Но в гостиничном номере также лежала кипа бумаг, добытых Дворниковым, и Бондареву почему-то очень не хотелось оказаться в одном номере с этими бумагами. У него было предчувствие, что именно бумаги займут его время в остаток вечера и часть ночи — и до милых девушек, массирующих спину, дело так и не дойдет.
Потому Бондарев избрал хитрую тактику обходного маневра и поехал сначала в «Юбилейную» к Белову. Так сказать, инспекционная поездка.
Белов с порога стал что-то докладывать, но Бондарев отмахнулся, рухнул в кресло и стал звонить в гостиничный ресторан, чтобы ему немедленно компенсировали мерзкую погоду за окном, погубленные в архиве часы, одеревеневшие ягодицы (которые ощущались Бондаревым как прибитый пониже спины кусок фанеры) и прочие невзгоды...
В ресторане пообещали сделать все, что в их силах, и Бондарев закрыл глаза в предвкушении. И еще он чувствовал себя в безопасности, потому что в этом номере под кроватью его не подстерегала кипа бумаг из отдела образования.
— Я отработал трех Великановых, — осторожно начал со второй попытки Алексей.
— М-м-м-м, — ответил Бондарев. Одно он знал точно — по окончании этого дела у него останется стойкая аллергия на фамилию Великанова. Он закрыл глаза.
— Тех троих Великановых, которые умерли и о смерти которых есть информация в ЗАГСе.
— Мг-мм.
— Информация, которую вы нашли.
— Уг-мм.
— Я сразу скажу, что все три случая мимо.
Бондарев поморщился. Он не надеялся, что парень нароет долгожданный след или что тот несчастный случай окажется закамуфлированным убийством... Но все же было обидно.
— Все три? — спросил он, не открывая глаз.
— Ага.
— И тот несчастный случай в январе девяносто второго года?
— Ага.
— Про который ты думал, что это наш случай и есть?
— Да.
— Черт.
— Мне очень жаль.
— А мне-то как жаль... Я просто в трауре, — процедил сквозь зубы Бондарев и включил телевизор.
Траур был снят после мяса с грибами и двух чашек кофе. Бондарев не без удовольствия вытянул ноги и с чувством собственного превосходства бросил взгляд на экран, где суетливо бегали футболисты — эти ребята, похоже, еще меньше понимали, что делают, и были гораздо дальше от достижения цели, чем сам Бондарев.
— Ну что, — сказал он, чуть повеселев от созерцания игры. — Продолжим наши забавы... Итак, было их одиннадцать. Трое живы — и все трое ни при чем. Трое мертвы — и все трое ни при чем. Еще одну я сегодня нашел в архиве, убита мужем пару лет назад. Надо бы найти ее родственников, поспрашивать...
— Понял.
— То есть шестерых мы вычеркиваем совсем, одна под вопросом. Остается четыре, которые непонятно где...
— Три непонятно где.
— То есть?
— Одна — это которая в Польше была.
— Точно. Теперь я про нее забыл. Так что там с ней?
— Она сегодня вечером должна приехать. Утром я собираюсь ее навестить.
— Утром... Это хорошо, — сказал Бондарев. — То есть у нас две под вопросом и три непонятно где. Ладно.
Он вдруг понял, что завтра утром, пока Белов будет вести милые беседы с вернувшейся из Польши Великановой, он будет все так же корпеть в архиве — и, скорее всего, без особого смысла.
— Знаешь что, — сказал Бондарев. — Завтра пойдем вместе к этой твоей девушке, которая из Польши. Для верности. Я посмотрю, как ты работаешь... И все такое.
— Ладно, — сказал Белов.
— Ладно, — сказал Бондарев и нехотя потянулся за ботинками.
Когда он на такси приехал в свою «Зарю», было уже одиннадцать вечера. Светильники в огромном холле не могли компенсировать отсутствие дневного света, поэтому здесь царил полумрак. Шаги Бондарева по мраморному полу отдавались гулким эхом, огни за стойкой администратора казались страшно далекими, и все это напоминало какую-то огромную пустую гробницу. Не хватало привидений или, на худой конец, мумии в дальнем углу.
По мере приближения к ярким лампам на администраторской стойке ощущение гигантского склепа исчезало, до слуха Бондарева стали доноситься голоса, писк телефонных звонков и даже далекая музыка со стороны ресторана. Привидения так и не появились.
Бондарев вошел в кабину лифта и уже протянул руку, чтобы нажать на кнопку, как вдруг услышал:
— Подождите, пожалуйста.
В лифт въехала тележка с чистым бельем, а вслед за ней в кабину протиснулся ссутулившийся мужчина в мятом белом халате. Он поднял на Бондарева усталые прищуренные глаза и заискивающе сказал:
— Большое спасибо.
— Не за что, — сказал Бондарев.
— Вам какой этаж?
— Третий, — сказал Бондарев.
