Краммлих вернулся на место, но все не мог успокоиться.

— И напрасно вы думаете, сударыня, что я был неискренен, — он с удивлением заметил, что отвечает ей тоже по-французски, и тут же перешел на немецкий. — С этими бандитами нужно круто. — Он повернулся к метрдотелю, тот стоял едва живой, из-за его спины выглядывал кельнер. — Даю тебе шанс реабилитироваться. Для дамы — цыпленка в белом соусе, мне — бифштекс. Лично проследи, как будут выбирать и готовить. Понял? А пока... сухой токай и еще коньяк.

Метрдотель и кельнер исчезли. Томас Краммлих повернулся к разведчице, зачем-то достал платок, скомкал его...

— Простите, Рута, за эту сцену...

— Ну что вы, это весьма поучительно. Немножко фантазии, и я могу представить, как вы разговариваете с партизанами!

— Да, да, я знаю, что рассказывает об СС ваша пропаганда... Но лично я никогда не позволяю себе ничего подобного. Эта вспышка — минутный срыв.

— Если не секрет, Томас, как же вы в таком случае добиваетесь показаний?

Краммлих вспомнил свои извечные споры с начальством и улыбнулся. Начальство им вечно недовольно, противник подозревает изощреннейшее коварство. Где ты, золотая середина?

— На свою работу я всегда смотрел как на цепь поединков, в которых побеждает ум, убежденность в своей правоте, моральное превосходство... Ну и, конечно, хитрость, ловкость, остроумие. Как вы правильно догадываетесь, начальство никогда не поощряло мой образ действий.

— Так вы, оказывается, джентльмен! — воскликнула она. — Вот, значит, кому я обязана тем, что во время допросов меня только пугали? Как же вам удалось сдержать пыл господина гауптмана?

— Оставим его, — попросил Краммлих.

— Я вижу, — сказала она, кивнув на стол, — что вы здесь давно.

— Все ждал вас... Начал даже побаиваться, что не придете.

— Я не виновата: дела запущены.

— Поверьте, я искренне огорчен.

— О, не стоит. Понемногу привожу их в порядок.

— Слава богу, — сказал Краммлих, — поверьте, мне было бы досадно, если бы ваша фирма понесла убытки. О, даже крабы!.. — воскликнул он, наблюдая закуски, которые кельнер выставлял на стол, и повернулся к метрдотелю. — Ты неплохо соображаешь, мой друг!

К метрдотелю уже вернулась вся его важность. Он налил в бокалы вино и величественно удалился на кухню.

Краммлих взялся за бутылку и заговорщицки подмигнул:

— Может быть, коньяк?..

— Нет, нет!.. Последние дни у меня было несколько однообразное меню. Коньяк после него — это слишком сильно.

— Сдаюсь, — сказал Краммлих, — я совсем забыл, что вы с утра еще не ели.

— Откуда вам это известно, Томас?

Он поглядел на нее с сожалением. Конечно, в этой ситуации можно было вести себя по-всякому. Можно было разыгрывать искренность, или влюбленность, или доброжелательность — все могло сойти, все было одинаково к месту, если соблюдать чувство меры. Это главное. После того, конечно, как игра рассчитана со всеми вариантами на максимальное количество ходов вперед и осталось только не разбить хрупкое сооружение неловким движением. Пусть само плывет по течению. Нужно быть только умелым статистом и предупреждать о подводных камнях.

Краммлих кивнул головой: оглянитесь.

Семина посмотрела в ту сторону. Возле окна, конечно, теперь без плаща и суконной кепки, сидел все тот же «фермер», пил пиво и читал газету. Все это так напоминало Париж!..

— Как тогда! — сказала она с мечтательной улыбкой.

— Не правда ли? — оживился Краммлих. — Что поделаешь — мой шеф неисправим. Один из его девизов: «доверяй, но проверяй».

Появился оркестр: аккордеон, труба и скрипка. Для начала они исполнили «Марш Геринга», потом пошли танго и фокстроты. Томас Краммлих, не забывая о великолепном бифштексе, танцевал со своей дамой, но делать это было все труднее: коньяк оставлял голову ясной, однако ноги выходили из-под контроля.

— Русские взяли еще какие-то города? — спросила Семина.

— Не знаю, право. Я сегодня не видел сводку.

— Отчего ж вы так невеселы? — не отступала она. — Вчера в этом были виновны Черняховский и Толбухин. Утром у вас улучшилось настроение, а теперь вот снова...

— Неужели так заметно?

— Мне кажется, вы много пьете.

— Пожалуй, вы правы.

На него вдруг нахлынула странная волна: захотелось открыть душу, поделиться тем сокровенным, что давило его весь день. Это не должно было повредить игре, Краммлих даже наверняка знал, что не повредит, а поделиться с кем-то было просто необходимо. Все равно с кем. Так почему бы не с нею? Кстати, она поймет его лучше многих друзей...

