— Охотно научу вас, барон, если вы мне дадите слово дворянина, что будете с его помощью лишь разоружать противников, не нанося им ранений.

— Я делал подобное предложение, когда узнал, что вы пришли в «Стоик», — ответил Еланчук. — Предложение решительно отклонили, и повторять его я не собираюсь.

— За такой прием готов пообещать постричься хоть в монахи или пойти евнухом в гарем турецкого султана, предварительно повышибав шпаги у десятка-другого чистоплюев в кружевах! — пьяным голосом пообещал капитан и полез обниматься с былым своим противником. — Я в своей жизни проиграл только два боя! Тебе, молодой мой друг, и… как бы ты думал? Девчонке! — И он захихикал. — Но какой! В кастраты к папе можно пойти! Не девчонка — факел! Об нее можно было обжечься! Вот я и обжегся. Испугался за свое здоровье, как сегодня, когда ты пощекотал меня у сердца острием шпаги. Словом, каюсь, струсил первый раз в жизни! С тобой второй! — И он снова захохотал своим необычным хохотом.

— Неразумно тратить время и слова — вы профессионал, все отлично понимаете.

Так закончился второй поединок Сирано де Бержерака, на миг появившегося в высшем парижском свете. Однако испытания его для вступления в это высшее общество не кончились.

— Я профессионал, понимаю — ничего вы сделать не можете. Пока вы не обнаружите наркотик, с вами никто не станет и разговаривать.

Заботой маркиза де Шампань, графа де Вальвера, преследоваших свои собственные цели, Сирано не раз приглашали в высший парижский свет, но всякий раз ради нового скандала.

— Обнаружим.

Оскорбления, притом взаимные, следовали одно за другим.

— Сомневаюсь.

Они всякий раз заканчивались вызовом на поединок «оскорбителя», каковым неизменно оказывался более острый на язык, чем любой аристократ, Сирано де Бержерак.

— Мы задержали весь товар фирмы, готовящийся к отправке в Германию. Разберем контейнеры на составляющие и найдем, — резко сказал Гуров, который начал сердиться, понимал, что это непозволительная роскошь, и сердился еще больше.

Надо сказать, что дуэли эти так же неизменно выигрывались «оскорбителем» или традиционно заканчивались вышибанием шпаги из рук противника, или его несмертельным ранением.

— В цивилизованной стране вам никто подобное совершить не разрешил бы, но в России… Все возможно. Хорошо, задержали, разобрали, нашли, изъяли. Итог? Вы разорили своего хозяина, так как его заставят заплатить не только за товар, но и огромные неустойки. Юдина, если не посадят, лишат права на коммерческую деятельность. Начальство вас похлопает по плечу, вы станете обыкновенным пенсионером, так как никто и никогда вас уже на работу не возьмет. Вы, начальник службы безопасности, сожгли процветающее СП! Кому такой человек нужен? Кстати, квартиру и машину у вас отберут, вы превратитесь в нищего.

Слава скандалиста за Сирано закрепилась, а ко двору его не приглашали. И ни одна из прекрасных дам не ответила ему нежным взглядом на его зовущий пламенный взор.

Жажда любви была у него подобна жажде путника в пустыне, а сознание собственного безобразия граничило с тем отчаянием, которое овладевает таким путником, сознающим свою обреченность.

— Квартиру не отберут, оформлена на меня, — буркнул растерявшийся Гуров, удивился собственной глупости, сумел взять себя в руки и увидел сегодняшний вечер в ином свете.

И эти чувства Сирано пытался скрыть за внешней веселостью, непомерной гордостью и язвительностью ко всем, кто скрывал свою безобразную внутреннюю сущность.

С чего вдруг именно сегодня Еланчук встретился с Еленой? Она его агент? Но какой же опытный агентурист встречается со своим источником в ресторане, спокойно ужинает, провожает до машины, целует ручки? Идиотизм. Причем это мой, сыщика Гурова, идиотизм. Я в азарте проглотил чужой крючок, без всякой наживки, позор на мою седую голову. Этот парень хотел, чтобы Гуров с ним встретился, и играючи добился своего. Человек, который понимает, что влез в дерьмо, еще не захлебнулся. Только сейчас сыщик понял, что имеет дело с профессионалом высокого класса, не с паханом или авторитетом, который видит в лучшем случае на два хода вперед, а с человеком, уже просчитавшим почти всю партию.

— Я, конечно, ошибся, — признался Гуров и почувствовал облегчение и почву под ногами. — Неоднократно повторял, что против меня выступает профессионал, а вел себя как обычно, мол, преступники одним миром мазаны. Вы оценили ситуацию трезво, только несколько однобоко.

Глава пятая

Еланчук насторожился, увидел, что сыщик вернул себе потерянную было уверенность, сказал:

ЗНАНИЕ СИЛОЙ

— Поясните.

— К чему? У вас своя голова на плечах. Вы не живете в реальной, противоречивой, часто непредсказуемой жизни — вы играете в шахматы. Здорово играете, возможно, вы и гроссмейстер. Только жизнь не игра, живые люди не фигуры, да и в игре вы не ферзь. Не пешка, но и не ферзь, а средняя фигура. Вы меня предупреждали, благодарю, я не стану искать наркотик. Я разгромлю вашу лавочку, она, кажется, называется СП «Витязь»? И вы там числитесь помощником по безопасности. Думаю, что ваше предприятие убыточное, ведь доллары за наркотики не декларируются. Устроить ревизию ваших бухгалтерских документов несложно. Где-то в фирме болтается и ваш хозяин. Наверняка за его спиной по мелочи воруют — в России иначе не бывает, я добьюсь ареста мелкого жулика и вытрясу из него все, даже то, чего он и не знает, то есть имя истинного хозяина, даже если он числится сторожем. Когда Ферзь почует опасность, увидит, что теряет миллионы долларов, когда его старшие партнеры за рубежом об этом узнают, начнется игра по правилам наркомафии.