— Чудесно. — Мужчина в мятом халате нажат кнопку \"3\" для Бондарева и кнопку \"6\" для себя. Потом вытянул руки по швам и улыбнулся. Улыбка выглядела чужеродным элементом на его утомленном, словно выжатом лице, кожу на которое, видимо, выделяли по строгому лимиту — она туго обтягивала череп, не позволяя никаких вольностей вроде отвислых щек или второго подбородка. Еще Бондарев обратил внимание на большие сильные руки, которые сжимали рукоять тележки с бельем.
— Разве для этого нет специального лифта? — спросил Бондарев, когда лифт пошел вверх.
— Есть, конечно, есть, — радостно отрапортовал мужчина. — Просто он сегодня сломался... Извините.
Бондарев никак не прореагировал. Мужчина между тем не сводил с Бондарева глаз и покусывал при этом губы, будто желая сказать что-то еще.
«Если он сейчас предложит мне жвачку, — подумал Бондарев. — То я его ударю. Из самозащиты. В конце концов, у меня был тяжелый день».
Но мужчина в мятом халате ничего не сказал. Будто прочитал мысли Бондарева. Или потому что не успел сформулировать свои мысли до того, как лифт пришел на третий этаж.
— Всего хорошего, — сказал мужчина с отработанным радушием, от которого у Бондарева мурашки по коже побежали. — Надеюсь, соседи сверху не будут вам мешать и сегодня вам удастся выспаться.
Бондарев не обернулся и продолжат идти по коридору, пока не услышал звук уходящей наверх кабины. Тогда он остановился, развернулся и пошел в сторону лестницы.
Потому что он жил на четвертом этаже.
В то же время Бондарев не был уверен, что подобными простыми уловками он сможет избавиться от внимания помятого человека с бельевой тележкой. Чем бы это внимание ни было вызвано.
На всякий случай Бондарев, заперев дверь, отцепил с дорожной сумки кожаный ремень и привязал его одним концом к ручке входной двери (открывавшейся в коридор), а другим концом к ручке ванной комнаты (открывавшейся внутрь).
Потом он еще немного подумал и прислонил к входной двери стул.
И только потом он лег спать.
Но уже через три с небольшим часа он проснулся. Причиной был осторожный металлический звук, доносившийся со стороны входной двери.
Как будто бы кто-то пытался открыть дверь.
3
Бондарев автоматическим движением вытащил из-под подушки пистолет, другую руку опустил на пол, под кровать, нашарил там глушитель, поднял и аккуратно навинтил на ствол.
Потом прислушался. У двери все было тихо. Бондарев положил пистолет на грудь и закрыл глаза.
Через десять минут что-то повернулось в замке, и Бондарев открыл глаза.
Поднял пистолет и вытянул руку в направлении двери. Звук снова прекратился.
Бондарев спустил ноги на пол, встал и на цыпочках пошел в сторону двери.
Он рукой нашарил выключатель на стене и зажег свет в ванной. Сквозь щель под дверью пробился свет, и Бондарев увидел: стул стоит на своем месте. Дверь закрыта.
Он также увидел, что ремень болтается на дверной ручке в ванную комнату. Потому что он перерезан у самого узла на своем противоположном конце.
Бондарев вытянул руку с пистолетом и пнул входную дверь — та немедленно открылась, потому что была не заперта. Стул с шумом вывалился в коридор.
Туда же выпрыгнул Бондарев, в майке, трусах и с пистолетом. Коридор был пуст.
Бондарев захлопнул за собой дверь и метнулся вправо, к лифту — тишина, кабины не двигаются. Он пробежался дальше и приоткрыл дверь на лестницу — тишина, никаких шагов.
Тогда он вернулся назад и остановился напротив небольшой двери в стене, за которой находилась ниша для хозяйственного инвентаря — пылесос, швабры, ведра и прочая ерунда.
Бондарев оценивающе посмотрел на эту дверь, потом пожал плечами, развернулся и пошел в сторону своего номера.
Но на полпути развернулся и выстрелил в дверь, целясь на полметра ниже верхней грани. Пуля пробила дверь с большим шумом, чем произвел сам выстрел.
Бондарев выждал несколько секунд, потом подошел к двери и дернул за ручку. Дверь не поддалась. Бондарев дернул еще несколько раз, но замок крепко держал дверь.
Бондарев прикинул, сколько выстрелов понадобится для уничтожения замка, представил утренние последствия и решил, что овчинка выделки не стоит. Небольшая дырка в двери — это одно. Выломанная дверь — совсем другое.
Вне зависимости от того, что там лежит за дверью. Или кто.
Бондарев вернулся в номер, зажег свет, тщательно обыскал все углы и только потом лег спать.
На этот раз никакие звуки не разбудили его. Или же это были такие звуки, которых слух Бондарева не уловил.
Глава 16
Ад
1
Потом у Мезенцева было время все это обдумать в спокойной обстановке — правильно он поступил или неправильно. И сколько бы он ни думал, он так и не находил нужного ответа. Восстанавливая в памяти события того странного и страшного дня в Дагомысе, Мезенцев терялся. Он не понимал своей роли, не понимал роли Генерала и не понимал роли Инги. Словно бы почва ушла у него из-под ног и не вернулась. И неизвестно теперь, что считать верхом, а что низом.