— Вы угадали, Рута. У меня сегодня необычный день. На человеческую жизнь таких дней выпадает немного:; когда приходится принимать решение, которое окажет влияние на всю дальнейшую жизнь. — Он грустно улыбнулся. — А я, да будет вам известно, не люблю принимать решений. В особенности — ответственных. Принципиальных. По-моему, любое решение, даже самое мудрое, не может быть лишено недостатков. Это так естественно, но у меня дурацкий характер — я почему-то помню именно о них... о недостатках, И всегда думаю: ведь сколько было других вариантов, а у тех вариантов — своих вариантов...

Он рассмеялся и подумал, что нет, с Дитцем он не был бы так окровенен. И с другими тоже. Разве что с Отто можно было так поговорить, но Отто замучило гестапо. Проклятые мерзавцы!..

Краммлих по выражению ее лица понял, что она не понимает его гневной гримасы, и поспешил ее успокоить:

— Не обращайте внимания, Рута, я вдруг вспомнил одного своего друга... Он погиб... Да, так я остановился на вариантах? До сегодняшнего дня у меня было все ясно. Помните, я ведь вам вчера рассказывал: отец, его заводы, прочное положение в обществе... И вот сегодня я получаю депешу. Наш город бомбили американские Б-17. Не знаю, слыхали ли вы о них. Так называемые «летающие крепости». Мать сообщает, что главный удар был нанесен по нашим заводам. Видать, убытки не маленькие, потому что отец сейчас в госпитале — инфаркт...

— Вы его любите?

— Откровенно говоря, не очень. Ведь столько лет были вдали друг от друга. Да и прежде мы с трудом находили общий язык. Он хотел сделать из меня коммерсанта и никогда не поощрял мое увлечение философией.

— Так вы философ?..

Он увидел ее искренний интерес и был очень польщен.

— Увы! Во всяком случае, учился философии, если этому только можно выучиться... И вот теперь я вижу, что отец был не так уж не прав, как мне тогда казалось. Хорошо, если он останется жив, спаси его господь... Мне страшно подумать, что будет с матушкой, если он не выживет. И куда денусь я со своим университетским дипломом?

— Но ведь у вас есть специальность! — воскликнула она. — И какая доходная! Вспомните хотя бы доктора Геббельса.

— Так-то оно так, — усмехнулся Краммлих, — но для такого успеха мало иметь знания. Нужен еще темперамент, напор и соответствующий образ мыслей.

— А ваш?..

Она не договорила, но Краммлих ее понял и с грустью развел руками.

Они пробыли в ресторане довольно долго. Когда подошло время комендантского часа и Семина забеспокоилась, как бы не попасть в неприятную историю, Томас Краммлих безмолвно достал из внутреннего нагрудного кармана пропуск и протянул ей. Семина прочла, что подательнице пропуска Руте Янсон разрешается передвижение по городу в любое время суток. Это произвело на нее ожидаемое впечатление. Краммлих остался доволен.

Ему и в самом деле стало легче на душе после этих недолгих часов, проведенных с нею. И он был искренне огорчен, когда она затеяла разговор, которого Краммлих ждал давно, разговор, который он предвидел еще утром. Но мешать ей было нельзя, и он даже не подал виду, что о чем-то догадывается.

Они как раз танцевали.

— Томас, — сказала она, — этот тип все не уходит и так смотрит на меня... Ну, я еще могу понять — на улице. Но здесь...

— Я понял вас, — кивнул Краммлих, провел ее на место, а сам направился к столику, за которым сидел агент. Краммлих знал его уже полгода. Он потрепал агента по плечу. Тот обернулся. — Одевайтесь и идите следом за мной, — сказал Краммлих и пошел к выходу.

На улице он подождал агента. Тот вышел, увидал, что идет дождь, поморщился, поднял воротник плаща.

— Ты свободен, — сказал Краммлих, — катись отдыхать.

— Слушаюсь, господин обер-лейтенант, — ответил тот. — Господину гауптману доложить?

— Не надо, я сам.

Он подождал, пока агент не скрылся в темноте, и не спеша вернулся в зал, прошел к своему столику. Разведчицы нигде не было видно. Только на столе, возле ее прибора, на видном месте лежала вязальная спица. Как тогда...

Краммлиху вдруг стало грустно. О женщины, думал он, как они самоуверенны и милы в этой беспомощной самоуверенности. Все хорошо. Все идет изумительно. Она уже проиграла, хотя и не подозревает об этом. Каждый ее шаг — это шаг навстречу собственному концу. Скоро они встретятся снова — в другой обстановке — победитель и побежденная, но, боже мой, почему ему так грустно? Почему ему так жалко ее? А ведь он, пожалуй, отказался бы от победы, только бы ее спасти. Но она идет навстречу неминуемой гибели, и тут уж ничего не поделаешь...

Краммлих положил спицу в карман, бросил на стол несколько банкнотов и походкой человека, который не спешит, но тем не менее имеет какое-то дело, направился к выходу.

