужели испанцы такие же халтурщики, как итальянцы? Или не такие? Или еще хуже? Но если он прав, их неудача должна чем‐то объясняться: эта женщина много лет ведет себя до крайности осторожно, в отличие от двух других, которым, вероятно, просто нечего скрывать, и они не боятся разоблачения, не боятся, что кто‐то откроет на них охоту. Уверяю тебя: Мэри Магдалена О’Ди не спала спокойно ни одной ночи в своей woeful bed, – он снова процитировал Шекспира, вспомнив на сей раз “Ричарда Третьего”, что можно перевести как в своей “печальной постели” или в “горькой постели”, – с тех пор как нашла прибежище в Руане и стала выдавать себя за другое лицо.

— Как странно. — Они начали спускаться вниз. — Кажется, все здесь имеют какую-то роковую тайну.

Удивительно, как этой маленькой щеколде удавалось выводить его из себя. Мелочь, отделившая жизнь сына от его собственной. Это она не впускала его. От обиды к горлу подступила тошнота. Сейчас у него нет на это времени. Только не сегодня утром. Наличие задвинутой щеколды глубоко его оскорбляло, и ему хотелось бросаться на дверь и колотить изо всей мочи, и к черту головную боль. Но он не поддался порыву.

Она быстро взглянула на Дэниса. У нее не было намерения намекать на него.

– Да, но про неудачу с микрофонами мы знали с самого начала, и чтобы убедиться в этом, незачем было посылать туда меня.

Надо держать себя в руках, сказал он себе. Отличная, в общем, дверь, если не считать этой дурацкой задвижки. Если он ее выломает, то дерево, чего доброго, треснет.

Он мрачно выслушал ее слова.

Эдвард снова постучал:

– Погоди, Том, – перебил меня Тупра и с явным неодобрением слегка надавил мне на плечо. Видеть выражение его лица было не всегда приятно, не видеть его – еще неприятней. Он продолжал: – Мы здесь много чем занимаемся, в том числе изучаем разных людей. Иногда напрямую, иногда по пленкам. Как ты правильно догадался, мы их расшифровываем, разгадываем, пытаемся раскусить. Так мы изучили тех твоих приятельниц, которых смогли увидеть.

— У всех нас есть какая-то вина.

— Ради бога, Джонатан. Только отзовись, чтобы я мог сказать твоей матери, что ты жив.

Он сделал паузу, а я воспользовался этим, чтобы спросить:

— Кроме меня, — после минутного раздумья сказала Мэриан, обращаясь, скорее, к себе. — Кроме меня, кроме меня.

Тишина.

– Здесь – это на Кокспер-стрит?



Эдвард с раздраженным восклицанием отпустил ручку. Хватит, надоело! Если дверь заперта, то Джонатан внутри. Он шагнул к лестнице.

– Место не имеет значения. У нас есть другое помещение, тебе знакомое, будут и другие, нам часто приходится их менять. Нашу группу воспринимают и как экспериментальную, и как традиционную, и нас размещают в зданиях без вывесок. Но в один прекрасный день оценят по заслугам, как это случилось с Сефтоном Делмером во времена Черчилля – оба оказались настоящими провидцами. Я не жалуюсь, эти здания без вывесок вполне нам подходят, и в итоге никто не знает, кто мы такие и чем занимаемся. Ты ведь давно усвоил: лучше всего, когда кто‐то словно вообще не существует… – Он опять помолчал, как будто размышлял над своим старым желанием – существовать, не существуя, и потерял нить разговора. Но он никогда ее не терял.



Глава 16

– Ну и что вы обнаружили, изучая эти пленки? – Я решил вернуть разговор в прежнее русло.

Пока он завтракал, раздалось полдюжины звонков, в том числе один от Иена Урхарта. Все радуются, говорил Иен. Как будто партия победила на всеобщих выборах. Но заметь, подумал Эдвард, что выиграть на севере место для тори — это почти то же самое.

Гостиная всякий раз, когда ее периодически воскрешали, ухитрялась выглядеть весьма нарядной, особенно сейчас — с зажженными лампами, огнем в камине и высокими окнами, открытыми на террасу, откуда поступал благоухающий воздух, пропитанный живительными запахами моря и тамариска. Неяркий свет, падавший на мебель, заставлял ее смутно поблескивать, а разнообразные вещицы, случайно собранные здесь, как будто напоминали о прекрасных днях пятидесятилетней давности. В комнате ощущался дух умирающего расцвета. Снаружи воцарилась звездная ночь.

– Что ни Марию, ни Селию безоговорочно сбрасывать со счетов нельзя. Люди бывают очень хитрыми, умеют ловко притворяться или даже начинают верить, будто действительно стали другими; у тебя самого на этот счет имеется богатый опыт, да и у меня он тоже в свое время был. Тем не менее ни та ни другая, по‐моему, не тянут на роль Молли О’Ди.