Однако в тот день, где-то между двенадцатью десятью или двенадцатью пятнадцатью, был у Мезенцева миг кристальной ясности в мыслях.
Или же это был момент окончательного помутнения усталого рассудка.
Перед ним стоял Генерал, которого он должен был убить согласно заданию путевки.
Позади него стояла Инга.
Когда Люсинэ сказала, что приехала его жена, серьезная блондинка, Мезенцев усмехнулся. Его настоящая бывшая жена тоже было серьезной блондинкой. Более того, в профиль она немного напоминала Ингу. Но Мезенцев бы разбил морду любому, кто предположил, что он подбирал себе жену по сходству с прибалтийской снайпершей. Тем не менее, увидев Ингу в белом брючном костюме на берегу моря, Мезенцев стал терять опору под ногами. Он называл ее сукой и не отводил от нее глаз. Он знал, что она — враг, и он же десятки раз прокручивал в памяти свои встречи с ней. Что с разбитым лицом, на коленях, в грязи, что в белом брючном костюме, идеально-манекенная в своей строгой красоте — что-то нехорошее она делала с Мезенцевым. Она вползала в мысли как змея, каждый раз лишая его взгляд на веши четкости и простоты.
Но в тот кристально чистый миг все вдруг показалось ему простым и понятным. Инга приехала сюда, чтобы убить Генерала. Свести наконец с ним счеты за те давние часы унижений и боли в Приднестровье. Быть может, она выполняла еще и чей-то проплаченный заказ.
Столкнувшись на пляже с Мезенцевым, она не узнала его, но велела своим людям все про него выяснить. Найдя тайник с конвертом, она увидела номер и поняла, что Мезенцев по случайному совпадению должен убрать того же самого человека, Генерала. Она сообразила, что убивать Мезенцева нет никакого смысла, он может оказаться ей даже полезным.
Инга пришла в кафе, где сидел Мезенцев, чтобы договориться о совместной работе, но Мезенцев неправильно ее понял и покалечил двоих ее людей, а потом сбежал.
Тогда Инга пришла в дом к Люсинэ и оставила Мезенцеву знак — я все знаю о твоей работе и жду тебя в гостинице. Мезенцев вновь ничего не понял и пошел делать свое дело. Людям Генерала каким-то образом стало известно, что на их шефа готовится покушение, и они перевели его в другой номер. Но Мезенцев нашел его и там. Фактически, он расчистил путь для Инги. Она вошла в номер Генерала по трупам, и ей оставалось лишь нажать на курок.
Если бы Мезенцев не убил Генерала, его убила бы Инга.
Если бы Мезенцев убил Генерала, то Инга... Они могли бы наконец познакомиться поближе.
Мезенцев вдруг оказался вынужден выбирать между Генералом и Ингой. Между человеком, которого он многие годы безгранично уважал, и женщиной, влечение к которой было сродни странной болезни.
Про путевку Мезенцев в эти мгновения вообще не вспоминал. Голова шла кругом, и как только там блеснуло что-то похожее на истину, он уцепился за нее.
И сделал свой выбор. Он навсегда запомнил, как белый костюм Инги вдруг брызнул темно-красным.
А потом Генерал вдруг сбил его с ног.
2
Как только Мезенцев выстрелил, а Инга привалилась к стене и, мертвенно бледнея, стала сползать вниз, Генерал неуклюже, но решительно бросился вперед, ударил Мезенцева всем телом и повалил его на пол.
Мезенцев выронил один из пистолетов, инстинктивно нажал на спуск второго и этим выстрелом разнес светильник в ванной. Генерал отшатнулся, потерял равновесие и начал падать. Растерянный Мезенцев протянул ему руку, чтобы помочь, но Генерал неожиданно резко отмахнулся, с размаху сел на пол, схватил с пола пистолет и направил в голову Мезенцеву.
Это тоже навсегда впечаталось в память Мезенцеву — Генерал сжимает губы в ненавидящей гримасе, скалит зубы, тычет ствол почти в самое лицо Мезенцеву...
Потом прогремел гром, голова Мезенцева дернулась, он ничего не слышал, только чувствовал, как по щекам и шее течет кровь... Запах пороха и крови. Голова Мезенцева откинулась назад, как будто она держится на ниточке. Уши словно забиты холодным железом. Его тошнило.
Генерал выбросил руку вверх, цепляясь за дверную ручку, и встал, бесшумно разевая рот в крике ярости и боли. Он как великан вырос над Мезенцевым, ушел головой под потолок и оттуда, с заоблачных высот, наставил пистолет в лоб Мезенцеву.
— Я же спас вам жизнь! — вскрикнул Мезенцев. Но это лишь беззвучно шевелились его губы.
Генерал, могучий и непреклонный, нажал на курок, и Мезенцев, словно отмахиваясь, выбросил вверх руку с пистолетом. Это скорее детский жест отчаяния, Мезенцев не верил, что может что-то противопоставить этому великану со сверкающим черепом.
Генерал нажал на курок.