15

План ее был прост: оторваться от слежки и взять под контроль явку. В первом ей немало помог Краммлих. Скрывшись через служебный ход «Ванага», она вскоре убедилась, что ее не преследуют. Ночь была темная, дождливая: удирать в такую ночь хорошо, путать следы — тоже, но ведь ей нужно было где-то переждать до утра... Будь это большой город, она бы нашла приют в пустынном подъезде огромного дома, будь в эту ночь воздушный налет, она могла бы спрятаться в бомбоубежище. Но ночь для воздушного валета была неподходящей, а все подъезды в этом городе на ночь запирались. И ей пришлось всю ночь простоять в каком-то темном закутке между домами. Здесь хоть не лил дождь, но сквозняк пронизывал до костей и отовсюду тянуло сыростью. Под утро Семина поняла, что у нее начинается жар.

Все же она успела осуществить и вторую часть своего плана. Утром она сняла комнату в доме, который стоял наискосок от явки. Сделать это было не просто, понадобились и напористость, и все ее обаяние, и деньги, конечно. Когда она выложила пять марок — жест поистине королевский — и сказала, что проживет только три дня и что если о ее пребывании здесь не узнают ни соседи, ни полиция, то она заплатит еще столько же, страхи хозяев только возросли, но дело было улажено. Комнатка ей досталась маленькая, но теплая, перина на кровати изумительная, такие перины она помнила из далекого детства, когда жила у бабушки под Москвой. Семина сразу же произвела небольшую перестановку мебели, стол выдвинула на середину комнаты, а кровать — в угол, к окну. Теперь можно было, не сходя с постели, из-за края занавески наблюдать за явкой.

Два дня она не сводила с улицы глаз. Внимательно разглядывала каждого прохожего — пыталась угадать переодетых полицейских. Всматривалась во всех, кто проходил через явочную дверь, потом осторожно расспрашивала о каждом у хозяйки. Хозяйка быстро преодолела первый страх. Оказалось, что она охоча до разговоров, рада постоялице — есть с кем посплетничать. А уж порассказать ей было что о каждом на этой улице. Хозяйка отпаивала больную Семину малиной и приписывала ее любопытство ко всему, что делалось за окном, понятной для нее скуке.

Хоть бы одна подозрительная мелочь!.. Ничего.

И ни единой мысли — каким еще способом немцы могли бы ее провести.

На третий день она решила: если до вечера ничего не изменится — идти на явку. В конечном счете чем она рискует? Если быть осторожной, не горячиться, продумывать каждый шаг — даже в самом худшем случае контрразведка так и останется с пустыми руками.

Ждать до вечера не пришлось. Незадолго до обеда на улице появился большой черный легковой автомобиль. Он остановился, не доехав одного дома до явки. Из него выскочили пять эсэсовцев, причем трое были с автоматами, и все бросились к знакомой красной двери. Впрочем, двое тут же свернули во двор — отрезать путь к бегству. Остальные заколотили в дверь...

Семина даже не успела сообразить, как это случилось, что она оказалась на улице, возле забора. Вот из того дома раздались еле слышные пистолетные выстрелы. Два. Третий. Потом автоматная очередь. Потом от сильного удара изнутри створки окна вдруг распахнулись, полетели стекла, на подоконнике появился человек... спрыгнул на тротуар... Семина видела его впервые, но узнала по описанию хозяйки: Доронин. Тот самый.

Доронин дважды выстрелил в окно, сделал уже шаг в сторону, но вдруг вернулся, схватил медвежонка, который чудом усидел на подоконнике («Не забыл-таки, и в какую минуту! — вот это самообладание!» — с восхищением подумала Семина), и швырнул его подальше. Из глубины комнаты ударил автомат — нули застучали по стене дома напротив. Доронин выстрелил в ответ. Он не бежал, он медленно отступал спиной через улицу, время от времени стреляя от бедра. Потом вдруг выпустил подряд три пули и стремглав бросился вдоль улицы,

До калитки было четыре шага. Семина приоткрыла ее, и когда Доронин пробегал мимо, ухватила за руку и втянула во двор. Тут же накинула на калитку крючок и, не говоря ни слова, бросилась в конец двора, через лаз проникла в чей-то заброшенный сад (Доронин, чтобы пролезть, одним ударом выломал еще доску), а там мимо развалин особняка хозяев этого сада они уже спокойно прошли через мастерскую, через какой-то сарай... Семина была здесь впервые, но пока видела, что можно идти вперед, подальше от эсэсовцев, — пробиралась до тех пор, пока не очутилась в пыльном темном углу сарая среди хомутов и сбруи. Здесь они присели и наконец-то отдышались.

Доронин вставил в парабеллум новую обойму, проверил, есть ли в стволе патрон, и только тогда повернулся к Семиной.

— Вы мне спасли жизнь, девушка... Спасибо. Но сейчас уходите. Скорее. Если фашисты узнают, что вы были со мной, вам придется несладко.

— Есть три килограмма сахара, — сказала она пароль.

Он не понял. Он думал только об эсэсовцах, которые могли сюда нагрянуть с минуты на минуту, и ничего не понял.

— Какой сахар? Я вам говорю, милая девушка, бегите отсюда скорее. Бегите, пока не поздно!