Знание беспредельно. Оно совершенно противоположно вере. Гете
Гуров протянул руку, пощупал платочек на шее Еланчука.

Трудно представить себе более прелестное местечко, чем небольшое, утопающее в зелени имение почтенного графа Жермона де Луилье, ибо только в сердце Франции встречаются такие затянутые полупрозрачной дымкой уголки (какие мне приводилось видеть только там!) с извилистым ручейком, протекающим через парк, с изящными дугами мостиков, где так хочется задержаться, любуясь плавающими в тихой заводи кувшинками со сверкающими на солнце стрекозами над ними и раскинутыми вокруг по уснувшей воде влажными листьями, даже с приютившейся на каком-нибудь из них забавной лягушкой.

— Шелк натуральный. Очень прочный материал, именно этим платочком вас и удавят.

Еланчук не дрогнул, не побледнел, лишь слегка кашлянул и спокойно ответил:

Все дышало в парке графа де Луилье тишиной, отдохновением и близостью к природе, аллея, берущая начало от аккуратного шато на пригорке, спускалась к пруду, заботливо обсаженная выросшими за столетья деревьями и оттеняющими их величественность кустами роз, которые цвели здесь все лето, как бы олицетворяя собой жизнь человеческую, распускаясь из бутона королевами белого, красного, даже черного (гордость Жермона де Луилье!) цвета, насыщая воздух душистым ароматом, чтобы, увядая затем, уступить место в живом букете красоты новым бутонам, нетерпеливо набухающим, жаждущим своей нежной пышности, столь чудесной и недолгой.

— Возможно. Только вы до того момента не доживете.

По этой аллее, вдыхая запахи благословенной земли, шли отец с сыном.

— Молодец! — Гуров искренне рассмеялся. — Раз вы начали говорить глупости, значит, вы не шахматист, а живой человек. Молодец. Значит, моя жизнь — против вашей. Договорились. Ты с кем драться задумал, умник? У меня вся шкура перештопана, я бью и стреляю с обеих рук. — Он сплюнул под ноги. — И я один, а у тебя близняшки и жена. Опомнись, теоретик. Я жду от тебя разумного предложения до завтра, до двенадцати дня.

— Шапелль, — говорил граф Жермон де Луилье, вельможа старого закала, который сохранил с былых времен не только гордую осанку и аристократическую властность горбоносого, гладко выбритого лица с двумя энергичными складками по углам губ, но и не утратил своего влияния при дворе сменяющихся королей, с чем приходилось считаться даже всесильному кардиналу Ришелье, — мне не хотелось встретить тебя словами упрека, — продолжал отец, — но сейчас, когда ты отдохнул от тряски в почтовой карете, я намерен объяснить тебе, почему вызвал тебя из Парижа.

Гуров вышел из машины, аккуратно прихлопнул дверь. И хотя он разрешил ситуацию точно, практически победил, но не учел одного: хозяин Еланчука был человеком умным, самостоятельно мыслящим и непредсказуемым. И очень быстро Гуров в этом убедился. А пока… Он заглянул в машину Крячко, сказал:

— Все нормально, до завтра. — Прошел к своей машине, сел за руль, выехал на Тверскую, решал, в какой из заготовленных адресов ему податься, когда заметил за собой «хвост». Гуров соединился с Крячко, сказал:

— Я боялся вашего недомогания!

— Меня повели. — Зло рассмеялся. — Убивать собираются. Будь на связи.

Он проехал Пушкинскую площадь, чуть по Тверской, резко свернул в Гнездниковский переулок. Теперь надо решать — либо выезжать на Герцена, либо сделать маленькую петлю и вернуться на Тверскую. Он выбрал второй вариант: на Тверской движение больше, меньше шансов, что начнут стрелять на ходу. За ним держались две машины, видимо, была еще одна, возможно, две, они пошли на перехват. Они, естественно, имеют связь, так что отрыв — дело временное. Он вновь соединился с Крячко:

— Славу богу, я здоров, и если у меня есть боль, то вызвана она тревогой за тебя, родовитого дворянина и обещающего поэта. Я гордился и твоими стихами и твоим пребыванием в Сорбонне, так как образование — это храм знания, построенный на фундаменте воспитания, какое я тебе дал. Так почему же я слышу вдруг о попойках, кутежах, интрижках с женщинами, наконец, о дуэлях, в которых ты принимаешь участие?

— Клянусь, я не дрался ни разу!

— Дом журналистов знаешь? Звони дежурному по городу, пусть подошлет оперативников в начало Суворовского, подъезжай туда сам. Ты должен быть раньше милиции, так что рассчитай. Я выйду из подворотни дома, что рядом с журналистами, и сяду к тебе. Предупреди ребят, что имеют дело с хорошо вооруженной бандой. — И продиктовал номера машин, которые засек.

— Вот как! — воскликнул вельможа, ударяя своей палкой о землю с такой силой, что едва не вонзил ее в дорожку. — Был только секундантом?

— Я тебя понял, — ответил Крячко.

— Совершенно верно, отец! Только секундантом и у весьма порядочного человека.