Музыкальный вечер, хотя и достаточно простой, оказался более изысканным, чем ожидала Мэриан. Две красивые рыжеволосые горничные из Райдерса сидели среди слуг у пианино, и одна из них, высокая девушка по имени Кэрри, открыла программу, сыграв без большого чувства, но очень правильно небольшое произведение Моцарта. Ей громко аплодировали, и Мэриан, хотя и поглощенная мрачными и печальными раздумьями, не могла не погрузиться в трогательно-нелепую и милую атмосферу любительского представления. Она улыбалась и аплодировала вместе с остальными, поймав взгляд Ханны. Было трудно поверить, что все на этом веселом маленьком семейном вечере совсем не такие, какими казались.

После взаимных поздравлений Иен осторожно поинтересовался, не хочет ли Эдвард дать сегодня парочку интервью. Иен был достаточно смышлен, чтобы догадаться, что у Эдварда похмелье после вчерашнего. Конечно хочет, кисло ответил Эдвард, но смотря кому и о чем.

– Почему ты назвал ее Молли? – Мне стало любопытно, что означало в его устах это уменьшительное. Кстати сказать, фамилию Оруэ он упорно игнорировал.

Следующим номером была игра двух темнокожих горничных Гэйза на каком-то струнном инструменте. Мэриан не видела такого прежде, он немного напоминал варган[10].

Джиму Коннелли из «Ньюс».

Тупра опять замолчал, видимо задумался, а я по‐прежнему чувствовал его неподвижную руку на своем плече. Потом, как мне показалось, он решился чуть приоткрыть карты, то есть сделать мне уступку:

Звук был слегка гнусавым, бессвязным, но не лишенным приятности. Всем это тоже понравилось. Затем другая пара темнокожих горничных пела песни — одну по-английски, а две на своем родном языке. Песни были красивые и печальные, а голоса высокие. После этого состоялось исполнение на пианоле. Мэриан не обратила внимания, что большое пианино имело приставку пианолы. Управляемая другой горничной, пианола играла, в некоторых местах немного неровно, «Лунную сонату» Бетховена.

Эдвард скорчил гримасу. Придется срочно выздоравливать, чтобы быть в форме для свидания с Коннелли.

– Джорджу она нужна из‐за ее оперативного участия в теракте восемьдесят седьмого года. А мне она нужна не только потому, что я хочу оказать услугу Джорджу, просто я уверен, что ее отправили на помощь баскам боевики из ИРА. Возможно, временно. Если Молли О’Ди после перерыва снова вернется в актив, а я боюсь, что она вернется, то наверняка речь пойдет не об Испании, а об Ольстере или Лондоне, а это уже напрямую касается меня. На самом деле она прежде всего ирландка, как сам ты больше испанец, чем англичанин, или больше англичанин, чем испанец, – тебе виднее. ЭТА получила в ее лице помощь от ИРА, но она сохраняет верность ИРА, а не баскским идиотам.

Мэриан не ожидала такого воздействия на свои чувства. Она думала, что будет смущена и тронута, но не была готова услышать серьезную музыку. Мэриан не отличалась музыкальностью и обычно избегала подобных мероприятий. Музыка расстраивала ее, так как, казалось, говорила ей только о печальных, трагических вещах. Эти скачущие звуки, эти погони, эти ускользающие, отчаянные повторения всегда казались ей одним долгим криком боли. В нынешней компании она не могла позволить себе такую роскошь, как слезы жалости к себе, являвшиеся для нее высшей данью искусству. Она оглянулась по сторонам: музыка собрала вокруг нее людей, которые так глубоко ее интересовали.

К полудню наконец появилась Фиона. Эдвард разбирал почту на кухонном столе.

– Действовать в Ольстере из Руана? Звучит не слишком правдоподобно.

— Ты неважно выглядишь. Голова болит? — заботливо поинтересовалась Фиона.

– Да? А сам ты, Том, как сейчас попал в Лондон? Есть самолеты, поезда и суда на воздушной подушке. И люди в мгновение ока покидают тот или иной город, никому ничего не объясняя и ни с кем не прощаясь. Ведь именно так поступил твой Джим Роуленд, правда? Нельзя недооценивать “спящих” боевиков. Они ждут, ждут и ждут, вся их жизнь сводится к ожиданию.

Он поднял глаза от бумаг:

– А мне показалось, что с “беспорядками” будет вот-вот покончено.

— Я выгляжу в сто раз лучше, чем она.

Джентри сидели полукругом посередине комнаты, протянувшись от камина до открытых окон. Полукруг был достаточно изогнут, чтобы каждый мог видеть всех остальных и во время аплодисментов вежливо обмениваться кивками и улыбками. Отношения между обитателями Гэйза на публике были удивительно официальными. Ханна сидела посередине. На ней было лиловое шелковое вечернее платье и ожерелье из голубых камней. При неярком свете она вы глядела очень молодо. Эффингэм сидел справа от нее со стороны камина, а рядом с ним — Джеймси в ярком свете огня. Джералд расположился слева от Ханны, а Вайолет немного позади него. Мэриан сидела ближе к огню. Дэнис, не считавшийся за джентри, скрестив ноги, устроился у стены. Алиса была приглашена, однако, сославшись на простуду, отсутствовала. Горничные рассеялись по комнате: некоторые расположились у пианино, а остальные — позади господ. Какие-то очень высокие мужчины, которых Мэриан не видела прежде, стояли у двери.