— Есть три килограмма сахара, — медленно, со значением повторила Семина. Только теперь тот понял.

— Эрзац? — отозвался он.

— Нет, русский...

Он схватил ее руку и тряс и несколько мгновений не говорил ни слова. Наконец преодолел волнение.

— О господи, в такую минуту... Не хватает только, чтоб вас ухлопали. Сейчас, когда мы вас, наконец, дождались!..

— Не ухлопают, — сказала она.

— Вы знаете город? — Он уже вполне оправился от неожиданности.

— Да.

— У старого рынка. В десять вечера.

Она кивнула.

— Если до четверти одиннадцатого не встретимся — ждать завтра в то же время...

— Он схватил ее за руку — получилось не очень ловко, где-то пониже локтя, стиснул на прощанье и исчез.

Вернуться в дом оказалось несложно. Хозяйка не удивилась ее отсутствию. Если в первые минуты обитатели дворов попрятались кто куда, то теперь все были возле заборов, возле калиток — судачили, обменивались впечатлениями. К эсэсовцам прибыла подмога, не меньше взвода солдат. Они оцепили два квартала и теперь методически прочесывали каждый двор и дом.

Правда, узнав об этом, хозяйка всполошилась — боялась за постоялицу, но ведь не зря даже экспертиза контрразведки признала документы Семиной подлинными. Все обошлось как нельзя лучше. И когда после визита эсэсовцев Семина сказала, что, возможно, ей придется задержаться еще на день-два, это не вызвало возражений.

До встречи оставалось несколько часов. Можно было еще раз проанализировать события последних дней: еще раз продумать — за немцев, — на чем они могут ее поймать... Но что бы от этого изменилось? Машина закрутилась помимо нее, события направляла не она. Выбора не было. А поскольку за последние дни она извелась от ожидания, необходимость действовать ее только радовала. Семина попросила хозяйку, чтобы та разбудила ее в девять вечера, и легла спать.

На свидание к рынку пришел не Доронин, а какой-то интеллигентного вида молодой человек в студенческой куртке, форменной фуражке и толстых очках. По-русски он говорил с сильным акцентом. «Понимаете, — объяснил он разведчице по дороге на новую явку, — в школе нас учили немецкому, английскому, французскому. А в сороковом пришли русские!»

Они встретились ровно в десять. Улицы были пустынны, только однажды Семина наскочила на патруль. Пропуск Томаса Краммлиха был при ней, однако следов оставлять не стоило. И она спряталась в подворотне.

Старый рынок возвышался мрачной серой глыбой посреди маленькой площади. Собственно говоря, никакой площади не было: здесь было просторней сравнительно с узкими улочками, которые сюда сбегались со всех сторон, и только. Семина прибыла на место вовремя — как раз от ратуши долетел звон курантов — и, как ей показалось, незаметно. Тут же ей пришлось убедиться в противном. Из тени под главной аркой вышел человек, подошел прямо к ней и прошептал:

— Есть три килограмма сахара.

Это и был студент.

Он рассказал, что подпольный горком запретил Доронину появляться на улице, по крайней мере в ближайшие дни. Гестапо и эсэс разбушевались, два часа назад начались обыски в районе порта; сейчас эта волна катилась через город. Уже арестовано несколько подпольщиков. Судя по всему, фашисты действовали не наобум, а по плану, имея на руках адрес... Семина еще раз вспомнила Дитца. Значит, гауптман не лгал, у него действительно была «связь» с подпольем: роковая для подполья связь,

С Дорониным она встретилась тепло, как со старым знакомым. Но говорили вначале о пустяках: как она добиралась (разведчица заранее сочинила правдоподобную историю — мол, вымокла в болоте, простыла, неделю провалялась с жаром, голову от подушки не могла оторвать, а послать на связь малознакомых людей не рискнула) Да как ему посчастливилось отбиться. Когда попрощался и ушел студент, настало время переходить к делу.

Тянуть больше она не могла, да у нее и не было оснований не доверять Доронину. Но ее по-прежнему тяготило, что она так и не разгадала, на чем строила свою игру немецкая контрразведка. И только поэтому Семина пошла на маленькую, примитивную хитрость.

— Наверное, вы уже знаете, товарищ Доронин, — сказала она, — что я сюда прибыла для выполнения задания Ставки. — Он сдержанно кивнул в ответ. — Посвящать вас в это дело я не имею права. Я буду заниматься им сама, через несколько дней сюда прибудет вся моя группа. Возможно, когда дойдет до самой операции, мы обратимся и к вам за помощью. Мужественные люди — а в вашем мужестве я убедилась лично — в таких делах не помеха.

Он польщенно улыбнулся.

— Признаюсь откровенно, я впервые попал в такую крутую переделку.

— Тем больше чести!

— Спасибо... В общем-то все ясно. В мои функции, как я понимаю, будет входить обеспечение вашей личной безопасности и помощь в расквартировании группы. Ну и связь, если понадобится...

— Точно.