Гуров вылетел на Тверской бульвар, вернулся к Пушкинской, не ожидая стрелки поворота, со второго ряда вернулся на Тверскую, вновь свернул в Гнездниковский, проскочил его, пересек Герцена, нырнул в Калашный переулок. За ним осталась лишь одна машина. Уже сверкнули огни проспекта Калинина — у последнего углового дома стояло несколько машин. Гуров ударил по тормозам, «жигуль» развернулся и встал, сыщик выбросился на асфальт, закатился под крыло какой-то иномарки, нырнул в подъезд. Он был проходной, но сыщик не побежал во двор, а, миновав парадные двери, встал за вторые. Выражаясь по-фронтовому, он хотел захватить «языка». Когда он катился между машин, ударила слепая автоматная очередь, посыпались стекла, закричали люди.

— Вот как! — почти в гневе повторил отец. — И ты считаешь первого скандалиста Парижа столь порядочным человеком?

— Если вы имеете в виду моего друга Савиньона Сирано де Бержерака, то это именно так.

Он стоял за дверью, ведущей во двор, прислушивался. Раздался топот — бежали двое.

— Тут ему и конец, суке!

— Именно так! Я имею в виду господина Сирано де Бержерака, в котором мне не нравится все, начиная с его гасконского имени, присвоенного его отцом, отталкивающей внешности и кончая непристойным поведением в светском обществе! Эти непрекращающиеся дуэли, пренебрежение указом его величества, наконец, дерзкие стишки, порочащие дворянство, и даже комедия — пасквиль с осмеянием не только своего коллежа, но и священнослужителей, даже самой Церкви, все это мне претит!

— Стреляй сразу!

— Но, отец, вы же не читали его сочинений!

Гуров из-за двери перешел за угол дома. Пули прошили дверь, человек выскочил из нее, Гуров ударил преследователя рукояткой пистолета по затылку, продолжив движение бандита вперед, так что бегущий следом ничего не заметил и прыгнул через порог. Увидев лежащего товарища, хотел остановиться, но Гуров прострелил ему правую руку, подхватил выпавший автомат за ствол, чтобы не стереть отпечатки пальцев, завернул здоровую руку, хотел уходить, заметил, что лежащий тянется к автомату, прострелил ему ногу, автомат поднял, прошел под арку дома, который разделял внутренний двор, и услышал вой милицейских сирен.

— Мне достаточно слышать о них, чтобы позаботиться о пресечении твоего общения с ним.

С простреленной рукой, скрючившись от боли, бандит тащился рядом. Гуров миновал вторую арку и попал в объятия милицейского наряда. В грудь ему уперлись стволы автоматов.

Шапелль поник головой, покорно слушая отца. А тот продолжал:

— Вам не оперативниками — пожарниками работать! — Гуров толкнул задержанного к милиционерам, передал автоматы. — Держите за стволы…

— Вот так! Для того я и вызвал тебя сюда.

Два молодых парня схватили Гурова, пытаясь завернуть ему руки, надеть браслеты.

— А как же Сорбонна, лекции, профессора, экзамены? — робко спросил сын, добавив: — Но я счастлив быть подле вас.

— Это Гуров! — крикнул подскочивший Крячко.

— Экзамены, степень бакалавра! Я подумал об этом! Вас там слишком сушат догмами господ профессоров, которые еще не очнулись от былого спора, сколько чертей можно уместить на острие иголки. Я не против вольнодумства, даже твоего Сирано, порицая лишь его поведение. Но торжество догм едва ли не хуже! Я убежден, что в наше время нужно мыслить шире, как умели еще в Древней Греции, а не засыхать на корню без поливки свежими идеями, без чего я не вырастил бы ни старых, ни новых сортов роз, которыми мы любуемся с тобой.

— Хоть Горбачев, доставим — разберемся! — пыхтел парнишка, безуспешно пытаясь завернуть руку сыщика.

— Они прекрасны, как и ваши мысли, отец!

Гуров ткнул ботинком в голень оперативника, тот вскрикнул и упал на колени.

— Твой умасливающий тон убеждает меня в моей правоте. Но чтобы ты не потерял драгоценное для обогащения ума время, ты, гость в нашем имении, вместе с наиболее близкими тебе товарищами, которых я позаботился пригласить сюда, прослушаешь приватный курс лекций по философии, не той мертвечины, которой пичкают ваши головы в Сорбонне в угоду всяким мантиям, а живой, обогащающей философией, растущей из античного веселия ума.

— Сам отцепишься или тебя ударить? — спросил Гуров второго, увидел милицейский погон. — Майор, подойдите! Кого задержали? — Гуров, естественно, умел разговаривать с милицией. — Я назвал номера машин, майор, кого задержали?

— Кто же прочтет здесь такой курс лекций?

— Одну, «бээмвэшку», но пустую. А вы, собственно, кто?..

— О! Ты и твои друзья не пожалеете! Пьер Гассенди!

— Молчать! — прошептал Гуров. — Ты бы еще пораньше сирены включил, тебе бы и консервной банки не досталось. Дерьмо! Там, во дворе, подбери парня, его пальцы на одном из автоматов, если твои сопляки их не захватали. Позади дома, в переулке, «Жигули», — Он назвал номер. — Это их машина. Гильзы подбери, мудак, а то ничего не докажешь.

— Гассенди?

— Ваши документы…

— Да, тот самый Гассенди, который после заведования коллежем в Дине, где защитил докторскую диссертацию, преподавал философию в Эксе, обогащая ее жизнелюбивыми идеями Эпикура и развивая их в части понимания сущности вещей, за что подвергся гонению со стороны отцов-иезуитов, что для меня служит высшей рекомендацией ему, и я рад, что он принял мое приглашение на прочтение лекций для тебя и твоих друзей.

— Взгляни на меня, майор! — вмешался стоявший рядом Крячко.

— А вот, кажется, идет один из них! — воскликнул Шапелль. — Да это Жан Поклен! Как я рад, отец, твоему выбору!