Мезенцев взмахнул своей металлической игрушкой, не целясь. Просто куда-то в сторону Генерала.
Мезенцев не слышал ни одного звука. В абсолютной тишине Генерал вздрогнул, оскалился в немом крике, потом, разрывая на груди темнеющую рубашку, вывалился в коридор. Мезенцев швырнул в сторону пистолет и заплакал.
3
Потом Мезенцев пополз в темную ванную комнату, где тускло поблескивала зеркальная стена, поднялся на ноги и сунул голову под струю холодной воды. Он жадно пил ее, он смывал с себя кровь и грязь, позволил ей течь за шиворот, по груди и животу... Ему плевать. Ему на многое было плевать в эти минуты.
Когда боль в голове немного поутихла, Мезенцев вышел из ванной комнаты, отшвырнул ногой пистолет, переступил через чью-то неживую руку и споткнулся о нечто, еще более неживое.
Он остановился и хмуро взглянул себе под ноги. Это была толстая папка из черной кожи, в нескольких местах перетянутая тонкими ремнями.
Мезенцев тупо смотрел на папку — ему казалось, что он ее уже где-то видел. Он попытался вспомнить и клял себя за дурную память — вспомнил бы вовремя, что тот мертвый парень в арбузной мякоти опекал Генерала в санатории... Вспомнил бы и что? Побежал бы домой? О нет, лучше не думать об этих «если» и «бы»... Мезенцев вдруг понял, что хочет домой. В свой кабинет в дальнем конце ресторана, где можно запереться, лечь на диван и спать, и не думать ни о чем...
Эту папку Генерал держал у себя за спиной, когда стоял возле зеркальной стены. Личная папка Генерала. Личная папка покойного Генерала. Мезенцев вспомнил, что это он убил Генерала, и ему стало дурно. Потом он вспомнил, что убил Ингу. И еще других людей. Он убил всех, кого смог. И он не чувствовал никакого душевного подъема, никакого возбуждения или приятного щекочущего ощущения в животе. Он чувствовал себя как живой покойник. Как дерьмо. Как убийца.
Ноги подкашивались, но Мезенцев пробирался к выходу из номера. Интересно, почему никто до сих пор не прибежал его хватать, вязать, сажать? Или они недостаточно громко здесь развлекались? Или — страшная догадка — они здесь все в курсе, не только киоскер! Все в курсе, что он будет убивать Генерала... Сволочи.
Мезенцев перешагнул через чье-то тело, остановился и поискал глазами Ингу. Бросить прощальный взгляд. Опустить веки. И, может быть, поцеловать в холодный лоб.
Но глаза подвели его, и Мезенцев не нашел тела блондинки в белом брючном костюме. Сжимая папку под мышкой, он наконец вывалился в коридор.
И застыл в полном изумлении.
Он-то думал, что ад разверзся его усилиями в гостиничном номере на шестнадцатом этаже.
Но это были только пригороды ада.
Сам ад был в коридоре, и дальше, дальше, куда только хватало глаз.
Мезенцев почувствовал себя маленьким и очень уязвимым.
4
Первым, что он услышал в коридоре, была автоматная очередь. Знакомый до мурашек звук «АКМ». В замкнутом пространстве он был громче и страшнее, словно по ушам Мезенцева били молотками.
Мезенцев инстинктивно пригнулся и побежал вдоль стены к лифту.
И тут прямо на него выскочил тот белобрысый здоровяк, «племянник» Инги. В руках у него был автомат «узи». Мезенцев остановился и вжался спиной в стену, но «племяннику» было явно не до него. Его лицо было искажено страхом. Он, прихрамывая, пробежал несколько метров. Потом обернулся и дал короткую очередь в сторону лифта, оттуда ответили, и «племянник» рухнул, нелепо взмахнув длинными руками.
Мезенцев метнулся было назад, но стрелять стали и там. Потом стрельба стихла, и Мезенцев увидел группу невооруженных людей, которые осторожно двигались по коридору друг за другом в сторону лифта.
Это была довольно необычная компания. Первым шел могучий, коротко стриженный парень в шортах и майке. По рассеченному лбу стекала тонкая струйка крови, но парень не обращал на нее внимания. За ним, как за движущимся щитом, семенил пожилой кавказец в черной шелковой рубашке и с массивным золотым распятием на шее. На согнутой руке он нес пиджак, а во рту торчала незажженная сигара.
Позади кавказца, не отрывая обеих рук от стены, шел довольно молодой рыжий парень с остановившимися зрачками. Эти глаза и неуверенные движения могли навести на мысль о слепоте, но, когда троица проходила мимо Мезенцева, именно этот молодой парень остановился, повернул голову в сторону Мезенцева и как будто хотел что-то сказать, но потом передумал, просто покачал головой, словно произносил слова про себя.
