— Загранян Георгий Ованесович, — продиктовал Гуров, зная, что Орлов записывает.

— Который работает в вашей шарашке в мастерских? Его допрашивали и оперативники, и следователь.

— А если еще разок? И не опера, не холодная прокуратура, а вы, господин генерал, лично?

— Глупости, прекрасно знаешь, что я не допрашиваю.

— Знаю, — Гуров кивнул. — Тогда пригласите и побеседуйте.

— Делать мне нечего! Приглашу!

Услышав отбой, Гуров положил трубку.

— Чего, тебе шлея под хвост попала? — удивился Крячко.

— Станислав, просьба, свози меня домой, ужасно хочется прокатиться на «Мерседесе». Я тебе дорогой расскажу, какая шлея куда попала. А ты мне поведаешь, какого ты золотого свидетеля разыскал.

— Какого свидетеля? — начал было удивляться Крячко, увидев, что Гуров уже натягивает плащ, взял свою куртку, пошел следом.

— Того свидетеля, который натолкнул тебя на рваческие помыслы о премиальных.

Они вышли на улицу, привычно огляделись.

— Лучше иметь кровавую мозоль и геморрой одновременно, чем одного друга — гения! — Крячко открыл машину. — Вы, как большой начальник, предпочитаете сидеть сзади?

— Обязательно, — Гуров устроился на заднем сиденье. — Так какой у тебя свидетель?

Крячко повернулся, беспечно сказал:

— Я нашел человека, который видел, как некто вошел в квартиру юриста Байкова около семнадцати часов, то есть непосредственно перед убийством.

— И ты молчишь о главном, несешь ахинею о премиальных? — возмутился Гуров.

— Беру пример с тебя, — Крячко изо всех сил старался казаться равнодушным и спокойным. — Ты же рассказываешь о том, что расстреливали из автомата, с таким видом, словно…

— Ну, извини! — перебил Гуров. — Не томи, я прав или нет?

— Ладно уж, скажу, — смилостивился Крячко. — Ты абсолютно прав. Мария Ивановна видела, как он вошел.

— Значит, докажем. — Гуров откинулся на сиденье, после паузы спросил: — А что на вокзале?

— О вокзале ты лучше молчи. Молчи, и я не трону тебя.

— Хорошо, я молчу, а ты продолжаешь работать. Поехали ко мне, надо побриться, переодеться, намарафетиться.

Крячко тронул машину, насупился. Гуров потрепал его по плечу.

— Смешной ты, Станислав, сил нет. Неужели я не понимаю, что лишь профессионал высшего класса способен получить показания от человека, который уже и оперативникам, и следователю прокуратуры заявил, что ничего не слышал и не видел.

— Ну и похвалил бы, язык не отсохнет.

— Похвала, Станислав, это всегда сверху вниз, а мы с тобой равные партнеры и цену себе отлично знаем. Ты большой молодец, только не расслабляйся. Слыхал, на Олимпиаде люди за шаг до золотой медали падали?

— Мы не на Олимпиаде, — философски ответил Крячко.

— Но нам и не один шаг остался. Мы с тобой только к финишной прямой подбираемся.

— Плюнь через плечо.

— Не могу, здесь обшивка слишком дорогая.



Он приехал к ресторанчику загодя, машину не приткнул к бытовке, как собирался, а оставил в самом конце переулка. Если Гуров такой опытный, то никакой машины неподалеку находиться не должно. Март перевалил через середину, снег сменялся дождем, зима была снежной, тротуар бугрился толстенным слоем льда. Люди передвигались осторожно, так ходят в первые дни после инфаркта. В переулке было малолюдно. Гуров, если не передумает, приедет примерно в половине седьмого, когда начнет смеркаться, люди появятся, дождь, буран, под ногами лед или топь, а домой с работы большинство возвращается именно в это время.

Еще не было пяти, убийца подошел к бытовке, смазал замок и дверные петли, вернулся на людный проспект, перешел на другую сторону, пытался наблюдать за въездом в переулок, но мешал поток машин, и киллер заскочил в маленькое уютное кафе. Он съел салат и тушеное мясо, выпил кофе, вновь проверил последовательность своих действий.

Лучше всего снять мента сразу по его прибытии. Гололед, он не может оставить машину в стороне от входа. Значит, он подъезжает, выходит, чтобы обойти машину и помочь женщине, тут самый подходящий момент. Оно так, да не совсем, не ясно, как уходить самому. Рискнуть и подогнать свою машину? Нельзя, решено и подписано, он настоящий профессионал, увидит одиноко стоящую машину, насторожится, может и уехать. Самое скверное, что тачка мента неизвестна, ближе к вечеру начнут подъезжать, кто есть кто — непонятно. Узнать Гурова можно, только когда он выйдет из машины, и то не наверняка. Мало ли высоких и статных мужиков, только и не хватает, как шлепнуть постороннего, тогда полный провал. Необходимо увидеть лицо, выждать, пока выйдет из машины, приглядеться. Около семи становится темно, точно его определить можно только в хорошо освещенных дверях. Тогда получается две фазы. Дождаться его приезда, определить и ждать, когда он вернется к машине. Пока он будет последний раз в жизни развлекаться, забивать баки мадам и думать, как он ее позднее… перегнать машину, обустроиться. Он выйдет из дверей, откроет машину, поможет женщине сесть, выпрямится в полный рост… Даже если в это время кто-то подъедет или также будет садиться в машину либо выходить из кабака, то на упавшего человека внимание обратят не сразу — сейчас все падают.



Ресторанчик Елене понравился с первого взгляда. Маленький — позже она поняла, что такое впечатление обманчиво, — облицованный темным деревом, верхний свет приглушенный, на каждом столе изящная лампа и свежая роза в бокале, оркестр в глубине эстрады, тоже в полумраке и почти не слышен.