Майор посмотрел на Станислава, узнал и обомлел.

— Да, это обещающий юноша! Когда-нибудь он обязательно станет видным артистом и сочинителем пьес, имея в виду его теперешнюю склонность к сценическому искусству, с чем я имел возможность познакомиться лично, прежде чем пригласил его учиться в нашем доме у самого Гассенди.[59]

— Товарищ подполковник, а я слышал…

К отцу с сыном впереди группы молодых людей быстрым шагом подошел стройный юноша с волосами до плеч, с выразительным, быстро меняющим выражение лицом.

— Ты, мудак, ничего не слышал. Тебе Лев Иванович приказал — выполняй. Он двоих задержал, а ты банду упустил.

Проезд перегородили милицейские машины, народу собралось уйма. Милицейский полковник, протискиваясь, громко говорил:

Он раскланялся с графом Жермоном де Луилье, выказав ему все знаки высшего уважения в стиле и традициях испанских грандов, великолепно скопированных им, а потом обнялся с Шапеллем.

— Никого не отпускать! Никого! Всех задержанных в машины, будем разбираться. — Он схватил Гурова за плечо, узнал, но не отпустил, вцепился еще крепче.

Гуров не обращал на полковника внимания, смотрел, как из подворотни выносят раненного в бедро, сказал:

— Я так благодарен графу Жермону де Луилье за приглашение слушать Гассенди рядом с тобой, Шапелль, что не знаю, как это выразить.

— Перевяжите здесь, на месте, — он ранен в бедро, может кровью изойти. — Потом повернулся к полковнику, сжал ему пальцы, чуть не сломал, освободил плечо. — Запиши на себя две машины, двух бандитов с автоматами. Ложкомой… — Оттолкнул и пошел с Крячко к «Мерседесу». — Какую песню испортили, оперативнички-соплячки! Объезжай квартал, посмотрим, что с моей машиной; она не заперта, стоит поперек.



— Стихами, друг мой, стихами в одной из задуманных тобой пьес, — посоветовал господин Жермон.

«Семерка» оказалась цела, в одном месте лишь прострелили стекло. Рядом суетились хозяева других пострадавших машин.

— Бандитизм! — Полный мужчина в плаще, натянутом на пижаму, обнимал свою «четверку», словно раненого ребенка. — У вас лишь маленькая дырочка, а мне весь бок прошили.

— О если бы мои стихи зазвучали когда-нибудь со сцены! — вздохнул юноша.

— Если бы вам прошили бок, вы бы так не кричали, а тихонько булькали, — сказал Крячко.

— Милиция! — завопил мужчина.

— Наблюдай жизнь и пиши о ней! — напутствовал мудрый вельможа и пошел принять выражение почтения и от остальных прибывших «студентов его приватного университета».

— Сейчас подойдут, — флегматично ответил Крячко, — притащат мастику и краску. — Он взглянул на Гурова, который сел за руль, включил мотор: — Фурыкает. Двигай отсюда и звони, я дома.

— Не подъезжает ли сам профессор? — забеспокоился хозяин.



— Мы обогнали карету, у которой чинили в дороге колесо. С нашей стороны это в высшей степени неучтиво, если в ней ехал сам Гассенди, — сказал Жан Поклен.

Рассудив, что его временно оставят в покое, Гуров не поехал по заготовленному адресу, а заявился на квартиру Орлова.

— В таком случае я выеду встречать его, — решил господин Жермон.

Генерал, подтягивая тренировочные штаны, встретил неожиданного гостя флегматично, словно соседа по лестничной площадке, который заглянул за щепоткой соли или спичками. Прикрыв плотно дверь в спальню, он тихо сообщил, что хозяйка хворает, проводил Гурова на кухню, поставил чайник и сел за стол, обронив саркастически:

Однако этого не понадобилось. Пока закладывали его карету, во двор усадьбы въехал запыленный экипаж, доставивший опального профессора из Экса.

— Все отстреливаемся, приятель? Уже звонили, сообщили. Я сказал, что Гурова Льва Ивановича всегда не любил за вздорный характер.

Господин Жермон и молодые люди спешили к карете, но Жан Поклен успел раньше других и, открыв ее дверцу и опустив подножку, почтительно протянул руку приехавшему.

Орлов обладал многими достоинствами, но слушать он умел просто потрясающе — вовремя кивал, соглашался, подсказывал рассказчику некстати потерянное слово, даже сопереживал. Когда Гуров закончил, Орлов сказал:

Пьер Гассенди, опираясь на нее, сошел с подножки.

— Видишь, не только у нас бардак. Наркомафия — организация серьезная, а на русскую землю ступила и заколдыбала. Один с тобой переговоры ведет, к вербовке готовит, другой собрал войско, словно не человека решил прикончить, а Измаил брать.

Низенького роста, лет уже за сорок, склонный к полноте, в наглухо застегнутом камзоле с вертикальным рядом маленьких пуговок, доходящих до подбородка, с вдумчивым и удивительно спокойным бритым лицом, он снял шляпу перед встречающими, обнажив свой огромный лоб, увеличенный из-за отступивших на полголовы коротко стриженных волос, и приветливо и чуть застенчиво улыбнулся.

Орлов вышел из-за стола, поддернул спадающие штаны, обнял Гурова, похлопал по гулкой спине, хотел что-то сказать, но лишь кашлянул и начал заваривать чай.

Граф Жермон де Луилье вышел вперед и произнес:

— Ты у меня переночуешь?