— Ну что ж, это проще, чем я предполагал. Видите ли, в приказе, который мы получили десять дней назад, говорилось, что я со своими людьми перехожу в ваше подчинение — на время выполнения задания. Мы поняли приказ несколько шире и соответственно подготовились: отложили все мелкие операции, мобилизовались, так сказать...

— Вы правильно поняли приказ, — улыбнулась Семина. — Я привезла задание и для вашей группы. Его не передали по рации, так как боялись, что немцы могут прочитать шифровку и всполошиться. Задание серьезное.

Доронин даже не скрывал своей радости.

— Вот это другой разговор, товарищ Янсон! А то моя молодежь крепко заскучала без настоящего дела. А ведь фашисты не спят. Сегодня начали такой сабантуй! Теперь многим ребятам придется перейти на нелегальное положение.

— Я уже слыхала об этом...

Оба помолчали. Разведчица еще раз прикинула, нет ли у нее еще каких-то ходов. Нет, вариантов не было. Оставалось сделать последний шаг.

— Суть задания для вашей группы такова, — сказала она. — Немецкие физики сейчас работают над созданием нового оружия — атомного. Что оно будет представлять из себя, пока никто не знает. Известно только, что сырьем одного из компонентов этого оружия является «тяжелая вода»... Вы хорошо знаете химию, товарищ Доронин?

— Я железнодорожник, — с застенчивой улыбкой объяснил он. — Диспетчер.

— Понятно. В общем это вода особого типа. Кислород в ней соединен не с водородом, а с его изотопом — дейтерием. Повторяю: «тяжелая вода» — сырье очень важное. Немцы получают его в Скандинавии. В вашем городе — перевалочная база и бункера с запасами. Их нужно найти.

— Впервые слышу о таком, — медленно сказал Доронин. — Видать, фрицы держат в крепкой тайне. Ладно... — Он вздохнул и покачал головой. — Чует мое сердце, нелегкое будет дело... Дайте чуток подумать, товарищ Янсон. Как говорится, утро вечера мудренее... А сейчас, на сон грядущий, можно бы и чайку, а?

— Можно и чайку, — согласилась она.

Доронин пошел на кухню. Было слышно, как он наливает воду в чайник, как гремит кочергой. Семина все еще сидела возле стола, разглядывала фотографии на стене напротив. Бюргеры. Какие-то офицеры с лихими усами и рукой на палаше. Дама с детьми. Вдруг на кухне загремело — упала на пол кочерга.

— А-а, ферфлюхте тойфель! — по-немецки вскрикнул Доронин.

Негромко, однако достаточно отчетливо.

Семина перестала дышать и на миг прикрыла глаза. Вот и все ответы. Слишком поздно!.. Поздно? А если попробовать убить его? Но если он тоже заметил — ничего не выйдет. Что же тогда?..

В любом случае — не подавать виду. Ничего не произошло!

— Вы что-то сказали? — крикнула она, не поднимаясь, впрочем, из-за стола. Ей понравилось, что голос звучал очень естественно.

На пороге появился Доронин. Он был отличным артистом и все же не мог скрыть еле заметный испуг в глазах.

— Вы меня звали? — спросил он.

— А мне показалось, что вы мне что-то говорите, да я не разобрала! — засмеялась Семина.

Доронин с облегчением вздохнул, показал ладонь.

— Обжегся, да так больно! Но уж проходит. — Он достал из буфета хлеб и сыр. — Не теряйте времени, делайте бутерброд.

Он снова пошел на кухню, но теперь притворил дверь неплотно. Семина чувствовала, что он затаился в коридорчике и наблюдает за нею в щель, и принялась как ни в чем не бывало готовить бутерброд. Ага, вот снова загремела кочерга в печке...

...Когда Доронин вошел с чайником в комнату, в ней было пусто. И в других комнатах тоже. А потом он увидал, что окно в спальне только прикрыто...

16

Она спешила изо всех сил. Не бежала только потому, что это могло бы показаться подозрительным для патрулей: в центре их было много. Семину несколько раз останавливали. Она предъявляла пропуск и спешила дальше. Но для того чтобы попасть в здание контрразведки, этого пропуска оказалось мало. Автоматчик, стоявший на часах у входа, только глянул на него и отрицательно мотнул головой:

— Сюда нужен другой пропуск, мадам.

— Но мне необходимо видеть обер-лейтенанта Краммлиха. Сейчас. Очень срочное дело, — пыталась уговорить она солдата.

— Без пропуска нельзя.

— Ну вы поймите!..

— Приходите утром, черт побери! — разозлился автоматчик.

Она вспомнила о калитке со стороны сада, но ведь и там без специального пропуска не пропустят. А на счету каждая минута...

Неожиданно ей повезло: из-за угла появился подвыпивший Кнак. Она его узнала сразу, он ее — тоже, причем изумился настолько, что начал икать.

— В-вы? — с трудом выговорил он. — А что вы здесь делаете?

— Господин офицер, — бросилась она к нему, — сам бог послал вас мне навстречу. Теперь я верю, что мне повезет. Умоляю вас, господин офицер, помогите!