Елена и Гуров составляли великолепную пару. Оба высокие, женщина за счет каблуков, мужчина благодаря выправке казались выше действительного и без того немалого роста. Они, как говорят в народе, смотрелись, хотя на современный вкус, возможно, были несколько старомодны. Она в строгом костюме, светлой блузке, воротник стоечкой, волосы подняты и заколоты массивным гребнем. Он в тройке, казалось, что в кармане жилета у него золотой хронометр с крышкой и мелодичным боем. Никакого хронометра у Гурова, конечно, не было, а левую руку он держал в кармане брюк, открывая жилет не для того, чтобы продемонстрировать златую цепь, а лишь с целью притянуть полой пиджака пистолет, который у сыщика был.

Люди, сидевшие за столиками, в основном пары среднего возраста и старше, не желая того, оценили прибывшую пару, шелест голосов при их появлении стих и, пока они не заняли свой столик, не возобновлялся. А когда разговор вновь возник, то оказался нарочито беспечным, оттого громким и походил на аплодисменты.

Елена опустилась в отодвинутое Гуровым кресло, благосклонно кивнула, включила настольную лампу, взяла из бокала розу, поднесла к лицу и взглянула на сыщика с благодарностью, словно получила цветок из его рук, сказала:

— Спасибо огромное. — Она вернула розу на место. — Есть предложение.

— Согласен! — Гуров наклонил голову, демонстрируя безукоризненный пробор.

— Давайте напьемся! Не надо шампанского, закажите водку.

— Две двойные водки, — сказал Гуров подошедшему официанту. — И тоник. Мы выпьем, потом начнем изучать ваше меню.

Официант принес водку и тоник, принял заказ и удалился.

Гуров поднял рюмку.

— За любовь! Можете считать меня пошляком, но что выросло, то выросло! И перейдем на «ты»!

Они выпили одновременно. Елена опрокинула рюмку по-мужски, поставила на стол, смахнула мизинцем слезинку и сказала:

— Дурак!

— Согласен, — Гуров кивнул.

— А целоваться?

— Обязательно! — Гуров рассмеялся. — Я зацелую тебя, девочка! Не сомневайся!



Киллер подцепил ножом уцелевший в одном из оконцев кусочек стекла, выбросил, протер раму ветошью. Из пустых ящиков он сложил баррикаду высотой по грудь, сверху набросил подобранный с пола разорванный ватник, покачал сооружение и остался доволен. Затем он взял стоявшую в углу уже собранную винтовку, огладил, положил перед собой, изготовился для стрельбы, приник к оптическому прицелу. Дверь ресторана буквально висела в перекрестье. Киллер осторожно повел стволом, «подцепил» «Жигули», на которых приехал сыщик, сел на ящик, вынул из кармана термос с кофе.

Мент с бабой приехали сорок минут назад, убийца приготовился ждать не меньше часов двух, но сидеть и не видеть заветные «Жигули» не хватало нервов. Могут поругаться, всякое бывает, и мент выйдет раньше. Убийца поднялся, облокотился на свою баррикаду, позиция была очень удобная. Света от уличных фонарей и неоновой рекламы вполне хватало, чтобы отлично видеть и вход в ресторан, и машину Гурова, но было недостаточно, чтобы осветить нутро бытовки. Убийца находился в идеальных условиях.

Он услышал шум приближающихся машин и насторожился. Подлетевшая «Волга» резко затормозила, ее прижал «жигуленок» ГАИ. Началась знакомая любому автомобилисту свара, или разбор полетов. Сначала убийца облегченно вздохнул, но сразу же подумал, что именно этого ему и не хватает. Если мент выйдет сейчас, то все сорвется. Но разборка закончилась мгновенно, гаишник махнул жезлом, видно, ребята в «Волге» оказались при деньгах и жадностью не страдали, обе машины взревели движками, умчались, наступила тишина, и убийца почувствовал, что он в бытовке не один, и тут же ощутил тяжелую руку на своем правом плече. Он взглянул на лежавшую перед ним винтовку, шевельнул плечом, точнее, попытался шевельнуть, услышал над головой голос:

— Это вряд ли!

Гуров легко отодвинул убийцу в сторону и залепил ему такую пощечину, что киллер пролетел до стены бытовки, ударился затылком, сполз на пол.

Дверь бытовки распахнулась, два сильных фонаря осветили помещение. Гуров рывком поднял Федора Ивлева, поставил на ноги, вновь отвесил пощечину — не ударил кулаком, хлестанул ладонью. Перед глазами киллера поплыл туман, на губах запузырилась кровь.

— Телефон! Номер, по которому ты звонил! Быстро! — Гуров притянул убийцу вплотную, заглянул в глаза. — Я не буду считать до трех, убью мгновенно.

Федор Ивлев, наемный убийца, лишивший жизни не одного человека, никогда не задумывался, как выглядит смерть и вообще имеет ли смерть свое лицо. Сейчас киллер ее увидел и, торопливо сглотнув кровь, прошептал номер. Гуров еще раз встряхнул убийцу и повторил:

— Номер, по которому ты звонил! Быстро!

Когда Ивлев повторил тот же номер, Гуров подвел убийцу к двери, выбросил на руки оперативников, которые несколько минут назад разыгрывали спектакль с гаишниками, отвлекая внимание киллера, давая возможность сыщику, вышедшему из ресторана через заднюю дверь, подняться в бытовку.

— Лев Иванович, боялись, зашибете до смерти, — сказал кто-то.

— Винтовочку не забудьте, иначе гражданина придется с извинениями выпустить. — Гуров одернул пиджак, поправил галстук.

— Обижаете, — ответил оперативник, собрался впрыгнуть в бытовку, но Гуров преградил путь.

— И чем ты собираешься винтовочку хватать?

Молодой опер взглянул на свои руки, смутился, сыщик прошептал слова, которых обычно не употреблял, и пошел через улицу к дверям ресторана.



Елена сидела за столом, подчеркнуто выпрямившись, расправив плечи и вздернув подбородок. Она стремилась выглядеть независимой и гордой. Бледность, тени от опущенных ресниц делали ее лицо еще более красивым, похожим на произведение искусства, и потому неживым.