Сзади этих троих шел четвертый, и он был, вероятно, самым хладнокровным человеком из всех, находившихся в это время в отеле. Это был высокий мужчина лет тридцати со смешанно-азиатскими чертами лица. Он был одет в черные джинсы и бронежилет поверх черной майки. В одной руке он держал незнакомую Мезенцеву модель короткоствольного автомата, а второй похлопывал по согнутой спине рыжего парня с остановившимися зрачками, то ли успокаивая его, то ли задавая ритм движению троицы. По Мезенцеву его взгляд скользнул лишь мельком — у человека в бронежилете явно имелись заботы и поважнее.
Не доходя до поворота, троица и их прикрытие остановились. Со стороны лифта вышел другой мужчина в бронежилете и сказал, что здесь можно пройти. Мужчину азиатской внешности он назвал Монголом, а когда пожилой кавказец стал сиплым голосом на что-то жаловаться, мужчина в бронежилете заметил «уважаемому Левану», что лучше быть живым в дырявом пиджаке, чем мертвым в целом смокинге.
Потом вся эта компания скрылась из виду. Мезенцев встал и осторожно направился в сторону лифта. Он не был готов к тому, что увидел.
Это было похоже на войну, только непонятно было, кто и зачем устроил побоище в коридоре четырехзвездочного отеля. Мезенцев помнил, что ему было велено убить одного лишь Генерала. Но кто были все эти остальные мертвые люди и кому они перешли дорогу...
Лучше об этом было не думать.
Глава 17
Оно
1
Вернувшаяся накануне из Польши Марина Эдуардовна Великанова-Рахматуллина оказалась родственной душой невыспавшемуся Бондареву. Разбуженная мужем, она сидела на кухне в спортивном костюме, в пограничном состоянии между сном и бодрствованием. Алексею казалось, что еще вот-вот, и она грохнется с табурета на пол.
Если Марине было глубоко безразлично, кто эти двое мужчин перед ней и чего им надо — лишь бы поскорее закончить эту тягомотину и идти досыпать, — то муж Марины, хмурый, широколицый крепыш в таком же спортивном костюме, затребовал у визитеров документы и долго допытывался, что да как. Документов у Бондарева с Беловым хватало, благо в серой высотке Конторы целый этаж, третий, был отведен под «аксессуары». И уж чего-чего, а удостоверений там были настоящие залежи, всех сортов и мастей. Разве что удостоверения президента Российской Федерации не было, и то потому, что никто не запрашивал.
— Марина, — говорил Белов, а Бондарев серьезно хмурил брови и рылся в лежащей на коленях папке с бумагами. — Дело очень серьезное, и мы надеемся на вашу помощь.
— Ну-у-у что-о-о, — простонала Марина.
— Скажите, пожалуйста, когда вы учились в школе...
— Чего? — Она открыла сначала один глаз, потом второй.
— Когда вы учились в школе, в третьем или четвертом классе..
— Вот тогда я точно никаких правонарушений не совершала! — тихо засмеялась она. — Наверное... Ну пирожок из буфета стащила. Ну два...
— Речь не о вас. Точнее, о вас, но не о ваших преступлениях.
— Давайте конкретнее! — влез в разговор муж. — Что вы в самом деле вокруг да около! Мы только с дороги, устали как собаки...
— Конкретнее... — задумался Алексей.
— Марина, вас никто не пытался зарезать в январе девяносто второго года? — спросил Бондарев, что-то рисуя на уголке листа бумаги. — Нет? А бабушку вашу?
Девушка окончательно проснулась и теперь смотрела на Бондарева, пытаясь понять, то ли это несмешная шутка, то ли... По лицу Бондарева она так ничего и не прочитана, потом посмотрела на лицо Белова, тоже ничего там не увидела и, столкнувшись с ошарашенным взглядом мужа, велела ему сварить кофе.
— Это что, шутка? — спросила она, поправляя стянутые в узел на затылке волосы.
— А что тут смешного? — отозвался Бондарев.
— Вот именно, что ничего смешного.
— Так что? Девяносто второй год... Зима, вы приходите домой из школы вместе с бабушкой, дома вас поджидает незнакомый мужчина. С ножом. Было такое?
— Вообще-то, меня никогда из школы бабушка не забирала, — сообщила Марина, потирая виски.
— Уверены?
— Да точно.
— Вы так хорошо помните третий класс?
— Если бы меня хотели зарезать — я бы запомнила.
— Я про бабушку.
— Меня всегда старшая сестра забирала. Она на два года старше, мы в одной школе учились. Я ее ждала, и мы вместе шли домой. Никаких бабушек. Потому что одна бабушка в Красноярске жила, другая — в деревне, в области.
— А жили вы в девяносто втором году...
— На Текстильщиков.
— Это частный сектор?
— Нет, хрущевка.
Бондарев посмотрел на Алексея и захлопнул свою папку.
— Тогда больше вопросов не имеем. Спасибо за помощь.
— Пожалуйста, — растерянно проговорила Марина. — Только я же ничем не помогла...
«Вот именно», — подумал Бондарев.
— Странная какая-то история, — бубнила она им в спину. — Я в каком-то кино такое видела...
— Это не из кино, — назидательно проговорил Бондарев. — Это жизнь. К сожалению.
— Да, да... Подождите.