По-английски использовали эвфемизм The Troubles (и по‐ирландски тоже довольно похожее слово) для обозначения той войны, которая с перерывами велась почти тридцать лет, особенно в Северной Ирландии, но также в Англии и Ирландии и даже на континенте, войны, в которой погибло около трех с половиной тысяч человек (в том числе двести детей), что в три с лишним раза превышало число погибших от рук ЭТА. Но там, как я уже говорил, убивали две банды, и одна больше, чем другая, вот она‐то и беспокоила Тупру.

Мораг, которая сидела сгорбившись над тарелкой кукурузных хлопьев, ничем не напоминала себя вчерашнюю. Она даже не оценила его замечания.

Мэриан осторожно подняла глаза. Музыка, почти неслышная сейчас, погрузила ее в глубокие размышления, она пыталась глубже понять этих людей, за которых так внезапно почувствовала себя ответственной. Джеймси выглядел очаровательно, надев пижонский вечерний костюм, состоявший из узких черных брюк, темно-синего вельветового пиджака, белой шелковой рубашки и пурпурного галстука. Он зачесал свои вьющиеся волосы назад и выглядел старше, его удлиненное костистое лицо, утратившее выражение игривости и насмешки, стало серьезным и спокойным. Взгляд, опущенный в пол, неспешно поднимался, чтобы обратиться к Джералду. Он словно делал глубокую затяжку, затем снова отворачивался. Мэриан вспомнила слова Дэниса о том, что Джеймси переменился. Он был сломлен и подмят Джералдом Скоттоу. Подавив глубокий вздох, она перевела взгляд на Джералда. Его большое лицо выглядело по-южному загорелым, а вечерняя одежда смотрелась на нем внушительно и в то же время непринужденно. Карие глаза, слегка налитые кровью, сверкали в подернутом дымкой свете, а выражение лица было совершенно безмятежным, и все же он явно не слушал музыку. Немного повернув голову, он поймал взгляд Мэриан. Что-то пробежало внутри нее как выстрел, и она отвернулась. Джералд должен быть недостижимым, недосягаемым табу, в то же время он все еще был для нее центром, из которого исходили неистовые волны.

— У меня тут интервью в два часа, — с раздражением сообщил Эдвард. — Надеюсь, она к тому времени уберется отсюда.

– Да, так говорят, так считается. Кто знает. Я не верю в грядущие соглашения, и менее того – в обещания. В любом случае, даже если конец этому близок – или хотя бы возможен, – еще будут нанесены жестокие удары, будь уверен, без них дело никогда не обходится. Коль скоро уже проделан столь долгий путь, свернуть с него следует en beauté[54], и прощание должно выглядеть как предупреждение: “Мы уходим, но можем и вернуться”. Сам знаешь: змеи перед смертью долго лютуют, а если им все же удается выжить, будут вести себя по‐прежнему.

— Я ее организую, — пообещала Фиона. — Джонатан так и не появлялся?

Теперь она обратила свой взгляд на Эффингэма. Милый Эффингэм. Милый, милый Эффингэм. Имея сейчас возможность созерцать его, когда он сидит там — такой большой, успокаивающий, окруженный волнами музыки, Мэриан испытала глубокое облегчение от его присутствия здесь. Чем опаснее становились события, тем больше она нуждалась в Эффингэме, так как он был человеком такого же типа, как она. Он действительно понадобится ей, и для самых определенных целей, — он потребуется, чтобы вести машину, если она осуществит свой план. В этот момент Эффингэм посмотрел на нее и улыбнулся. Мэриан улыбнулась в ответ, согретая внезапным наплывом симпатии к нему, и поймала себя на мысли, что ей немного жаль, что спасение Ханны, вероятнее всего, будет означать безусловный уход из ее жизни Эффингэма.

— Нет.

В то же время насколько серьезно намеревалась она осуществить свой план освобождения? Может, это всего лишь мечта? Ханна умела вызывать мечты, они воплощались в фантазии других, и план спасения, который сначала казался плодом простейшего здравого смысла, теперь представлялся немного безумным. Твердость и основательность единственно возможного союзника Мэриан пошатнула прочность ее идеи. И не потому что она никогда не сможет убедить Эффингэма помочь ей, но образ его жизни, такой похожий на ее собственный, теперь привел ее к тому, что она потеряла уверенность. Само намерение было безумным: оно, должно быть, символизировало еще одно из этих зловещих тайных утешений, связанных с ее состоянием, которое было вызвано беззаботным и безразличным образом Ханны.

Он опять замолчал, словно и вправду углубился в размышления о других временах, возможно временах своей юности, или о том часе, когда он переступил черту, расставаясь с криминальным миром и друзьями-бандитами, чтобы впредь предупреждать несчастья, встав на сторону закона. Правда, закона весьма шаткого и часто сомнительного, который позволяет не только служить ему, но порой и пренебрегать им. Я ничего ему не ответил, и, пожалуй, именно мое молчание заставило его продолжить:

Эдвард продолжил свое занятие, а Фиона устало вздохнула.