Расположившийся напротив Крячко, наоборот, разыгрывал из себя беззаботного рубаху-парня, который подсел поболтать к знакомой. Артист он был скверный, впрочем, его можно было понять, так как выглядеть глуповатым ловеласом и при этом говорить серьезно — задача сложная даже для актера талантливого и профессионального.

— Сейчас он вернется, сказал, что пятнадцать минут, значит, пятнадцать. — Он бросил взгляд на часы, облизнул пересохшие губы. — Каждого человека, Леночка, тем более Гурова, следует принимать в упаковке со всеми прибабахами. Это же человек, не универсам: это мне нравится, и я возьму в корзинку, а это не нравится, отложу в сторону. Я его терплю чуть ли не сто лет, умел бы плакать, так порой бы рыдал, как ребенок.

— Он выглядит благородным и цельным, — Елена отпила из бокала. — Дайте закурить.

— Не курю, — Крячко развел руками, увидел на столе сигареты и зажигалку Гурова, возмутился. — Сыщик называется, под носом лежит, не вижу. — Он протянул Елене сигареты, щелкнул зажигалкой. — Я консерватор, в новомодные биополя не верующий, а видите, как вы меня разволновали?

— Думаете, за него переживаю? — Елена затянулась крепко, по-мужски. — С такими ничего не случается. Хотя раз вы здесь появились, значит, не по телефону человек звонит. Я не по нему, по себе плачу. Если девочка в тридцать лет дура, такой и помрет. Я поверила, а он просто использует меня как ширму, обделывает свои делишки.

Крячко стиснул зубы, по скулам заходили желваки, он шумно выдохнул, сказал:

— Я не психолог, но, думается, есть такие профессии, которые захватывают человека, превращают в своего раба. Композитор, художник, писатель не способны сунуть свое «я» под подушку и отправиться с дамой в ресторан. Мелодии, цвет, образы такой человек таскает с собой, как горбун таскает свой горб.

— А мент таскает пистолет и наручники. Значит, и в баню он пойти не может. — Елена криво улыбнулась, лицо ее стало некрасивым, злым. — Композитор! Художник! Писатель! Чушь собачья! Вы бы еще Эйнштейна приплели.

— Виноват, я в образном мышлении не силен, — Крячко развел руками, вновь взглянул на часы. — Кстати, в отношении бани. Сыщик в баню пистолет не потащит, люди не поймут. Но и там настоящий сыщик рот не раззявает…

— Где ты такое слово откопал? — Гуров подошел быстро, сел рядом с Крячко. — Прошу меня извинить.

— Все? — спросил Крячко.

— Обязательно, — Гуров кивнул. — Человек прибыл вовремя и телефончик сообщил. — Он улыбнулся Елене, даже подмигнул.

— Дай выйти! — Крячко, оказавшийся прижатым к стене, пытался встать. — Ты меня, начальничек, жуликов и убийц заставляй охранять, а не трепи мне нервы!

— Все? Дружно выдохнули, заговорили о любви и дружбе! Елена, я не виноват, так получилось, когда-нибудь объясню.

Елена, как подавляющее большинство женщин, умела слушать только себя, взглянула презрительно.

— Лев Иванович, значит, данный кабачок вы выбрали не потому, что он прелестен…

— Стоп, девочка, мы пили на брудершафт! — перебил Гуров. — Фарш обратно провернуть нельзя, так что терпи.

— И не подумаю. — Елена взяла свою сумочку, хотела подняться, но Гуров оказался быстрее, пересел со своего места, устроился рядом с ней, сумочку отобрал, передал через стол Крячко.

— Держи, здесь наше с тобой спасение.

— Ты мне дело не вяжи, начальник, — буркнул недовольно Крячко. — Мне своего хватает.

Гуров махнул на друга, налил себе солидную порцию. Напряжение последних часов сказывалось, выползал страх, который у сыщика появлялся с опозданием, но являлся обязательно, как часовой заступал на пост. Гуров смотрел на свой стакан с сомнением: как бы не дрогнула рука, стыдно будет.

Утром, после того как Гуров побрился и переоделся, они с Крячко заехали сюда, заказали столик, сыщик договорился с официантом, чтобы в первый заказ ему подали воду.

Сейчас он поднял бокал, взглянул на Крячко, кивнул, лукаво улыбнулся Елене и выпил.

— Я не прошу отвезти меня домой, проводите до такси, — сказала Елена.

— Новая экономическая политика такси отменила, оставила частный извоз, — Гуров подцепил вилкой кусок ветчины. — Я начальник службы безопасности фирмы и не имею права рисковать твоей жизнью.

— Ты лицедей! Я не желаю здесь находиться!

— Станислав, ко мне обратились на «ты», что обнадеживает, обозвали иностранным словом, что настораживает. Как быть?

Крячко смотрел на друга с любовью, восхищением и жалостью одновременно. Какой мужик пропадает! Замазана мадам в деле, не замазана, что скорее всего, но стерва она однозначно и никаких сомнений не вызывает. Из всех женщин Гурова только первая его жена была нормальной и любящей, остальные, как на подбор, стервы. Жена устала и ушла, а стервы появляются и исчезают.

— Я говорю совершенно серьезно, Лев Иванович. На такси, частнике, пешком по гололеду я желаю немедленно отсюда уйти, — веско произнесла Елена.

— Печально. Значит, графа Монте-Кристо из меня не вышло. — Гуров кивнул Крячко: — Дай-ка сумочку благородной даме, которая не желает сидеть за одним столом с простыми ментами.

Он взял у Крячко сумку, отодвинул тарелки, расчистил место и неожиданно высыпал содержимое сумки на стол. Крячко даже прикрыл глаза, подумал: а если нет? А если Гуров ошибся, как он сейчас будет выглядеть?

— Ну уж! — Елена попыталась вскочить.