— Что? — Бондарев остановился на пороге, едва не шагнув в поспешно распахнутую мужем Марины дверь. Алексей тоже кинулся назад из коридора и наткнулся на спину Бондарева.
— Может быть, кофе?
Муж тяжело вздохнул.
— Нет, спасибо, — сказал Бондарев. — У нас еще дела.
Он развернулся и подтолкнул Белова в сторону лифта, приговаривая:
— Шагай, шагай... Чудес не бывает. Опять мимо цели. У нас все-таки еще осталась одна Великанова под вопросом и три совсем неизвестные Великановы. Есть чем заняться...
— Я просто тоже видел кино...
— Поздравляю.
— ...Там тоже на одну девушку напали. Так у нее потом было что-то типа блокировки памяти. То есть она не помнила, что на нее напали. Загнала неприятное воспоминание куда-то в угол и...
— К нам это какое отношение имеет?
— Наша Великанова тоже могла блокировать себе...
— Могла. Но потому и надо расспрашивать про остальные детали — про бабушку, про дом... И тут ничего не совпадает. Ничего.
— Ничего, — нехотя согласился Алексей.
И тут со стороны квартиры Рахматуллиных раздалось:
— Подождите!
— Что это она? — вздрогнул Алексей.
— Пирожков тебе в дорогу несет, — съязвил Бондарев, ставя ногу между дверей лифта. — Раз уж мы на кофе не остаемся...
Но никаких пирожков в руках Марины не было.
2
— Знаете, — начала она говорить быстро и очень серьезно. — Я сразу-то не сообразила... Спросонья. Вчера весь день в машине, в дороге. Голова чугунная...
Бондарев понимающе кивал, не убирая ногу из лифта.
— Вы мне эту историю рассказали — девочка, бабушка, мужчина с ножом...
Бондарев кивал.
— Я думаю — что-то знакомое. Слышала эту историю где-то. Или видела. Я подумала сначала — в кино видела. В сериале каком-то... А потом поняла — это не кино. Это на самом деле было.
Бондарев подумал и убрал ногу. Дверцы лифта захлопнулись, и кабина с шумом пошла вниз.
— На самом деле? — переспросил он.
— На самом деле. Только не со мной.
— Не с вами? А с кем?
— С Настей Мироненко. Мы с ней в одном классе учились.
Бондарев нахмурился.
— Что за Настя? И что именно с ней случилось?
— Моя одноклассница, Настя Мироненко. Она мне ничего про это не рассказывала, но вот моя мама тогда, давно, говорила, что у Насти убили бабушку. Она привела Настю из школы, а дома их подстерегал какой-то мужик с ножом. И он убил Настину бабушку. А сама Настя сумела убежать... Или еще как-то спаслась, точно не помню.
— Когда это было? Примерно?
— Я не знаю... Давно. Может, в девяносто втором году, как вы и сказали. Во всяком случае, когда мне мама эту историю рассказала, мне уже лет пятнадцать было. Примерно.
— Примерно, — повторил Бондарев. — Ладно. А что, сама Настя вам никогда ничего об этом не рассказывала?
— Она не рассказывала, а мама мне запретила расспрашивать. Потому что... Ну, сами понимаете.
— Понимаю, — сказал Бондарев. Он посмотрел на Белова, тот выглядел растерянным, и Бондарев знал, что и сам, наверное, выглядит точно так же. Он не был готов к такому повороту событий и не знал, что делать со всей этой историей. Настя Мироненко... Какой смысл был Малику врать в одном и рассказывать абсолютную правду во всем остальном? Или он просто перепутал фамилии? Но это же надо постараться так перепутать, чтобы вместо одной девочки назвать фамилию другой, абсолютно реальной девочки, более того, одноклассницы первой! Что, Малик заглядывал в классный журнал и специально запоминал фамилию, чтобы много лет спустя впарить «липу» Бондареву?
Или это все же совершенно другая история, похожая в своей трагичности, но другая?
Пока Бондарев думал, Алексей спросил самое простое, что пришло ему в голову:
— А где сейчас эта Настя?
Марина пожала плечами.
— Что это значит? — встрепенулся Бондарев.
— Ну... Я не знаю, где она. После того, как мы закончили школу, я ее не видела.
— Но она в городе?
— Вряд ли.
— А ее родители в городе?
— Отчим — да, в городе. Настина мама...
— Что?
— Ее убили. И после этого Настя пропала.
3
Это было жутко, неправильно и негуманно, но, когда Марина негромко, будто опасаясь этого слова, произнесла «убили», Бондарев испытал животный восторг каждой клеткой своего тела.
Потому что с этим словом и с этим моментом он понял: «Это оно!»
Это было то, что они искали. Пока еще оставалось непонятным, что именно кроется за новым именем, за Настей, но это был очевидный и правильный след, все еще горячий даже по прошествии стольких лет.
Но самое удивительное и самое страшное было в том, что Малик не солгал в сути своего рассказа.
И судя по последним словам Марины, этот рассказ имел зловещее продолжение, развернувшееся уже без участия Малика.
«Ее убили. И после этого Настя пропала».