— Если мой диван любимый не выбросили…

— Рады приветствовать вас, ваше преподобие господин профессор, в этом скромном замке, где нет ни башен, ни рвов, ни подъемных мостов, но где вас ожидают устремленные вверх, подобно башням, порывы ваших учеников, жаждущих глубоких, как крепостные рвы, знаний, к которым вы перебросите для них желанные мосты высокой мысли.

— Как можно? Я твой диван для музея криминалистики берегу, будем пионерам… Тьфу, забыл! Ну, кто-нибудь придет, взглянет. Мне этот пацан, нынешний начальник МУРа, звонил, просил, чтобы я на тебя повлиял, мол, допросить тебя требуется. Я сказал, что мы с тобой расплевались и дружба наша дала течь.

— Если вы, уважаемый граф Жермон де Луилье, удостаиваете меня чести читать здесь приватный курс философии, то курс риторики вам надлежало бы с вашим красноречием прочитать молодым людям самому, — почтительно поклонился радушному хозяину гонимый братьями-иезуитами вольнодумный философ.

— Я с утра, как обычно, на работе объявлюсь, пусть приглашают.

Занятия начались на следующий день утром после общего завтрака, на котором присутствовал и сам господин Жермон со своей тоненькой, как тростиночка, болезненной супругой, графиней Розой де Луилье, которой муж с любовью посвящал выводимые им сорта удивительных роз.

— Лева, прошу, ты там особо не пыли, все-таки это наша с тобой контора, можно сказать, отечество.

Для учеников профессора в зале замка на высоких козлах был сооружен из длинных досок стол, у которого они могли писать и читать стоя. Профессор должен был занять место у козел с краю стола.

— Полагаю, они меня сразу в прокуратуру потащат, — ответил Гуров. — О чем со мной в МУРе беседовать? Разговор состоится короткий и откровенный, как все и произошло. Я никого не убил, лишь ранил, у меня самозащита, нападавших взял с оружием. Какие ко мне претензии? — Гуров хлебнул чай, обжегся, подошел к окну, открыл форточку и закурил.

Но прежде чем он прошел на свое место, его задержал в дверях Шапелль.

Орлов пил чай из блюдечка, вытягивая губы и отдуваясь.

— Ваше преподобие господин профессор, могу ли я просить вас об одном одолжении?

— Пожалуйста, сын мой, я рад быть вам полезным.

— Бытие определяет сознание или Господь, не знаю, но со мной несправедливо получилось — родили меня нормальным, рос здоровым… — Гуров помолчал. — Ударить по голове железом, выстрелить в…, так запросто, и рука не дрогнет.

— Речь идет о непреклонности моего отца в отношении одного из моих друзей, который был бы счастлив слушать ваши лекции.

— Человек с дерева еще не слез, а уже умел защищаться, — сказал Орлов.

— Знаю ли я этого стремящегося к знанию юношу?

— Объяснить все можно. Страшно не то, что бью и стреляю. Раскаяния во мне нет, только злость. Профессию пора менять, так я ничего другого не умею.

— Это Савиньон Сирано де Бержерак, окончивший коллеж де Бове в Париже.

— Бог мой! Даже в Эксе слышал о буйствах этого молодого человека, и я должен признаться, что разделяю мнение вашего почтенного родителя, ибо такой слушатель моего приватного курса лекций по философии едва ли поможет их усвоению остальными моими учениками.

Шапелль поник головой, потеряв всякую надежду переубедить своего отца с помощью Гассенди, на что он, как на последнюю надежду, рассчитывал.

Пыль на дороге взметнулась облачком и, превращаясь в длинный шлейф, долго оседала на землю.

Одинокий всадник мчался галопом, не переходя на рысь.

Глава 8

Лошадь покрылась разводами пены на взмокшей шерсти. Казалось, долго ей не выдержать.

Но цель была близка.

На всем скаку конь влетел во двор замка де Луилье, распугивая кур, разлетевшихся в разные стороны, как водяные брызги от брошенного в лужу камня.

Прессинг по всему полю

Всадник соскочил с коня, почуявшего родную конюшню: конь принадлежал Шапеллю. Небрежно кинув подбежавшему слуге поводья, приехавший, не оглядываясь, бегом направился к крыльцу. Дорогу ему загородил другой слуга, но был отброшен в сторону столь неожиданным движением руки, что, оказавшись на земле, ничего не мог понять, тупо озираясь вокруг.

В фирме, где работал Еланчук, как и в «Стоике», в жизни служащих никаких перемен не происходило. Юрий Петрович пришел на службу как обычно, без пяти девять, сел за канцелярский стол, подписал какие-то незначительные бумажки, развернул «Московский комсомолец». Еланчук всегда начинал с этой развязной, однако остроумной газеты. Просмотрев «МК» и повеселев, он читал «Известия», затем листал «Правду». Сегодня он до последней не добрался — вошел, как всегда, без стука Виктор Жеволуб, пропустил шефа, который в отличие от шофера и телохранителя вежливо поздоровался и, как обычно, сел на свободный стул. Жеволуб встал спиной к окну, лицом к двери.

Порывисто открыв дверь, прибывший столкнулся лицом к лицу с хозяином замка.

— С кем имею честь? — спросил граф Жермон де Луилье.

Молодой человек в запыленной одежде вежливо поклонился.

Не надо было быть большим психологом и физиономистом, чтобы, лишь глянув на вошедших, понять — произошли очередные неприятности. Еланчук отложил газеты, сцепил пальцы в замок, изобразил на лице внимание и сочувствие.

— Друг вашего сына, ваше сиятельство, почтительно просит вызвать его, если почему-нибудь неудобно незваному гостю войти в дом.

— Именно так. Вызвать сына крайне неудобно, — заметил граф Жермон де Луилье, — хотя б у вас и были на то веские причины.