— Нет уж! — Гуров резко усадил ее на место. — Обидеть человека просто, понять труднее. — Он ловко перебрал лежавшие на столе предметы, отложил в сторону пудреницу, остальное ссыпал назад, в сумку, положил на колени ошеломленной женщины. — Станислав, взгляни, выскажись по существу. — Он подвинул пудреницу через стол.

— Чего смотреть и говорить, я тебе и так верю, — Крячко облегченно вздохнул, взял пудреницу, посмотрел на Елену, пытаясь разобраться в ее реакции.

— Не гляди на девочку, как удав. Втемную ее использовали, втемную, — усмехнулся Гуров. — И говорю не как влюбленный, а как сыщик-профессионал. Могу подтвердить свои слова несколькими доказательствами, и главное из них у тебя в руках.

— Ты прав, извини, — Крячко положил пудреницу на стол, подтолкнул Гурову. — Конечно, знала бы, не взяла бы с собой.

— А если по-русски? — Елена сжала виски. — Можно объяснить, что происходит?

— В твоей пудренице спрятан «жучок», наши разговоры можно услышать в определенном радиусе.

— Что? — Елена схватила свою пудреницу. — Отличная вещь, мне подарил ее Борис Андреевич. Надеюсь…

— Надейся и не сомневайся, — перебил Гуров. — Борис здесь ни при чем. Ты не виновата, но и я не виноват.

— Значит, ты копался в моей сумке?

— Женщина, — вздохнул Крячко и выпил. — Пусть рухнет небосвод, женщина схватит осколок зеркала, проверяя, не помялась ли прическа.

— Мы знали, что разговоры в приемной подслушиваются, но «жучка» в ней не обнаружили. Вывод напрашивался: кто-то «жучок» приносит и уносит. Я хотел встретиться с одним милым человеком и пригласил тебя в ресторан. — Гуров обвел рукой зал. — Он тебе понравился?

— Все равно это подло, — сказала Елена, запнулась и покраснела.

— Вот именно. — Гуров зевнул: как обычно, после стресса начинало клонить в сон. — Мы договорились тот вечер не вспоминать. У нас еще будет время.

— Ты уверен?

— Уверен, — ответил Гуров.



На следующий день утром, только Еланчук развернул газету, как раздался телефонный звонок, и знакомый голос сообщил, что киллер схвачен. Он никого не знал, и пусть его хранит Господь.

— Господь — это хорошо, — ответил Еланчук. — Но, как я и говорил, Гуров вернее.

— Не богохульствуйте. — Когда гость нервничал, его акцент проявлялся сильнее. — В вашей стране не могут решить простейшего вопроса.

Еланчук чуть было не посоветовал сменить страну, решил не рубить под собой сук и промолчал.

— Однако просматриваются новые варианты по основному вопросу, возможно, понадобится ваша помощь.

Услышав гудки отбоя, Еланчук положил трубку, взглянул на телефон как на злейшего врага, подумал, что, если им займутся компетентные люди всерьез, подобные разговорчики окончатся тюрьмой. У него имелось простейшее устройство, определяющее наличие подслушивающего «жучка», и, войдя в кабинет, Еланчук первым делом проверялся, однако как он никогда не доверял телефону, так и продолжал не верить. Вчера он зашел в кабинет, который некогда занимал ныне покойный Валентино. Новый директор вел сомнительный, главное, необязательный разговор по телефону. Еланчук сделал молодому человеку замечание. Парень вспыхнул, заявил, что все бывшие чокнулись, у стариков совсем крыша поехала на секретности и подслушивающих врагах. Еланчук не поленился, сходил в кабинет, принес аппаратик, хотя знал, что у Валентино имелся такой же и покойный проверялся ежедневно. Гэбэшник и не рассчитывал на результат, действовал интуитивно, перестраховывался. Каково же было его удивление и гнев, когда он моментально обнаружил, что телефон начальника прослушивается. Еланчук извлек «жучок», молча положил его в нагрудный карман сопливого руководителя, направился к двери, когда парень сказал:

— Минуточку, Юрий Петрович, но данный вопрос в вашей компетенции.

— Тот факт, что ты знаешь иностранные слова, меня радует, — ответил Еланчук резко, — но не означает, что я должен бегать за тобой со слюнявчиком. У меня была договоренность с твоим предшественником, что данный кабинет вне поля моей деятельности. Где твой предшественник?

Он вышел и в сердцах чуть было не хлопнул дверью, но годы выучки сказались, Еланчук прикрыл за собой дверь аккуратно. Когда и кто поставил «жучок», что конкретно могли узнать? Ясно, подслушивание установлено еще при жизни Валентино. И Еланчук вспомнил, что встреча в грязном баре согласовывалась по телефону покойного, вспомнил бар, мужчину в зеркале и свои опасения. Если ту встречу засекли и разговор слушали, то ничего в нем не было. Кто к нам приклеился, вот в чем вопрос. Продолжает прессинговать Гуров или на мне начинают виснуть бывшие коллеги?

Еланчук вызвал охранника, когда Жеволуб прибыл, взгромоздился на стул, спросил:

— Как служба, не давит? Может, мы с тобой перерабатываем? — Он понимал, что ведет зряшный разговор, здоровенный амбал хорош в рукопашной, но никуда не годный советчик. — Ты знаешь, когда наши хозяева уходят, они всегда жгут мосты?

— Извините, шеф, валяйте проще. — Охранник смотрел исподлобья. — Хотите сказать, что нас собираются ликвиднуть?

Жеволуб говорил грубо, но ткнул в болевую точку. Именно об этом и подумал гэбэшник. Валентино убрали, он, Еланчук, никакого задания не имеет. Ежедневные звонки, абсолютно не профессиональная встреча в баре «Интуриста». Да его, старого гэбэшника, элементарно засвечивают, затем ликвидируют, инсценируют демонстративный уход, успокоят спецслужбы, а сами останутся, затаятся, выждут. Для организации Еланчук, тем более парень, что сидит напротив, не фигуры, пешки, которыми можно легко пожертвовать. А глубоко законспирированный в «Стоике» человек, принимающий товар из Вьетнама, и канал, по которому наркотик переправляется из Москвы в Европу, останутся.