Музыка внезапно закончилась. Раздались аплодисменты, и Мэриан, возбужденная и немного дрожащая от холода, идущего из открытого окна, повернула голову и увидела позади себя неподвижную фигуру Вайолет Эверкрич. Аплодирующая Вайолет держала руки перед собой в молитвенной позе. Она смотрела на Ханну. Мэриан быстро отвернулась. Странное чувство вины, которую она всегда испытывала перед Вайолет, было лишь тенью того, что она сейчас в замешательстве поняла. С какой надеждой на добро или зло, ведущее к беспорядку и хаосу, из любви или ненависти говорила с ней сегодня Вайолет. У нее тоже были свои фантазии, своя собственная версия несовершенной и разрушительной любви.

К пианино подошел Дэнис. Раздался выжидательный шепот, а к Мэриан вернулось смущение. Она даже покраснела за Дэниса и смотрела в пол, когда в полной тишине он коснулся клавиатуры. Затем он начал петь. Мэриан подняла голову. С удивлением и облегчением, испытывая потрясающее удовольствие, прогнавшее другие мысли из головы, она обнаружила, что Дэнис обладает очень красивым тенором.

— Пойду приму душ, — сказала она.

– Так что надо обнаружить нашу Молли и убрать со сцены, и не только чтобы услужить нетерпеливому Джорджу, но и ради защиты Королевства, то есть нашего Королевства. – Наконец он убрал руку с моего плеча и сел на диван, где прежде сидела его жена. Я опять увидел глаза Тупры – проницательный и решительный взгляд, ничего общего не имеющий с не совсем уверенным голосом, каким он говорил, стоя у меня за спиной. Он сменил тон: – Послушай, Невинсон – или Центурион, – ты боишься высказаться откровенно, что я готов понять, так как никому не хочется брать на себя ответственность за чужую судьбу. Но выхода нет, тебе придется это сделать. Или выход найдется, но он окажется куда более болезненным – и ты сам в этом огне сгоришь. Я ведь чувствую, что к какому‐то решению ты в любом случае склоняешься. Это заметно и по твоему рассказу, и по тому, как ты женщин описываешь. У тебя нет доказательств, но интуиция работает. Ты уже видишь Молли О’Ди. Хотя и не хочешь себе в этом признаться.

Он думал, она оставит его в покое, но не тут-то было.

В первых нотах чувствовалась некоторая напряженность, но затем глубокий звук уверенно и властно овладел комнатой. Нет ничего более прекрасного и самоутверждающего, чем хорошее пение. Звук, летящий через пространство, заполнил помещение, образуя единое целое с восхищенными слушателями, как будто превращаясь в огромный золотой диск, медленно пролетающий через пространство. Песня закончилась, и после почтительного молчания раздался взрыв восторженных аплодисментов. Мэриан громко воскликнула и обнаружила, что несколько человек смотрят на нее, явно наслаждаясь ее удивлением. Она наклонилась вперед, чтобы обменяться взглядами с Ханной, улыбнувшейся и кивнувшей ей головой. Песня была довольно простой местной балладой, пропетой на печальный монотонный мотив. Затем последовали две елизаветинские песни, довольно медлительные и тяжеловесные, перегруженные каденциями. В их исполнении присутствовало неуловимое ощущение драмы, и создавалось впечатление, будто слушатели, сидевшие на своих стульях, были готовы принять участие в каком-то удивительном преображении. Сам же Дэнис казался теперь почти невидимым, как будто весь растворился в звуке. Он начал новую песню. Мэриан ее немного знала, где-то давно слышала.



— Пожалуйста, пойди и подними Джонатана и отправь его в ванную. Пусть наденет что-нибудь человеческое. Ты же не хочешь, чтобы пресса подумала, что сын у тебя дебил?

Теперь встал я. Мне надоело сидеть, я по‐прежнему чувствовал легкую тяжесть в плече – или мне так только казалось, – а еще меня бесило то, как мягко и неторопливо Тупра затягивает меня в ловушку, вернее уже затянул. Но я мог отказаться. Нет, не мог. Если Рересби не блефовал… Если он не блефовал, то был вполне способен послать Блейкстона или кого‐то помоложе с приказом убить всех трех, да, он был вполне на это способен, так что рисковать я не мог, как и ждать сложа руки, пока он раскроет карты, потому что раскрыть карты значило для него убить сначала первую – Марию, Селию или Инес, а следом и двух других.

Эдвард проводил жену взглядом. Если наш сын дебил, думал он, то в этом наверняка вина Фионы. Он где-то читал, что мальчик наследует мозги (либо их отсутствие) от матери.

Он подошел к телефону и попросил принести нам кофе.