— Ты вчера почти час беседовал с Гуровым. — Валентино сжал рукой свой квадратный подбородок. — О чем договорились?

— Причина более чем веская, ваше сиятельство, поскольку вам, как никому другому, дорога дворянская честь.

— Вот как? У кого же она затронута, молодой человек?

— Высокие договаривающиеся стороны остались друг другом недовольны. Каждый остался при своих.

— У меня, ваше сиятельство. Ваш сын должен немедленно мчаться со мной в Париж.

— Почему ты пошел на связь с ментом, не поставив меня в известность?

— Но это невозможно, заверяю вас.

— Гуров подсел ко мне в машину неожиданно.

— Это вопрос чести и моей и его. У меня нет другого секунданта.

— Как он нашел тебя?

— Опять дуэль, запрещенная королем и его высокопреосвященством господином кардиналом? Если не ошибаюсь, то я вижу перед собой неукротимого дуэлянта Сирано де Бержерака?

— Он сыщик.

— Ваш слуга и друг вашего сына Шапелля Савиньон перед вами, ваше сиятельство, он вызван на дуэль юным герцогом Анжуйским, братом обольстительной Генриэтты, удочеренной его отцом. Он отозвался о ней неучтиво в моем присутствии, как о прижитой отцом на стороне, чем пробудил мой гнев, в ответ на что он вызвал меня на поединок. Мог ли я, судите сами, ваше сиятельство, не принять такого вызова и слыть трусом? А кроме Шапелля, секунданта мне не найти.

— Но не бог! — Валентино ударил кулаком по столу. — Почему ты читаешь газетки, а не докладываешь о ЧП мне, своему шефу?

— Вот как! А не слишком ли часто вам приходится их искать, дорогой мой Сирано де Бержерак?

— Уважаемый Иван Прокофьевич, у меня ЧП не произошло. Ну, встретились — рано или поздно от судьбы не уйдешь, — поговорили, не договорились, разошлись. При случае рассказал бы, докладываючи новости. Гуров умен, опытен, опасен и пытается найти против нас компромат. Так это известно. Новости, видимо, у вас. Хотите, рассказывайте, хотите, нет — вы хозяин. Хотя по лицу вашего Джеймса Бонда из Хацапетовки можно догадаться, что вчера вечером ваши парни предприняли вторую попытку ликвидировать Гурова.

— Не чаще, чем меня вызывают на дуэль, ваше сиятельство.

— Почему ты рад происшедшему? — на редкость безразлично спросил Валентино.

— Я понимаю вашу готовность защищать свою честь и не слыть трусом, но Шапелля с вами не отпущу! Вот так!

— Уважаемый Иван Прокофьевич, я нормальный человек. Так ведь каждый человек радуется, когда оказывается прав. Даже мать, предупреждая ребенка, чтобы не трогал ножницы, когда он уколется, охает, бежит за йодом, однако радостно кричит: «Я же тебе, паршивцу, говорила!»

— Ваше сиятельство, почтительно склоняя голову перед вами, я не рискнул бы вызвать вас на дуэль, но тот вызов придется принять вашему сыну, если он тотчас не поедет со мной, сохранив тем и нашу дружбу, и свою честь.

Жеволуб отлепился от подоконника и тоненьким голосом попросил:

— Вы дерзки, молодой человек. В былое время я ответил бы вам согласием драться с вами, но сейчас я не позволю сделать это даже сыну, который слишком занят.

— Шеф! Ну разреши! Ну разочек! Мы рискуем, Витьку и Лешку убили, а эта ученая крыса…

— Хотел бы я знать, что это за занятие?

— Заткнись и жди за дверью. — Валентино слез со стола, поставил ногу на радиатор батареи, протер и без того сверкающие ботинки.

— Охотно объясню, рассчитывая на ваше уважение к знаниям. Слыхали ль вы о философе Гассенди?

— Убили… Точно? Гуров не захватил парней? — быстро спросил Еланчук.

— Гассенди! Ну еще бы! Я преклоняюсь перед ним.

— Я позвонил кое-кому. Парни только ранены, взяты с оружием в руках. Завтра с ними встретится следователь прокуратуры.

— Так вот, ради этого уважения к нему вам придется отложить все мысли о дуэлях. Гассенди читает лекции по философии Шапеллю и его друзьям.

— О боже, что я слышу! Вы говорите не просто о занятиях, ваша светлость, а о предательстве, которого я не мог ожидать от друга! Чтоб Шапелль смог втайне от меня учиться… у Гассенди!

Еланчук хотел этого красивого самодовольного кретина поздравить, понял, что может выпасть двадцать два, и лишь кивнул.

— Скажу по правде, Бержерак, я вызвал сына с друзьями сюда, чтобы прервать ваше с ним знакомство. Вот так!

— Они ничего не знают! Ни-че-го! — шептал Валентино. — Парни пасли тебя, я велел — боялся за тебя. Потом они увидели Гурова, узнали по фото, один знал в личность. Вызвали две машины боевиков. На Тверской он их засек, начал уходить…

— О нет! Прервать знакомство, даже нашу дружбу могу лишь только я! Прошу простить меня, я невменяем и даже неучтив, но вынужден пройти в ваш дом. Я просто не могу, поверьте, остаться в стороне и не слушать мудрых лекций сторонника воззрений Демокрита! Не слушать вместе с Шапеллем!

— Можешь не продолжать, — перебил Еланчук. — Дальнейшие события предсказуемы, о них предупреждают на первом курсе специального обучения. Я не могу прочитать твоим парням лекцию: не хочу, чтобы потенциальные покойники и предатели знали меня в лицо. Скажу лишь тебе из личной симпатии и ради сохранения собственного здоровья.