— Я дурацкий вопрос задал, ты и ответил под стать. Глупости в голову лезут, к смерти Валентино привыкнуть никак не могу, — легко солгал Еланчук, решив своего охранника успокоить. — Иди, Виктор, сегодня свободен, мы никуда не едем.

— Как прикажете, шеф, — Жеволуб довольно улыбнулся и вышел.

А откуда у него мысли о ликвидации? Он способен просчитать ситуацию? Вряд ли! Так откуда? Еланчук развернул газету, дважды перечитал заголовок передовицы, отодвинул газету в сторону. Мне уже вынесен приговор и доведен до исполнителя? Так оно и есть. Изображая недоумка, бывший оперативник увлекся и сказал лишнее. Куда податься, кто меня защитит? Звонить в контору, кричать, мол, виноват, работаю на мафию, стал не нужен, хотят убить, прикройте? Идиотизм! А что не идиотизм?

Он облокотился на стол, тоскливо посмотрел в окно.



Утро не принесло Гурову сюрпризов, все складывалось по сценарию, который сыщик «написал» вечером.

Елена встретила его ясным безразличным взором, протянула руку для поцелуя, кивнула и повернулась к компьютеру. Все нормально, в фирме работают секретарь и начальник службы безопасности. Они вежливые, интеллигентные люди, поздоровались, каждый занялся своим делом.

Юдин признал, что пудреницу секретарше дарил, но откуда у него появилась пудреница, вспомнить не мог. На настойчивое предложение Гурова поднапрячься, Борис Андреевич лишь недоуменно пожал плечами, указал на коробки, стоявшие на шкафах, подоконниках и полу.

— Мне приносят с утра до вечера, думаешь, я помню, кто что притащил? Да ты меня убей, я знаю, что здесь запрятано? — Он взял с подоконника фирменную коробку, ткнул в картинку. — Нарисован прибор для… — начал переводить с немецкого, запутался.

— Ну, извини, что я от безделья задаю дурацкие вопросы, — раздраженно сказал Гуров и вышел.

В кабинете сыщика уже поджидал Крячко.

— Здравствуй, Лев Иванович, ты умный и удачливый. Надеюсь, ты не ждешь ничего толкового от номера телефона, который ты выбил из киллера?

— Здравствуй! Станислав Васильевич, как ты заметил, я не дурак, ничего толкового не жду. Но, если имеется один шанс из ста, мы обязаны его отлавливать.

— Телефон установлен в общей квартире, где контингент меняется чуть ли не ежедневно, так как дом подлежит сносу, уже отключили воду.

— В МУРе работают классные сыщики, по номеру телефона нашли дом, про воду разузнали.

— Винтовку отстреляли, пулю идентифицировали, доказано.

— Станислав! — перебил Гуров.

— Мое дело доложить. — Крячко сделал вид, что обиделся. — Арестованный водворен на больничную койку, изображает беспамятство, врач установил сотрясение мозга средней тяжести.

— Шею следовало качать, а то у него от пощечины голова болтается, как у Пьеро.

— Минуту назад звонил генерал Орлов, — Крячко потер нос, почесал в затылке, изображая генерала, — сказал, что сработано крепко, на совесть, и он рад, что частные детективы не забывают альма-матер, трудятся в контакте.

— Контакт? Есть контакт! — Гуров хотел обойти стол, занять свое место.

Крячко перехватил друга, усадил в кресло для гостей, неожиданно заговорил быстро, сбиваясь:

— Ты понимаешь, что мы не правы? Раньше мы радовались каждой удаче, даже мелочевке. Вчера мы завершили отличную операцию. И задумана по классу, и выполнена — слов нет. Мы обнялись? Мы такие крутые парни, ты так и вообще — памятник! Если человек не умеет радоваться или стесняется признать, что нервничал, это очень плохо.

— Мы молодцы! Ты, Станислав, умница, а я так просто гений! Я не стесняюсь признать, что, когда открыл дверь бытовки, струхнул, но совладал. А мандраж меня достал позже. Станислав, давай обнимемся и всплакнем!

— Заткнись! Какую песню испортил! — Крячко рубанул рукой. — А мадам, что сидит в приемной, ты забудь, она тебя не стоит.

— Эту забудь, ту не вспоминай, так и живу. Ладно, празднования окончены, наступают унылые будни. — Гуров поднялся, обошел стол, уселся в свое кресло, убедился, что оно крутится. — Наш армянин не появлялся?

— А чего ему здесь делать? У него мастерские, он должен работать.

— Должен или работает?

— Проверить?

— Не стоит, надеюсь, он скоро объявится. Петр, конечно, к себе Заграняна не приглашал, но в прокуратуру шепнул обязательно. Человек должен разволноваться, поделиться, узнать, кого еще вызывали?

— Ты похож на депутата, пекущегося о народном благе и не имеющего понятия, как человек живет, чего хочет. — Крячко покачал головой, вздохнул. — Стоит какому господину на ступенечку подняться — конец, разрыв нити. Ты назвал генералу человека, полагаешь, машина закрутилась? Пусть генерал твой лучший друг, он сразу бросился названивать? Пока Петр соединился со следователем прокуратуры, пока чиновник мусолил свой поминальник, выискивая дырку, хотя бы щелочку, в которую нашего Заграняна можно засунуть. На все нужно время, и удивительно быстро ты об этом забыл. Гуров сказал, и хватай мешки, вокзал отходит!

— Кстати, о вокзале, — улыбнулся Гуров. — Ты мне порядком надоел, мотай на Белорусский, разбирайся с носильщиком.