Окрашено море улыбкой зари.
Проснись, моя птица, пропой мне, пропой мне,
Над деревом красного цвета вспари!
Что, если мой дрозд птицеловом был пойман?
Море все ярче в объятьях зари.
Проснись, моя птица, пропой мне, пропой мне,
Над деревом красного цвета вспари.
Что, если мой дрозд птицеловом был пойман?
Пусть птичьи стаи белеют вдали,
А я прорыдаю в саду под тем стройным
Деревом красного цвета зари[11].





Он снова поднялся по лестнице, полный решимости на этот раз войти в комнату, даже если придется сорвать дверь с петель.

– Ну так которую из трех я должен назвать, по твоему мнению? Говори прямо.

Музыка играла еле-еле, но теперь, когда шум в голове прекратился, Эдвард определенно ее слышал. Наверное, Джонатан сидит там, нацепив наушники, и потому глух к его призывам.

Когда последние звуки замерли в безмолвной тишине, предшествующей всплеску аплодисментов, раздался крик боли. Ханна сидела, уткнувшись головой в колени. Минуту казалось, будто ей нанесли удар. Затем она издала стон, подняла голову, прикрыла лицо, и послышались громкие всхлипывания и затрудненное дыхание истерически рыдающей женщины. Нерешительно зазвучавшие аплодисменты запнулись и сменились молчанием, перешедшим в приглушенный гул голосов.

– Что ж, если ты так желаешь… Но учти: все сведения получены мною от тебя самого, а я лишь помогаю тебе взглянуть на ситуацию трезво, и не более того. Кто та единственная, у кого нет семьи, но где‐то есть дочка, которую она, возможно, просто выдумала? Очень жалостливая история, правда? Кто может в любой миг закрыть или продать свой ресторан и исчезнуть – легко и к тому же с живыми деньгами? Кто так и не установил прочных связей в Руане? О ком там некому будет вспоминать? Кто привел к себе домой приятеля, чтобы вы посмотрели друг на друга? Кто меньше других теряет, вернее, не теряет вообще ничего, покинув город? Кто может без затруднений и хоть завтра обосноваться в Белфасте, Дерри, Лондоне, Армá или Дублине?

Мэриан встала. Все вокруг нее поднимались и торопились к Ханне или отходили от нее с чувством испуганного почтения. В центре продолжали раздаваться ужасные рыдания. Когда Мэриан двинулась, она мельком увидела через толпу Дэниса, который стоял у пианино и смотрел на свою руку на клавиатуре. Она попыталась пробраться к Ханне, но ее оттолкнули. Высокая фигура Вайолет Эверкрич выделялась над маленькой группкой в центре, где расстроенный Эффингэм и Джералд с сочувствующим раздражением похлопывали и увещевали Ханну с двух сторон. Вайолет сказала:

— Джонатан! Я к тебе, Джонатан!

Эдвард пригнулся и резко двинул плечом в дверь. Щеколда, отскочив, шлепнулась на пол, а дверь распахнулась. В комнате было смрадно от сигаретного дыма. Урезав вдвое выдаваемую Джонатану на карманные расходы сумму, он-то надеялся положить конец этой привычке.

– Но все это только предположения, Тупра.

— Вставай.

Эдвард быстро подошел к окну, поднял шторы. В комнату хлынуло солнце. Но голове от этого не стало легче. Он дернул шпингалет, с громким «ну вот!» распахнул окно и обернулся к кровати, готовый броситься в схватку. Все было так, как он и думал. Придурок уснул с наушниками в ушах, поставив свой компакт-диск в режим бесконечного проигрывания.

Ханна встала, все еще закрывая лицо, и позволила Вайолет отвести себя, спотыкающуюся, к двери. Поднялся шум: люди подталкивали друг друга, освобождая дорогу. Казалось, склоненная плачущая фигурка вызывала и страх, и жалость одновременно. Все отпрянули от нее, дверь за двумя женщинами закрылась. Все дальше и дальше удалялся стон, почти нечеловеческий плач страдающей души.

Эдвард шагнул к спящему, сорвал с его головы наушники и отбросил одеяло. Джонатан не пошевелился.

– Да нет. Не только. Поэтому я даю тебе еще две недели, в крайнем случае три, если за две первых ты сумеешь добиться реальных результатов. Я ведь не намерен идти на поводу у Джорджа с его излишней спешкой, если все можно сделать по уму. Оказать ему услугу – пожалуйста, идти у него на поводу – нет. А спорить тут не о чем, просто не о чем. Не упускай из виду и двух других, особенно Марию, раз уж теперь ты бываешь у них. Очень странная семья, этот брак трудно понять, и твое предположение имеет смысл. Фолькуино в курсе дела и поэтому держит ее за горло: при первой же серьезной попытке уйти от него, при первом же протесте или бунте – звонок в полицию, и точка. И не вычеркивай из списка Селию, какой бы веселой и беспечной она ни казалась, живя с этим мошенником Люитвином. Мы, разумеется, проверим все инициалы из ежедневников Инес, хотя вряд ли это что‐то нам даст. Инициалы у разных людей часто совпадают, хотя мои – реже. Скажем, BT: Берни Топин, Бут Таркингтон и этот французский режиссер Бертран Тавернье. Или твои MC: Майкл Кейн, Монтгомери Клифт, Майкл Крайтон, Маркус Кларк, Мэрайя Кэри, ваш Сервантес (Miguel de Cervantes), да сколько угодно. – Я никогда не слышал ни про Топина, ни про Кларка, а Таркингтона почему‐то связывал с Орсоном Уэллсом. Тупру можно было считать ходячей биографической энциклопедией. Но теперь я для него окончательно и бесповоротно стану Centurion’ом. – К тому же эти инициалы могут соответствовать вымышленным именам, и, скорее всего, так оно и есть. Мы сличим наброски мисс Понтипи с теми, что собраны в наших архивах, может, и найдем кого‐то, похожего на твоего толстяка Де ла Рику. Я не очень на это надеюсь, ведь раньше он мог быть тощим, или носить бороду, или вставил новые зубы, или подправил нос. Но все равно: работу, которую можно выполнить, надо выполнить.