Эта фраза много чего означала, но главным было вот что — Химик не оставил Волчанск без внимания. После девяносто второго года он продолжал присматривать за интересовавшей его девочкой.
А потом вмешался снова.
Чем это закончилось для ее матери — Бондарев и Белов знали. Чем это закончилось для Насти Мироненко, можно было только догадываться.
И у Бондарева были на этот счет самые плохие предчувствия.
Глава 18
Нежданная блондинка
1
Позже Мезенцев несколько раз видел телевизионные репортажи о том дне и всякий раз поражался, насколько неправильное впечатление создавалось от этих съемок. Смысл телевизионных скороговорок сводился к тому, что в отеле возникла некая чрезвычайная ситуация, но быстро прибывшие пожарные, медики и бригада МЧС исправили положение дел. И тут же на экране возникали машины «Скорой помощи», стоящие в ряд; носилки с людьми просто летали по воздуху; все были на своих местах, и все они замечательно-скромно и в то же время героически делали свое дело. Есть жертвы, да, к сожалению, но как же без них. А теперь следующая новость.
На самом же деле все было иначе. Когда Мезенцев спустился вниз, то не увидел ни врачей, ни пожарных, ни МЧС, ни милиции. Холл ничуть не походил на то место, откуда Мезенцев примерно полчаса назад поднялся на лифте. Он более не был частью респектабельного отеля, он был центром хаоса — битое стекло, перевернутые прилавки, слетевшие с бегущих ног шлепанцы, брошенные в панике сумки... И он был совершенно пуст, по крайней мере, на первый взгляд. Потом Мезенцев увидел труп. Потом еще один. Потом на середину холла откуда-то выбежала босая растрепанная женщина, держащая на весу окровавленную руку. Она кричала и звала на помощь, но никто не отозвался. Никто не понимал, что происходит, откуда исходит опасность и где можно от нее укрыться.
Мезенцев тоже мало что понимал и просто шел наугад, к раскрытым дверям. Если бы кто-то хотел его убить, то сейчас эту задачу можно было решить элементарно просто. Он шел, не глядя по сторонам и плохо слыша, что происходит, — после контузии в ушах все еще стоял гул, будто к каждому уху было приложено по огромной морской раковине. Так он и вышел сначала из отеля на пляж, а потом и за ворота. На всем пути ему не встретилось ни одного врача, ни одного милиционера и ни одного сотрудника службы безопасности отеля.
Сначала про инцидент в Дагомысе говорили — чрезвычайная ситуация, ничего не детализируя, но намекая на какую-то техническую аварию, приведшую в том числе к пожару на верхних этажах.
Но те трупы, которые неизбежно появлялись в телевизионных репортажах, были непохожи на жертвы пожара. Вскоре серьезные лица из МВД внесли ясность: в гостинице произошла криминальная разборка между несколькими преступными группами. Применялось огнестрельное оружие. Погибло девятнадцать человек. Около тридцати человек, в том числе обычные постояльцы отеля, получили ранения. И еще одно.
В этом месте милицейские генералы делали особо серьезное лицо, но одновременно в их голосе появлялось плохо скрываемое удовлетворение. Среди девятнадцати погибших оказался Иван Стригалев, также известный как Генерал, бизнесмен, участник приднестровского конфликта, дважды выдвигавший свою кандидатуру на выборах мэра Москвы и дважды со скандалом снятый с выборов, автор книги мемуаров «Сказано — сделано!» и прочая, и прочая, и прочая... Рефреном милицейского некролога было: «Мы всегда подозревали Стригалева в связях с организованной преступностью, и вот теперь его смерть на бандитской сходке служит лучшим тому доказательством...»
Немедленно возникшие адвокаты Генерала эмоционально обвинили МВД в очернении памяти выдающегося сына России, поскольку Генерал отправился на Черное море поправлять здоровье (документы имеются). Он проходил лечебные процедуры (документы имеются) и не имел никакого отношения к каким бы то ни было бандитским сходкам, имевшим место в этом отеле в то же время (по совершенной случайности). Напротив, вероятно, что Генерал, узнав о такой сходке, решил помочь правоохранительным органам и задержать преступников (обостренное чувство справедливости Генерала и его нетерпимость к криминалу были общеизвестны). В неравной схватке Генерал мог погибнуть, хотя не исключен и такой вариант — Генерал пал жертвой случайного (или намеренного!) огня спецназа МВД. Не слишком напугав МВД обещанием создать общественную комиссию по расследованию обстоятельств гибели Генерала, адвокаты вскоре занялись более прибыльным делом — рассмотрением вопросов, связанных с наследством покойного.
Когда все это происходило, Мезенцев уже был у себя в Ростове, отлеживался в задней комнате своего ресторана. Со дня на день должен был поступить остаток суммы за выполненную путевку, но это волновало Мезенцева в последнюю очередь. Его память была полна такими яркими и страшными картинами, что деньги казались вещью совершенно второстепенной.