— Это я для вас доброе предзнаменование? — хмыкнул Кнак. — Хорошенькое дело... А в чем должна выражаться моя помощь? — вдруг оживился он.

— Для вас это сущая безделица, господин офицер, — стараясь быть кокетливой, сказала Семина. — Будьте добры, проводите меня к господину Краммлиху, а то часовой не пускает.

— К Томасу? — Кнак все не мог понять, что здесь происходит. — Вы что же, удрали, а теперь возвращаетесь?

— Что-то в этом роде...

— Ну и дела! — Кнак подошел к часовому. — Дама идет со мной.

Он галантно пропустил Семину вперед, в холле даже объяснять ничего не пришлось; дежурный только поднял на них глаза, кивнул: «Привет, Вилли» и продолжал что-то писать. Семина не знала, где находится комната Краммлиха, поэтому дальше они пошли рядом.

Краммлих был тоже пьян, причем куда сильнее, чем его коллега. Видать, ему было несладко. Когда надо подстегнуть нервы, пьют немного: другое дело — если хочешь забыться... Уже Семина вошла и даже села без приглашения, уже ушел Вилли Кнак, и песенка, которую он насвистывал, затихла в конце коридора, а Томас Краммлих все еще не проронил ни слова. Он внимательно смотрел на Семину, и она чувствовала, как с каждым мигом обер-лейтенант трезвеет.

— Ловко, — сказал он, наконец, и тут же повторил очень медленно: — Ничего не скажешь — ловко!

— Мне надо поговорить с вами, Томас.

— Догадываюсь, — усмехнулся он. — Не правда ли, я удивительно понятлив? Увидал вас здесь и сразу сообразил, что вы хотите со мной поговорить.

Он был насмешлив и пренебрежителен. Краммлих — победитель, Краммлих — хозяин положения. Усталый и насмешливый. Его интонация была оскорбительна, но сейчас это можно было не замечать. Этим нужно было пренебречь.

— В комнате есть микрофон? — спросила она.

— Нет, говорите смело.

— Прекрасно. Я предлагаю вам работать на нас.

Без длинных предисловий, предуведомлений. Что тут хитрить? И так все ясно.

Краммлих расхохотался.

— А вы знаете, Рута, я ведь и этот вариант предвидел! Что и говорить — лестное предложение. Свидетельствует, правда, не столько о вашей находчивости, сколько о безнадежном положении. И доброте ко мне. Ведь вы могли с тем же прийти, например, и к господину гауптману! — Краммлих, очевидно, очень живо представил это, потому что расхохотался пуще прежнего. — И знаете, я вам заранее приготовил ответ, по-моему, вполне достойный вашего предложения. Я Даже надеюсь — соперничающий с вашим в доброте. Готов биться об любой заклад — не угадаете!

Краммлих-победитель мог позволить себе поиздеваться над поверженным противником. Чтобы потом окончательно уничтожить его своим великодушием. Сейчас он все мог!

— Так вот мой ответ, — продолжал Краммлих. — Вы мне симпатичны, Рута. Мне было очень приятно с вами работать. И мне было б жаль, если бы вас расстреляли или повесили. Вместо того чтобы идти ко мне, вы могли бы бежать, спасать свою жизнь. Но вы мужественная женщина, вы предпочли красивый риск. Тем больше у вас прав на жизнь. — Теперь Краммлих почти декламировал, было видно, что он упивался собою. — Я не знаю, сколько в вашем распоряжении времени. Возможно, час, а может быть, только пять минут. Спешите! — Он подошел к двери и взялся за ручку. — Я выведу вас на улицу — и там катитесь на все четыре стороны. И да поможет вам бог!

Семина продолжала сидеть все там же, спокойно наблюдая за Краммлихом.

— Почему вы молчите! — почти выкрикнул он.

— Вы мне так и не ответили, будете ли работать на нас.

Краммлих даже всплеснул руками.

— Простите, Рута, но это наглость. Вы знаете, что следующим ходом получите мат, и предлагаете противнику сдаться? Идемте скорей, не то я передумаю, если только вообще не станет поздно.

— Прошу вас, сядьте на место и разговаривайте тише, — сказала она. — Ведь вы сын коммерсанта, Томас, вы должны знать, что когда заключаешь сделку, следует иметь холодный рассудок.

Краммлих вернулся и сел напротив нее.

— Я уважаю ваше мужество, Рута, но боюсь, до утра вы не доживете. Жаль.

— Грозите устроить еще одну демонстрацию?

— Зачем? Ваше задание мы уже знаем...

— Но не главное, Томас!

— Не считайте нас дураками, — со злостью отрезал Краммлих. — Мы-то к вам относились со всем уважением. Уважайте и вы нас.

Справедливо...

Краммлих подошел к телефону, набрал номер.

— Дежурный? Да, это я... Пришлите ко мне двух конвоиров. И приготовьте шестую камеру. Как?.. Вы что же, не знаете, что делать? Возьмите из соседней камеры пару женщин, пусть отмоют пол. Да поживее!