— Я уступаю не столько силе, сколько благородной жажде знаний, — неожиданно сказал граф Жермон, что-то уловив в лице и голосе гостя. — С условием, что дуэли не будет, — добавил он.

— Последнее вдохновляет — похоже на правду, — Валентино заставил себя улыбнуться, обнажив превосходные зубы.

— Конечно! Я извинюсь перед герцогом, ведь он тоже мой друг! — И с этими словами Сирано ворвался в зал.

Там несколько молодых людей стояли чинно за столом на козлах. Прилежные ученики Гассенди уже услышали шум и насторожились. Удивленный философ прервал начатую речь.

— Ты не любишь Гурова, ты мужик горячий, можешь сорваться. Запомни — никогда не преследуй опытного оперативника. Представится возможность выстрелить и терпежу нет — стреляй. Но никогда не преследуй. У человека не менее десятка заготовленных уходов. Хочешь, слушай, хочешь, нет — дело твое, я предупредил. Теперь о раненых, которых Гуров захватил. Запомни — только Господь знает человека. Твои слова о захваченных — только слова, твое личное мнение и не более того.

Ворвавшийся в зал молодой человек с огромным носом и обнаженной шпагой с размаху ударил ею по столу, разметав листки с записями учеников и воскликнул:

— Так что будем делать? — спросил Валентино.

— Граф Шапелль де Луилье! Ты был мне друг, а теперь я должен считать тебя предателем! Как мог ты позабыть обо мне и не позвать сюда, чтобы вместе слушать Гассенди, которому я спешу воздать хвалу и уважение.

— Думать. Дай мне два дня спокойно посидеть за столом, только спокойно.

— А как прикажете мне, неизвестный молодой человек, отнестись к столь грубому вашему вторжению и учиненной помехе в чтении моей лекции? К размахиванию вами шпагой?

— Хорошо. — Валентино взглянул на часы. — Сорок восемь часов тебя никто не побеспокоит, гарантирую.

— Шпага Бержерака направлена лишь против зла, предательства и лжи!

За дверью раздался шум, звук удара и стон. Дверь распахнулась, и в кабинет влетел Жеволуб, следом, с пистолетом в руке, вошел Гуров, только пистолет сыщик держал не за рукоятку, как положено, а за ствол.

— Тогда позвольте, господин де Бержерак, выступить в защиту господина Шапелля. Перед началом лекции он просил меня включить и вас в число моих учеников.

— Здравствуйте и извините за шум. — Гуров положил пистолет на стол Еланчука. — Я заглянул к вам, Юрий Петрович, меня не пускают и, извините, в морду тычут. Я объясняю, интеллигентно предъявляю удостоверение Министерства внутренних дел, — говорил Гуров, не сводя взгляда с Валентино.

— Тогда другое дело! Мы будем с ним по-прежнему дружить! Клянусь, еще не ошибалась моя шпага, готовая служить и вам!

— Вы не дослушали меня, молодой человек. Вашему другу Шапеллю, так просившему за вас, я ответил решительным отказом, ибо считаю, что знание и насилие, к которому вы постоянно прибегаете, несовместимы.

— Извините, дела, — Валентино направился к двери, но стоявший на его пути Гуров не тронулся с места.

— Ах вот как, господин аббат! Вы оскорбили мою шпагу!

— Извините! Иван Прокофьевич Жмых, если не ошибаюсь? Хозяин данной фирмы и окрестностей?

И Сирано взмахнул своим оружием, отчего листки на столе вновь разлетелись.

— Послушай, Савиньон! Неужели ты поднимешь сталь против каноника кафедрального собора в Эксе? — вскричал Жан Поклен, становясь между Сирано и Гассенди.

— Ах, это ты, Поклен! Ты тоже здесь? Нет, нет! Кюре я уважаю с детства, но сан, однако, для педанта не защита. И ты ведь одобрял мою комедию и сам такую хотел написать.

— Ну? — Валентино был вынужден остановиться. — У нас охрана, как везде. Данный человек имеет официальное разрешение на ношение оружия.

— Комедия тогда остра, как шпага, когда представит жизнь. Но шпага, молодой человек, не заменит в жизни морали, — заметил Гассенди.

— Боже мой! — Гуров неожиданно взял руку Валентино, взглянул на его кисть с удивлением. — Как же вы позволили, Иван Прокофьевич, портить такую великолепную кожу? Обратились бы ко мне, я бы рекомендовал настоящего мастера. Пардон, забыл представиться, извините, нервы. Третий десяток лет не могу привыкнуть к виду оружия. Гуров Лев Иванович, в прошлом известный мент, а сейчас так — работаю за деньги.

— Я прочту вам, если позволите, свою комедию, — предложил Сирано.

— Вы могли бы это сделать, мой поэт, если бы вам разрешили здесь остаться, — усмехнулся философ.

— Лев Иванович, кончай. Иван Прокофьевич — начальник. Ты ставишь меня в дурацкое положение, — вмешался Еланчук. — Шеф, как только выпровожу наглеца, тут же зайду.

— Тогда, умоляю, примите меня в число своих учеников, профессор! — пылко и почти по-детски попросил Сирано. — Пусть и я буду среди счастливцев!

Гуров решил выжать максимум из создавшейся ситуации. Опытный сыщик прекрасно знал, что в момент наибольшего нервного напряжения человека быстрее всего выводят из себя разговоры сторонние, поэтому он наивно взглянул на Валентино и спросил:

— Счастливцев? — повторил Гассенди, тронутый тоном Сирано, и задумался: «Что это за человек, дерзость которого равна искренности? Владелец замка стоит в дверях и ждет от философа мудрости. Как поступил бы здесь Сократ? Конечно, стал бы выявлять вопросами сокровенную суть человека. Вопросами?»