— Когда я пахал в МУРе и был начальником отдела, — начал философствовать Крячко, надевая куртку, — ты никогда не позволял себе разговаривать с подчиненным в подобном тоне. Мотай… Разбирайся… — Он открыл дверь и, уже закрывая ее, закончил: — А еще интеллигент!



Крячко был человек многоопытный, слов нет, но в своих предсказаниях о медлительности чиновничьей машины ошибся. А возможно, генерал Орлов крутанул колесо с такой силой, что оно завертелось достаточно быстро.

Уже в три часа дня Гарик Загранян прошел по коридору офиса, открыл одну дверь, другую и скрылся в кабинете коммерческого директора.

— Привет, Егор! — Загранян поднял руку. — Тебя в прокуратуру вызывали?

— Здорово, Гарик, присаживайся, обожди, закончу, — Крупин работал на компьютере. — Тут у меня концы с концами не сходятся.

Когда через несколько минут хозяин выключил компьютер и откинулся на спинку кресла, Загранян, утонувший в низком кожаном кресле для гостей, неуверенно сказал:

— Да я так, без дела зашел.

— Как в Ереване? — спросил Крупин. — Старики здоровы?

— Ты уже спрашивал. В Ереване плохо, старики здоровы, скоро перевезу. — Загранян выбрался из кресла, взял со стола сигареты, закурил.

— Утром звонил тебе, искал, хотел спросить, — Крупин открыл лежавшую перед ним папку, перелистал. — Памяти никакой!

— Я с утра в прокуратуре был, — нехотя ответил армянин. — Тебя снова не вызывали?

— А чего им нужно? Бумаг побольше в папку насовать и побыстрее дело закрыть. Преступник не найден, ждите… Ждите… Ждите! На Гришу всем наплевать. Коммерсанты. Разборки. Ну скажи, Гарик, кому мешал Гриша Байков? — Крупин развел руками. — Какие с ним могут быть разборки? Со мной еще куда ни шло, я коммерческий директор, могу и на мозоль наступить. Даже с тобой возможно…

— Не говори! — Загранян махнул рукой. — Один человек приезжает, спрашивает, ты и мебель изготовить можешь? Я отвечаю…

— Гарик, ради бога! — Крупин перекрестился. — У меня таких визитеров… Так что в прокуратуре? Они хоть как зацепились?

— Егор, ты все путаешь! — вспылил Загранян. — В прокуратуре не отвечают, в прокуратуре задают вопросы. Следователь в меня вцепился, что надо, понять не могу, дорогой.

— Гарик, ты другим голову морочь, прикидывайся недоумком, а я тебя знаю.

— Зачем обижаешь? — Загранян опустил голову, пошел к дверям. — У меня подписку о невыезде взяли.

— На каком основании? Тебя в чем-то подозревают? — спросил Крупин.

— Дорогой, я тебе сказал, что в прокуратуре не отвечают на вопросы, а их задают. — Загранян вышел.

Крупину вспомнился недавний разговор с «особистом» Гуровым. Коммерческий директор начал размышлять, складывать, делить и умножать, ничего толкового в ответе не получалось. Но он знал, что подписка о невыезде — на сегодняшний день первый звонок. Вчера при первой возможности человека сразу сажали, сегодня берут подписку. Интересно, что прокуратура откопала?



Известно, что ждать и догонять — занятие не из приятных, точнее, просто отвратительное, и неизвестно, что хуже — первое или второе. Сыщик может быть умным и не очень, эрудированным, проницательным или всего понемножку и заниматься сыскным делом с большим или меньшим успехом. Но любой сыщик, даже самый посредственный, должен уметь ждать и догонять, а если человек этого не умеет, значит, у него какая-то иная профессия.

Гуров, бесцельно расхаживающий по своему кабинету, прописные истины прекрасно знал, но легче ему от этого не становилось. Когда-то, много-много лет назад, грея свой зад на ребристом радиаторе в промозглом подъезде и ожидая, что, может быть, жулик придет, молодой опер мечтал, что если он станет знаменитым, то ждать часами неизвестного результата не придется. Или, рассуждал он, я привыкну и не буду так мучиться от безделья и ожидания.

Гуров стал знаменитым, сменил промозглый подъезд на роскошный кабинет. Но если молодой опер ждал часами, то теперь Гуров ждал сутками, неделями, месяцами. Он понял, что привыкнуть к этому нервному и одновременно тоскливому состоянию невозможно, оно для человеческой психики противоестественно. Необходимо научиться терпеть. Однажды знаменитый спортсмен, олимпиец, в присутствии Гурова сказал, что, если человек не умеет терпеть, ему нечего делать в большом спорте. Своя боль больнее, каждый, владеющий профессией серьезно, считает ее уникальной.

Гуров ждал, будь оно проклято! Он прекрасно понимал, что убийца Григория Байкова тоже выжидает, хочет разобраться, что известно прокуратуре, сыщику Гурову и насколько это серьезно? У него на руках наркотик, который следует передать по инстанции. Убийца не двинется с места, пока не убедится, что не находится в поле зрения розыскников. Необходимо заставить его сдвинуться с этого места, начать действовать. Как? Самый верный способ — это его успокоить, отвлечь. Но существует и прямо противоположный прием — напугать. Например, напугать возможностью ареста. Человек опытный — а что он опытен, сомнения не вызывает, — моментально сообразит, что если его арестуют по подозрению в убийстве, а наркотик не уйдет, будет храниться в тайнике, то наркомафия достанет отступника и в следственном изоляторе.

Гуров ждал реакции на свои действия, убийца должен себя проявить, что-то предпринять.

Зазвонил телефон, сыщик заставил себя не хватать трубку сразу, обошел стол, опустился в кресло, лишь потом неторопливо снял трубку и ответил:

— Слушаю.

— Лев Иванович? — осведомился мужской голос.

— А черт его знает! — Гуров рассмеялся: он наверняка знал звонившего, но не мог вспомнить.

— Мне необходимо срочно с вами встретиться.