Он положил трубку, достал из кармана сигареты, дал закурить Семиной, закурил сам. Сказал:

— Вы хотели этого...

— Ну что ж, раз все так просто... Тогда прощайте, господин Краммлих. Хотите напоследок маленький совет?

Он посмотрел на нее равнодушно.

— Я вас слушаю, — и потянулся к бутылке.

— Думаете, я не знаю, почему несколько минут назад вы хотели меня отпустить, что подтолкнуло вас совершить такой «благородный» жест?

Краммлих сморщился.

— Вы во всем ищете какую-то подоплеку... второй смысл... Надоело! А между тем, да будет вам известно, случается, что люди делают добро без меркантильных подкладок.

В коридоре раздались шаги солдат. Они приближались. Семина встала, шагнула к двери. Шаги затихли перед дверью. Раздался стук. Краммлих крикнул:

— Обождите минуту в коридоре!

— Люди — да, но не контрразведчики, — улыбнулась Семина и переменила язык. — Я буду говорить по-французски, чтобы не поняли солдаты... Так вот, Томас: я должна была исчезнуть — бежать или быть убитой — это не имеет значения, — чтобы случайно не выдать вас. Вашу связь с советской разведкой в Париже весной сорок первого. Ваши подозрительные знакомства с людьми, причастными к покушению на фюрера. Ваши палки в колеса гауптману Дитцу...

Краммлих вскочил, но Семина остановила его решительным жестом руки: молчать!

— Неужели вы не понимаете, что я догадываюсь, как некстати оказалась на вашем пути? Предвидеть ваши действия было нетрудно. И вот, направляясь к вам сейчас, я оставила у надежного человека конверт с перечнем ваших заслуг. Если я завтра утром не вернусь за конвертом, он будет передан в гестапо.

— Дешевый шантаж! — закричал Краммлих.

— Считайте как угодно. Я обещала совет, так вот он: не теряйте времени и — как вы изволили выразиться — уносите ноги. Я знаю, что советую, — однажды мне пришлось иметь дело с гестапо.

Она открыла дверь, и солдаты вошли в комнату.

— В камеру! — выкрикнул Краммлих.

Знакомые коридоры и лестничные марши, знакомая камера. И засов на двери лязгнул так знакомо. Только вот на нарах нет ни матраса, ни постели, и запах стоит неприятный. Что б это могло так пахнуть? И что тут могли отмывать — кровь? После кого?..

Темно.

Она присела на нары. Можно, наконец, расслабиться, передохнуть. Все, что могла, и сделала, все, что следовало сказать, и сказала. Остается только ждать.

Нервы. Не те у нее нынче нервы: поистрепались. Сейчас бы подремать — самое милое дело: и время пролетело бы незаметно, и свежесть бы появилась. А вот не может!..

Время летит бесконечно. То ли это часы такие длинные, то ли минуты?

По коридору прошел караульный. Она вся подобралась... Мимо.

Она прилегла на нары и закрыла глаза.

17

— Все-таки ужасная это штука — война, — пробормотал Краммлих, когда остался один. — Так опускаешься... Как в Мальстрём. И незаметно и, увы, бесповоротно. Да, да, господа, не спорьте, я это чувствую на своей шкуре. Да и Гегель, кажется, говорил о том же; пардон, не помню, в каком именно томе... Ужасно! Если б еще год назад мне сказали, что я буду пить коньяк из стакана... Не в том дело, что от коньяка здесь только этикетка. Но из стакана...

Краммлих повертел перед носом это вульгарное изделие из толстого стекла. Снаружи оно было иссечено глубокой нарезкой. Небось прежде этот шедевр украшал стол какого-нибудь канцеляриста или полкового писаря... Ужасно!

Краммлих сделал стаканом круговое движение.

Коньяк качнулся, двинулся, в стакане возник небольшой водоворот. Краммлих усилил его еще одним движением и все смотрел, как вспыхивают на ребрах нарезки веселые желтые искры.

Эта ему напомнило что-то. Очень давнее. Может быть, пруд у них на вилле, в «Беркопфе»? Или велосипед Барбары, молчаливой девчонки из Тромсё? Отец приехал в этот городишко на два дня и его прихватил, хотя он и отказывался — уж больно славная компания подобралась у них в Осло; но отец настоял на своем, и они поехали вместе, и вот уж с того дня прошло лет пятнадцать, не меньше, а он все не может забыть, как Барбара взглянула на него, когда упала с велосипеда прямо в траву, села, и в глазах у нее было черт знает что, а переднее колесо велосипеда все крутилось, крутилось, и солнце бежало по нему веселыми искрами...

Краммлих заметил, что водоворот в стакане почти исчез, и мерным покачиванием возвратил ему жизнь.