— Как же получилось, интеллигентный человек, а разрешили какому-то уголовнику-портачу такую красивую кожу испортить? И выкололи букву «В» и змейку. «В» — так, наверное, девчонку в юности звали? Хотя наколочка не так уж и стара…

— Ну что ж, — вслух сказал Гассенди. — Уж если в этом вы видите счастье и готовы позабыть обо всем…

— Готов! Готов! — горячо прервал Сирано.

— Я в цирке давно не был, отвык! — Валентино вышел и хлопнул дверью.

— То я могу вам предложить, как в древности, три испытания. Ответами вы сами все решите.

— Плохие нервы себе сегодня может позволить… ну очень богатый человек. — Гуров взглянул на охранника, на его пистолет. Лицо сыщика потеряло насмешливо-дурацкое выражение, взгляд стал цепким, недобрым.

— Я решу!

— Однажды ты стрелял мне в затылок, вчера в темноте не разглядел, — сказал Гуров. — Сейчас хорошо видишь?

— Извольте. Объясните, как вяжется со знанием угроза силы, с которой вы сюда пришли?

— Кто стрелял? Чего вчера? — Жеволуб переминался с ноги на ногу. — Ничего не знаю.

— Профессор, я поэт, позвольте отвечать в стихах.

Гассенди улыбнулся, взглянул на старого графа Жермона и заметил у того тоже легкую улыбку на губах: «Ну, если он забыл о поединке, то…» И граф кивнул.

Еланчук хотел вмешаться, но Гуров движением руки его остановил, сказал:

— Я прошу простить, господин профессор, что отвечу вам заготовленным каламбуром. Ведь всякий экспромт тогда хорош, когда старательно подготовлен.

— Извини, Виктор, это все, чему ты в милиции обучился? Пять лет опером отбегал, мог бы умнее стать. Предупреждаю, третий раз попадешься — убью. — В голосе Гурова не звучало угрозы, лишь сухая констатация факта, отчего слово «убью» словно материализовалось. — Бери свой пугач и уходи.

Гассенди пожал плечами.

Когда Жеволуб ушел, Гуров взглянул на Еланчука с искренним сожалением, вздохнул:

— Отвечайте, как сможете.

— И с такими людьми вам приходится работать… Кошмар!

Сирано начал чуть печально, а кончил с усмешкой и даже с вызовом:

— Я не понимаю, зачем вы пришли и чего добиваетесь? — сказал Еланчук.



Увы, но полюбить
Нельзя нас сильно!
Увы, но полюбить
Нельзя насильно!


Кто жизни не любил,
Тот сердце нежил,
Кто в жизни не любил,
Тот сердцем не жил!


С умом коль ты живешь,
То знанье — сила!
С умом ты наживешь
То знанье силой!



— Все вы понимаете, Юрий Петрович, абсолютно… — Гуров прошелся по кабинету, словно был не в гостях, а у себя дома. — Меня по вчерашнему инциденту хотят пригласить в прокуратуру. Я дома не ночевал, на службу не явился, ранним утром в санчасть, где содержатся мои крестники. Они везунки, кости у обоих целы, так что их быстренько поднимут и переведут в общий режим. Я изначально был убежден, что бандиада организована не вами — уж шибко бездарно. Сегодня с ребятами потолковали, убедился: точно, не ваша работа.

— Браво! — воскликнул Жан Поклен.

Гассенди внимательно посмотрел на Сирано.

— Благодарю. — Еланчук чуть привстал и поклонился. — Мне полагается выражать недоумение. Но я ваш характер понял — вы от своего не отступитесь, поэтому не стану терять время. Да, я все знаю, отношения не имею. Зачем вы явились?

— Я вижу, что ваш ответ вы действительно составили задолго до того, как вам задан мой вопрос. Но, видимо, у вас не так легко на душе, как легки ваши слова, которыми вы играете. Но коль скоро вы собираетесь «наживать знания» не только силой, но и умом, проявите его, поведайте, из чего состоит, на ваш взгляд, мир?

— Из атомов и пустоты, ваше преподобие господин профессор. Недавно сочинил оду о пустоте и начну с одной ее строчки:

— Как это? — Гуров развел руками. — Неужто не ясно сказано? — Он искренне удивился. — Я не пошел в прокуратуру, решил поболтать с подраненными ребятами: у них, родимых, даже единой сказки не придумано. Куда, зачем с автоматами кинулись? Один в лес, другой по дрова — детский сад, да и только. О наркотиках они не проболтаются, не знают и не ведают об этом деле. Но в головах у них довольно интересная информация имеется. Сами, как профессионал, знаете — совсем пустых голов не бывает.



Она вещественна бы вроде…
На чувства надо нам пенять!
Не все, что в мире происходит,
Способны мы пока понять.


Виденья, призраки, приметы —
Увы, невежества поток!
Нет ничего на божьем свете,
Чего бы ум понять не мог!



Еланчук согласно кивнул. Недавно он то же самое втолковывал своему шефу.

И снова задумался Гассенди над третьим вопросом: «Юноша видит не только сущность мироздания, но и мироощущение человека. А как он свяжет разум и чувства?» И он спросил об этом Сирано.

Сирано задумался на миг и ответил:

— Ну, серьезно я шпаной не занимался: они кровь пролили! — с пафосом произнес Гуров.

— Вам бы в кино сниматься, — не выдержал Еланчук, — и внешность подходящая, и талант недюжинный.