Мэриан обнаружила, что по ее щекам катятся слезы. Она оглянулась в поисках Эффингэма и увидела, что он стоит рядом с ней. Он тотчас взял ее за руку и подвел к открытому окну. В их совместном уходе была безрассудная детская непосредственность. Последний взгляд, брошенный Мэриан на комнату, выхватил фигуру Дэниса, сидевшего теперь с закрытыми глазами у пианино, и настороженный взгляд Джеймси, заинтересованно наблюдавшего за ее бегством с Эффингэмом. Джералд давал указания двум горничным. У него все еще был раздраженный вид. Шум за их спиной утих. Музыкальный вечер подошел к концу.

Мальчик уснул, не раздевшись. Он лежал на боку, подтянув согнутые колени к груди и сунув руки между ними. Когда Эдвард увидел эту позу зародыша, гневные слова застряли у него в горле. Джонатану было пятнадцать лет, но сейчас он казался пятилетним.

Луны не было, но звезды давали немного света. Эффингэм держал ее за руку, пока они почти бежали через террасу, по подъездной аллее и по мягкой траве среди кустов фуксии.

Да, Рересби всерьез принялся за дело, хотя и находился далеко от Руана, он втянулся в эту историю и, несомненно, хотел мне помочь, то есть уже помогал – подстегивал меня и понукал. Если какая‐нибудь операция проваливалась, он с этим смирялся – с досадой, но без лишнего драматизма, как с издержками профессии. Но терпеть не мог, когда дело не было доведено до конца – по нерадивости или малодушию. Наверное, он решил, что теперь я грешил и тем, и тем.

Эдвард осторожно коснулся его плеча, потом встряхнул. От страха у него свело все внутренности. Одна рука сына вдруг выскользнула и упала на кровать. Теперь голова Джонатана была повернута к нему. Эдвард тупо уставился в искаженное гримасой лицо. Бескровные губы растянулись, открывая оскал зубов, синие веки были закрыты. Кожа под дрожащими пальцами Эдварда оказалась холодной и липкой, как слизняк.

Наконец они остановились во тьме и повернулись лицом друг к другу.

– Это займет у нас несколько дней. Возвращайся в Руан, а я сообщу тебе результаты. Сам или через Пат. Возвращайся завтра же, Том, даже сегодня, если получится. Не теряй времени даром, время нас здорово поджимает. Но сначала выпей кофе, раз уж нам его принесли. Он хороший, итальянский.

Он повернул сына на спину и сильно встряхнул, охваченный паникой:

— О, Эффингэм… — Холодный морской бриз овевал се щеки, по которым все еще текли слезы.

Кофе и вправду принесли исключительно быстро. Тупра налил его в свою маленькую чашечку, не дожидаясь, пока налью себе я. У него не получалось быть гостеприимным хозяином. Или не получалось в тот день, поскольку я оставался тем же, кем был раньше, – его подчиненным. Но я все‐таки ему возразил, хоть и весьма некстати:

— Мэриан, — сказал Эффингэм, и в голосе его прозвучал холодок, это еще больше обострило в ней ощущение жестокости всего происходящего. — Вы были совершенно правы.

— Джонатан! Проснись, Джонатан!

— Права?

Голова Джонатана снова упала на грудь, а Эдвард, спотыкаясь, ринулся к двери, с рвущимся из горла криком: «Скорую»!»

– Как я тебе говорил, мне хотелось бы задержаться ненадолго в Мадриде, раз не вышло по дороге сюда, поскольку ты все‐таки пошел на поводу у Джорджа и слишком меня торопил. Я уже несколько месяцев не виделся с Бертой и детьми. К тому же мы с Марией Вианой договорились, что занятия снова начнутся только в понедельник.

— Ваша реакция была правильной, именно той, какая нужна. Все остальные из нас были зачарованы. Мы должны вызволить ее отсюда.

Из спальни прибежала Фиона. Позади стояла Мораг, зажимая рот ладонью. Но это не помогло заглушить ее жуткий пронзительный визг.