— Ну, если необходимо и срочно, назначайте время и место. — Гуров клял себя последними словами, но вспомнить, когда слышал этот голос, не мог, и было ясно, что человек не хочет называть свое имя.

— Я говорю из автомата неподалеку от того места, где упал пьяный, а люди поленились его поднять.

— Я могу туда подъехать через тридцать минут, — Гуров облегченно вздохнул.

— Лев Иванович, надеюсь, вы будете один.

— Обязательно.

— Тогда жду.

Гуров надел плащ, запер кабинет и быстро вышел на улицу. Крячко уехал на «Жигулях», не хотел у вокзала оставлять «Мерседес»: и угнать могут, и машина обязывает. Так что Гуров сел за руль «Мерседеса», хотя и некому было на нем «виснуть», проехал переулками, сквозным двором, выскочил на Садовое, остановился, лишь убедившись, что за ним никто не следует, поехал дальше. Когда звонивший сказал: «Упал пьяный, а люди поленились его поднять», сыщик понял, что звонит Еланчук, напоминая, как упал на улице Чехова ныне покойный Байков.



Они прогуливались по аллее на Воробьевых горах, молчали, Гуров курил, Еланчук вертел в руке сырую веточку. По дороге он в нескольких фразах объяснил сыщику свое положение, помощи просить не стал, факт его появления и рассказ были достаточно красноречивы и для опытного человека пояснений не требовали. Теперь сыщик думал, бывший гэбист, ныне член мафии, ждал решения, практически приговора, так как никто, кроме Гурова, помочь уже не мог.

— Поздненько вы обратились, Юрий Петрович, — сказал Гуров, понимая, что начал не по-мужски: между профессионалами говорить вещи очевидные несолидно. — С какой стати я буду рисковать и помогать преступнику?

— Без комментариев! — Еланчук ударил веточкой по брючине.

— Крови на вас нет?

— Нет. И киднэппинга на мне нет, сделано было за моей спиной. Я лишь помогал вам получить здорового ребенка.

— Обменять, — уточнил Гуров.

— Обмена не получилось, ребенка просто вернули.

— Допустим. — Гуров выщелкнул окурок. — Наркотики.

— Прямое соучастие, не отрицаю.

— Все равно тюрьма.

— О моей роли знают два человека. Вы и Жеволуб.

— Он из наших, человек грамотный, хотя и прикидывается дурачком. Ваша версия, Юрий Петрович, мне нравится. Возможно, так и задумано: ликвидировать вас, имитировать уход, сохранить главных фигурантов. Возможно, — повторил Гуров. — Я понимаю все, кроме одного — на кой черт вы мне нужны?

— Без комментариев! — Еланчук вновь хлестнул веточкой.

— Хорошо, хорошо, понимаю, вы человек ценный, но не настолько, чтобы я рисковал собственной шкурой. Если я вляпаюсь, мне тоже можно повесить соучастие. А врагов у меня хватает.

Еланчук ничего не ответил, понимая, что Гуров ищет выход, если бы он решил отказать, то и разговора бы не было.

— Ничего обещать не могу, — после долгой паузы сказал сыщик. — Жеволуб? Если его взять, он заговорит и вас сдаст. Обязательно. — Он почесал седеющий висок. — Если его оставить в покое…

— То он меня убьет, — подсказал Еланчук.

— Вас так просто убить? Он не захочет из-за вас садиться, даже рисковать не станет. Принимайте меры предосторожности, вы человек профессиональный.

— Я разработчик, у меня даже нет оружия.

— Одолжить? — усмехнулся Гуров. — Кстати, господин разработчик, вы должны были предвидеть, что некто Гуров вам может понадобиться, почему не предупредили?

— Я узнал о киллере одновременно с вами, лишь после смерти Валентино, — ответил Еланчук, поскользнулся и чуть было не упал. — Как вам удалось выявить и взять киллера?

Гуров напряженно думал, как с наименьшим риском для себя сохранить и использовать бывшего гэбиста.

— Как выявил, не скажу, а взял обыкновенно, руками. Или вы умеете брать иначе?

— Я никак не умею.

— И на кой черт вы мне нужны? — риторически спросил Гуров. — Человека Организации, окопавшегося в «Стоике», вы не знаете. Канал пересылки наркотика через западную границу не знаете. Кто убил юриста Байкова, вы тоже не знаете.

— Я имею связь с представителем Организации в Москве. Подумайте, Лев Иванович, как данную связь можно использовать.

— Я думаю, а вы мне мешаете. — Гуров кивнул в сторону «Мерседеса»: — Пошли, нам не хватает простудиться.

Они сели в машину, Гуров включил мотор и печку, скоро стало тепло.

— Виктор Жеволуб работал у нас, позже у вас, изображает дурачка, но парень не простой, — задумчиво произнес Гуров. — Его следует обесточить и не только потому, что он угрожает вашей драгоценной жизни, он мешает мне. Я не люблю, когда мне мешают. — Сыщик рассуждал вслух, словно находился в машине один, неожиданно, без всякой связи со сказанным, спросил: — Давно вы завербовали Елену?

— Елену? Завербовал? — Еланчук смотрел недоумевающе. — Вы с ума сошли? — Он понял, что Гуров не поверит, и торопливо продолжал: — Да будь она моим агентом, я бы ее так подставил? Она ближайшая подруга моей жены. Трудно поверить в подобное стечение обстоятельств…

— Трудно, — перебил Гуров. — Я и не верю.

— Я бы тоже не поверил, — согласился Еланчук. — На работу в «Стоик» устроил Елену действительно я. Она ничего не знает. И вы напрасно подумали, что ужин в «Дели» и наша последующая встреча были мною подстроены. Я встретился с Еленой по просьбе жены, дела семейные, мне и в голову не приходило, что вы за ней можете наблюдать. Я никогда не стану вмешивать жену в свою работу. И в тот вечер, когда Елена заехала на полчасика к жене, дела тряпичные, это я, узнав, что у вас свидание, подговорил Елену позвонить и предложить заехать. Я человек самолюбивый, хотел проводить Елену до машины, «познакомиться» с вами, доказать, что тоже не лыком шит. А киллера я не знал, и связи у меня с ним никогда не существовало. Можете не верить, только все именно так и было.