Но время и ежедневная бутылка красного вина (а в первые недели — и не одна) постепенно делали свое дело. Дагомысские воспоминания медленно опускались в глубины мезенцевской памяти, как опускается подбитый линкор в темные океанские глубины. Там им предстояло потерять четкость и яркость, смешаться с остатками прочих воспоминаний, а потом подвергнуться процессу распада.
По крайней мере, на такой ход событий надеялся Мезенцев. Перспектива ночных кошмаров и мук совести его совсем не радовала.
Поначалу все шло хорошо.
Но потом пришла осень, а осенью все вдруг изменилось.
2
В том году лето как будто не заметило смены чисел на календаре и прицепило сентябрь к августу как свой четвертый, дополнительный вагон. Ресторанному бизнесу это шло на пользу, впрочем, Мезенцев делами занимался постольку-поскольку, предпочитая сваливать управление и бухгалтерию на пару молодых и полных энтузиазма парней, Алика и Севу. У Мезенцева они работали относительно недавно, поэтому рвения еще не утратили, а воровать по-крупному еще не решались. Это обеспечивало Мезенцеву массу свободного времени, куда входило восстановление попорченной нервной системы по диванной системе, долгие вечерние посиделки с Темой Боксером, выезды за город на шашлыки, скоротечные романы, причем Мезенцев стал настолько ленив, что находил и терял девушек в стенах собственного ресторана и нигде больше.
Но даже это казалось ему все более и более утомительным занятием. Еще не настала зима, а Мезенцев чувствовал себя усталым, словно погружающимся в спячку. Обычно все бывало по-другому, обычно всю осень он был полон сил и энергии, запасенной во время летней путевки... Но сейчас все было неправильно, потому что неправильно все случилось в Дагомысе.
В конце октября стало понятно, что все же ход вещей остался неизменным, и грядет неизбежная осень, которая попортит вам здоровье и настроение, забрызгает грязью ваш автомобиль и сократит число достойных причин для выхода из дома.
Предыдущим вечером Мезенцев засиделся с Темой Боксером, и ехать домой, на его взгляд, было уже бессмысленно. Он заночевал на диване и проснулся около часа дня, когда первые редкие посетители уже заканчивали свой обед, а боковой ряд столов готовили для бизнес-ленча банковских служащих из офиса в доме напротив. Терзаемый головной болью, Мезенцев выглянул в обеденный зал и поманил пальцем официантку Веру.
— Сто грамм и чего-нибудь перекусить, — проговорил он осипшим голосом. — Туда, в кабинет...
— Евгений Петрович! — Вера сделала огромные глаза, как в случае любого маломальского происшествия. Мезенцев проверил «молнию» на брюках — в порядке, протер глаза и еще раз посмотрел на Веру:
— Что?
— Вас девушка ждет!
Мезенцев нахмурился. Он был сейчас не в лучшей форме для общения с девушками — словно помятыми были не только его одежда и лицо, но еще и мозги, и ощущения, и вообще все на свете.
— Что еще за девушка? — шепотом поинтересовался Мезенцев.
— Вон там! — махнула рукой Вера.
Мезенцев осторожно выглянул из-за ее пышной прически и увидел коротко стриженную блондинку в обтягивающем голубом свитере. Она сидела спиной, и сердце Мезенцева поначалу екнуло — на блондинок у него с некоторых пор была обостренная реакция. Но потом он решил, что Инга все же будет чуть покрупнее. Сердце отпустило, однако не до конца.
— Она пришла с час назад, сказала, что хочет вас увидеть, — говорила между тем Вера. — Я не знала, что вы здесь, сказала, что вы приедете примерно к двум. Вот она сидит, ждет...
— Что заказала? — автоматически спросил Мезенцев.
— Два кофе, сигареты, — сообщила Вера, заглянув в блокнот.
— Какие сигареты?
— \"Парламент\".
Это ни о чем Мезенцеву не говорило. Худых блондинок, курящих «Парламент», среди его знакомых не числилось, более того — все его последние подруги почему-то оказывались брюнетками. Мезенцев над этим феноменом не задумывался, но, наверное, какое-то разумное объяснение этому имелось. Просто он не хотел о нем думать.
— Скажи ей, что я сейчас подойду.
Мезенцев умылся, вычистил зубы, причесался, заглянул в шкаф в поисках чистой одежды, но нашел только несколько грязных рубашек и кожаную куртку. Потом Вера принесла поздний завтрак. Мезенцев выпил залпом свои сто грамм, отчасти уняв молотобойню в висках, без особого интереса поковырялся в яичнице с помидорами и колбасой, потом снова почистил зубы. Снял мятую рубашку и надел кожаную крутку прямо на черную майку. Получилось несколько легкомысленно, а уж в сочетании с лицом... Мезенцев посмотрел на себя в зеркало и подумал, что если бы у него была дочь, то он не отпустил бы ее в клуб с таким типом. Хорошо, что у него нет дочери.
Он стрельнул у Алика какую-то специальную жвачку для уничтожения алкогольного запаха, вздохнул и направился к блондинке, которая терпеливо разглядывала опадающие клены за окном.
— Добрый день, — сказал Мезенцев. Он обошел стол и оказался с девушкой лицом к лицу.