Мэриан подумала: «И я тоже была готова подпасть под чары». Она сказала:

Тупра побарабанил пальцами по столику, и я подумал, что ему не терпится закончить нашу встречу, поскольку он уже сказал мне все, что хотел, а беседовали мы несколько часов. Он глотнул кофе, обжег свои пухлые губы, чертыхнулся. Невпопад выпил вина, чтобы смягчить ожог.

— Да. Мы считали ее разумной, когда она почти сходила с ума, и безмятежной, когда она мучилась.

– Распоряжайся данным тебе временем по своему усмотрению, Невинсон. Хоть на Мадагаскар можешь смотаться на целую неделю, дело твое. Но в любом случае тебе известно, что будет, когда срок истечет. – И он поднял вверх указательный палец, сжал руку в кулак, а потом выбросил сразу мизинец, безымянный и средний пальцы, глядя на меня с непостижимой смесью любви и суровости. И я прекрасно его понял: “Или одна, или все три”. – И больше, ради бога, не морочь мне голову.



— Не знаю, — ответил Эффингэм. — Она достигла своего рода спокойствия, какой-то середины для себя, и это не только иллюзия. Но внезапно мне показалось, что созданное сооружение в целом слишком опасно, там есть ужасные трещины. Она может потерять самообладание.



Когда четыре часа спустя Эдвард открыл входную дверь, навстречу ему из кухни торопилась Эми, с мертвенно-бледным лицом. Странно, подумал Эдвард, что он никогда раньше всерьез не задумывался об Эми, о ее месте в их жизни.

— Что произойдет тогда?

— Не знаю. Я просто внезапно ужаснулся. Мы все ее по-своему разрушаем, все мы. Это нужно прекратить. Я согласен сделать то, что вы предложили, увезти ее на днях на машине, и, надеюсь, Бог поможет, чтобы она не захотела вернуться назад.

Когда она спросила, как себя чувствует Джонатан, он пожалел, что не позвонил ей. Ведь все это время она здесь волновалась.

Мои сомнения, колебания и терзания он воспринимал как попытку заморочить ему голову, думал я в самолете, возвращаясь в Мадрид. Я уже не помнил точно, какие слова он употребил: sorrows (“муки”), misgivings (“опасения”), woes (“печали”) или grievances (“сетования”), да и какая разница, смысл был понятен. Но потом он добавил еще кое‐что, чтобы дожать меня:

— Хорошо, — сказала Мэриан. Ее зубы внезапно застучали от холода и волнения. — Обсудим детали сейчас?

— Он все еще очень слаб, — ответил он. — Ему сделали промывание желудка, а сейчас проверяют на наличие повреждений печени. Это парацетамол, видите ли, — объяснял он голосом молодого врача, который с ним разговаривал.

— Нет. Вы должны сейчас вернуться к ней. Не нужно оставлять ее сегодня со Скоттоу и Вайолет. Приходите в Райдерс завтра днем. Конечно, я не скажу ни Максу, ни Алисе.

— Боже мой, боже мой! Бедняжка!

— Я тоже никому не скажу. Спокойной ночи, Эффингэм.

– В любом случае начинай обдумывать подходящий способ, самый удобный и не слишком подозрительный, но главное – надежный. Чтобы в нужный момент не суетиться и не действовать впопыхах. Спасибо, что приехал. Будем на связи. – И тут же распахнул дверь кабинета, приглашая меня на выход.

Эми была вне себя от горя. Для него Эми всегда была уборщицей, которая могла покормить детей ужином, когда они с Фионой поздно возвращались, и вообще присмотреть за ними в случае чего.

Они стояли, вглядываясь в скрытые тьмой лица, затем прижались друг к другу, как испуганные дети, и, не целуясь, крепко обнялись. Мэриан подумала: «Скоро мы оставим всех их позади, скоро мы умчимся вместе: Ханна, Эффингэм и я».

Это я тоже сразу понял, так как много лет учился понимать его, даже не дожидаясь, пока он выскажет свои мысли вслух. Под “способом” он имел в виду выполнение задания – убийство одной из женщин. Никогда не думал, что получу такой приказ, я ведь был воспитан в старых правилах… Да и получил его, когда считал, что уже навсегда избавился от любых приказов Тупры, окончательно вернувшись в Мадрид.

Она плакала, комкая в руках насквозь промокшую бумажную салфетку.



— Ну что вы, что вы, — глупо пробормотал он.

Как я мог поддаться искушению и позволил завлечь себя в эти сети? Но хуже всего было то, что за время полета, показавшегося мне бесконечным, я признал: Тупра был прав. Я попал в мерзкую, невыносимую ситуацию, но и на самом деле будет лучше, если от моих рук погибнет одна женщина, а не все три от рук уже постаревшего Блейкстона, беспощадного пижона Молинью или от чьих‐то еще, от рук головорезов вроде братьев Крэй, хотя и в наших рядах имелись подходящие кадры, либо их легко нанимали где угодно и необязательно англичан. А способ следовало действительно обдумать заранее, и тут он тоже был прав.