— А теперь помолчите, Юрий Петрович, — Гуров закурил, откинулся на сиденье, начал просчитывать ситуацию.

Наблюдение не ведется, один на один гэбист ликвидировать меня не рискнет. Он вообще не по этому делу. Он говорит правду, филиал Организации в СП «Витязь» ликвидируется. Что Елена не работает на мафию, Гуров понял, когда киллер пришел в ловушку у ресторана. А уж когда сыщик обнаружил в сумке Елены пудреницу с «жучком», последние сомнения отпали. Еланчук никогда бы не позволил агенту принести с собой такую улику. И хватит думать о пути пройденном, прокладывай дорогу вперед, приказал себе сыщик и сказал:

— Я вам ничего не обещаю, буду стараться. Дальнейшее зависит от нашего с вами ума и везения.

Глава 13

Белорусский вокзал

Гуров высадил Еланчука у метро «Университет», поехал к дому и, хотя считал, что опасаться ему в данный момент нечего, машину оставил в Мерзляковском переулке, прошелся по бульвару, даже присел на лавочку, закурил. Поднявшись на два этажа выше, чем следовало, он спустился по лестнице, осмотрел дверь квартиры, лишь убедившись, что все в порядке, вошел и, не доверяя замкам, заперся на массивную щеколду.

Мысль обратиться за помощью к Шалве Гогишвили у сыщика появилась еще на Воробьевых горах, но он ее гнал: уж очень не хотелось вновь пользоваться услугами авторитета уголовного мира. Гуров не любил играть в прятки сам с собой, знал, податься больше не к кому и нечего мучиться, искать оправдания. Однако и готовя нехитрый ужин, и перемыв посуду, он еще долго расхаживал по квартире, прежде чем опустился в кресло и позвонил. Шалва снял трубку сам, низкий голос и акцент спутать было невозможно, но Гуров, предоставляя авторитету возможность от разговора отказаться, сказал:

— Добрый вечер. Извините за поздний звонок. Можно попросить к телефону Шалву Давидовича?

— Спрошу, — прогудел Шалва. — Кто говорит?

— Гуров.

— Лев Иванович? Рад тебя слышать. Не узнал, богатым будешь.

— Я тоже не узнал тебя, Шалва, — солгал Гуров. — Как здоровье жены, детей?

— Спасибо, хорошо живем, дружно. Как твое здоровье?

— Спасибо, Шалва, Бог милует.

— Да, Бог, да, — Шалва зацокал языком. — Но человек должен и сам заботиться о себе. Слышал, ты ушел из ментов, это верно?

— Верно, Шалва, место сменил, работа осталась прежней.

— Плохо, — Шалва вновь зацокал. — Ты не мальчик, дорогой, надо жениться, растить сыновей. Извини, Лев Иванович, совсем старый стал, советы умные даю. Какие заботы у тебя?

— Ты Витьку Жеволуба помнишь? — спросил Гуров.

— Плохой человек, совсем гнилой. — В голосе Шалвы появилась настороженность. — Он в восемьдесят втором моего друга взял, не было ничего, анашу подсунул. Плохой человек. Он из органов ушел, чего спрашиваешь?

— Витька мешает мне, помоги, Шалва.

Авторитет не отвечал. Гуров догадался, что Князь — южане любят красивые клички — понял неправильно, и виноват в этом сам, нарушил паузу:

— Извини, Шалва, я не сыщик, а болван, должен говорить яснее. И ты плохо подумал обо мне, Князь. Я тебя понимаю, раз человек мешает, надо его убрать. Все так, но я имею в виду лишь убрать в сторону, а не ликвидировать.

Шалва громко вздохнул, заговорил весело:

— Эта жизнь нас совсем покалечила! Понимаешь, дорогой, каждый день слышишь о разборках, смертях, мозги вбок пошли. Я за тебя испугался, за себя, старого, испугался, решил, все — поехали. Если такой человек…

— Хорошо, Шалва, не оправдывайся, извини, что перебил. Я виноват, плохо, неточно выразился. Ты лишь присоветуй Жеволубу уехать на недельку из Москвы.

— Так-так, — Шалва рассмеялся. — Конечно, дорогой, переговорю. Как тебе позвонить?

Гуров дал свой телефон, поблагодарил, хотел сказать, что теперь с него причитается, промолчал — такие вещи подразумевались сами собой.



На следующий день Еланчук, как обычно, приехал в офис СП «Витязь» около девяти, зашел к секретарше, чтобы взять почту, и удивился, увидев, что девица уже на месте, так как обычно она появлялась на час позже.

— Доброе утро, Вера. — Он кивнул, взял стопку газет. — Такой пасмурный, серый день, а вам не спится?

— Юрий Петрович, как жить будем? — Вера всхлипнула, некрасиво кривя рот и обнажая редкие зубы. — Куда нам теперь?

— А что случилось? — Еланчук присел на стул, почувствовал — вести будут недобрые.

— Вы не в курсе? — Девица прижала платок к покрасневшим глазам. — Ну да, вы вчера после обеда уехали. Разорились мы, лопнули! Сам, — она кивнула на дверь начальника, — уже распродает машины, факсы-шмаксы, карманы набивает.

— Верочка, успокойтесь, расскажите все по порядку. Я ведь тоже работаю в данной лавочке, мне интересно. — Еланчук поддернул брючину, закинул ногу на ногу.

— И рассказывать нечего. Вчера после обеда собрал нас этот, — Вера снова кивнула на дверь, — и сообщил, что кто-то был должен нам, мы должны другим, в общем, приветик! Собирайте вещички, разбегайтесь по домам. Обещал чего-то еще подбросить, врет, конечно.