Глава 17

Эми была с ними с тех пор, как родился Джонатан. Фиона время от времени приглашала какую-нибудь няньку, когда отправлялась играть в бридж, в теннисный клуб, в спортзал, но от этого не было проку. Дети все равно торчали на кухне, у Эми. Эми заботилась о них, всегда была им рада. Она, осенило Эдварда, была им матерью.

Наступил день. Они много раз обсуждали все детали, и, казалось, уже не осталось ничего, что могло бы подвести. Тревогу вызывала только погода, но она, как показалось Мэриан, вставшей рано после бессонной ночи, вероятно, будет безупречной.

— Давайте, Эми, — он неловко положил руку ей на плечо, — приготовьте нам по чашечке чаю.

Я еще не свыкся с этой мыслью – мысль пока оставалась достаточно отвлеченной, так как еще не выбрал Марию, не выбрал Селию, не выбрал Инес. Я их уже достаточно хорошо знал (или недостаточно хорошо), но в самолете думал просто об “одной женщине”. И никак не мог поверить в реальность происходящего, не чувствовал себя способным ни совершить это, ни жить потом с таким грузом на душе до самого конца, до моего конца. Однако у женщины еще не было конкретного имени, и поэтому, пока самолет летел над Ла-Маншем, я начал обдумывать “способ”.

Она встала, обрадовавшись возможности заняться делом.

Одеваясь и дрожа от волнения, она едва могла поверить, что ей сегодня, возможно, удастся разрушить чары, которые околдовали и победили столь многих. Этот путь, что бы он ни принес и чем бы ни обернулся в конце — победой или несчастьем, — безусловно, станет последним днем тюрьмы и концом легенды. То, что придет потом, будет совершенно другим, будет реальной жизнью. Иногда ей приходило в голову, что она находится на краю пропасти, но это ни в коей мере не влияло на ее решение. В эти минуты казалось возможным, что внезапное насилие может привести не к исчезновению грез и обретению вновь нормального доброго мира, а к каким-то еще более варварским и абсурдным последствиям. Это могло привести и к ужасному потрясению для Ханны, к разрушению любимого образа. Однажды ночью Мэриан содрогнулась при мысли, что, увезя Ханну из Гэйза, она станет причиной ее смерти. Однако при свете дня, снова вспомнив плач и стоны, услышанные ею на музыкальном вечере, она сказала себе, что оставить Ханну здесь, не увезти с собой — значит погубить ее. Сама же Ханна почти сразу оправилась от нервного расстройства, и Мэриан, вернувшись после короткого разговора с Эффингэмом, нашла хозяйку в своей комнате, где та пила виски с Вайолет Эверкрич и пристыженно посмеивалась над тем, как проявила себя на вечере. Однако Ханна была изнурена таким избытком чувств и следующие несколько дней обращалась с Мэриан очень трогательно и говорила более извиняющимся тоном, чем обычно. Два последующих дня Вайолет усердно навещала Ханну с видом врача, а затем опять ретировалась в свое одиночество. Мэриан она игнорировала.

Да, когда‐то давно я убил двух мужчин и жил с этим без особых проблем – или с неизбежными проблемами, с мыслями, которые накатывают, когда ложишься спать и просыпаешься утром. Ты убеждаешь себя, что некоторые преступления менее преступны – в зависимости от того, кто и против кого их совершает, а еще – ради чего совершает. Но совершать их тяжело, поскольку приходится наблюдать – ведь ты разом и палач, и свидетель, – как из тела умирающего жизнь уходит через отверстие, которого еще недавно не было, как вытекает кровь, ты видишь его смертную тоску и бессилие, или угасание, или уход, или увядание воли, или мгновенное изумление от сознания, что рана смертельна, что настал последний час. Ты ловишь в его глазах искру сомнения или отчаянного протеста, ты вроде бы угадываешь, о чем думает умирающий, ничего не говоря вслух, как это делают живые, и что‐то лишь сбивчиво мелькает у него в голове, что‐то похожее на детский лепет: “Нет, этого не может быть, не может быть, неужели я не буду больше ни видеть, ни слышать, не произнесу ни одного слова, неужели моя голова, которая пока еще работает, погаснет, как перегоревшая лампочка, моя голова, которая еще полна мыслей и терзает меня…”

— Да, да, конечно, мистер Стюарт. Я думаю, вы проголодались. Я держу для вас отличный кусок говядины.

Эффингэм проявлял теперь необыкновенную твердость. Решившись, он неистово жаждал действия, как будто опасался неумолимого хода часов, которые могут внезапно с лязгом опустить непреодолимую преграду. Конечно, они оба вполне откровенно боялись, что их раскроют. Их взгляды, встречи рано или поздно вызовут подозрение. Но, не говоря ни слова об этом, Эффингэм заражал ее своей решимостью. С легкой грустью она думала, что в нем, видимо, возникло желание добиться в конце концов обладания той, кого он так долго боготворил. Какой будет ее дальнейшая роль, Мэриан не думала. Ее мысли заканчивались разрушением барьеров.