«Война — жестокая вещь, — продолжал рассуждать он. На ней все время, воленс-ноленс, несешь потери. Например, я утратил способность воспринимать вещи и явления непосредственно и разучился радоваться. Вот обыграл эту русскую красотку... Ну и что? А ничего. Сижу пью. Словно так и надо. Словно обычное дело; закончил — и можно позабыть. Но ведь не забуду! Знаю, что не забуду. Как ту девчонку из Тромсё... И вот еще что обидно: никакого удовлетворения, даже самой примитивной радости в душе, хотя признайтесь откровенно, господин обер-лейтенант, на вашем счету таких больших побед не очень много. Что-то выпало из меня, из души. Или из моей жизни... Знаю: прежде я бы торжествовал, я бы утвердился в своей правоте, еще больше поверил бы в свои силы; я почувствовал бы прилив энергии и желание жить еще активней — действовать и побеждать. А сейчас ничего. Сижу пью...

Как быть? Где правда? Где выход — красивый, честный, джентльменский выход — для него, ничтожного социального атома, когда распадается структура и гибнет родина? Если бы знать, где связи истинные, а где — мнимые, в соотношении двух судеб: его и родины. Если бы знать, есть ли смысл в тех жертвах, которые продолжаешь приносить, хотя — а это уже очевидно — все уже предрешено, и убьешь ты одного врага, или десять, или ни одного — это уже ничего не изменит...

Завтра этот подонок Кнак выведет свою команду, автоматы — дрр!.. — и нет Руты... пардон — уже Семиной...»

Краммлих выпил коньяк, налил снова. Желтый круг бежит вдоль толстых стенок, искры вспыхивают и гаснут, вспыхивают и гаснут. Такое знакомое зрелище, а вот не вспомнишь, где видел.

Он вдруг спохватился, что до сих пор не прочитал отцовского письма. Оно попало к нему, естественно, не по почте, а с оказией. Необходимая предосторожность. Уж сколько на его памяти порядочных людей пострадало ни за что только потому, что какой-нибудь примитивный, одуревший от пива и воздушных налетов цензор усматривал в самых безобиднейших фразах пораженческие настроения и намеки на шифр.

Краммлих поискал в карманах кителя конверт, нашел; опытным глазом осмотрел склеенные места. Так и есть — вскрывали. Ну и нравы! Кому верить? На кого полагаться, если университетский приятель сует арийский нос в твою конфиденциальную переписку?..

«Милый Томас, — прочел Краммлих, — пишу тебе из нашего «Беркопфа». Я здесь уже два дня...»

Краммлих на миг закрыл глаза и вспомнил выступающий из-за дубов фасад виллы. Когда подъезжаешь со стороны реки, луг кажется голубоватым и глубоким, а роща темнеет, как гранитные скалы, а горы позади светлые-светлые. И по воскресеньям поблизости не встретишь ни одного кабана, потому что откуда-то наезжают мальчишки с луками и стрелами, все в кожаных колетах и тирольских шапочках с крашеными петушиными перьями, но ты их никогда не гнал — с ними всегда было так забавно... О боже, повторится ли когда-нибудь это счастье, этот покой, тишина и безмятежность?..

Краммлих попивал коньяк и рассеянно скользил взглядом по строчкам. Понятное отцовское беспокойство. Милые подробности семейного быта.

«Теперь о твоей любимой оранжерее...»

Краммлих споткнулся на этой фразе. Что за черт? С каких пор он попал в цветоводы?

«Ты даже не можешь представить, какое это унылое зрелище. Старый Макс совершенно ослеп и пожег химикатами все хризантемы, хотя сейчас это были бы лучшие цветы: осень — их время. А вчера, подстригая в розарии кусты, он обрезал уйму веток с великолепными бутонами...»

Ах вот оно что! Значит, аресты продолжаются, понял Краммлих, и тут же вспомнил о секретном приказе, который всегда носил с собой, но до сих пор не доставал ни разу. Приказ этот он получил буквально в самую последнюю минуту, уже на аэродроме, когда должен был садиться в «юнкерс-152», летевший в эту злосчастную дыру. Ничтожная бумажка заключала в себе страшную силу. Достаточно было пустить ее в ход, и гауптман Эрнст Дитц — именно он, потому что приказ касался только его, — будет арестован, допрошен с пристрастием и расстрелян. Основанием, поводом могло послужить малейшее подозрение в неблагонадежности. Брр!..

«Бедный Эрни, — подумал Краммлих, — должно быть, он что-то натворил-таки в Берлине или знался с людьми, которых теперь... нет. Если б на него был определенный материал, его б давно уже прибрали. А так, наверное, только какие-нибудь сплетни!

Бедняга Эрни! — усмехнулся Краммлих, — как тебе повезло, что я не зарюсь на твой пост и терпеливо сношу твои плебейские штучки. Будь на моем месте какой-нибудь циничный карьерист...»

Краммлих покачал головой, отпил еще глоток и стал читать дальше.

«Здесь у нас тихо, правда иногда стороной пролетают проклятые янки. Поэтому Соблюдаем затемнение. Но от случайной бомбы никто не застрахован, вот я и решил перевезти всю картинную галерею в город. А твою прекрасную филателистическую коллекцию уже переслал тетке в Цюрих».

Теперь Томас Краммлих понимал иносказания сразу. «Филателия». Отец имел в виду, конечно, рейхсмарки, а вовсе не почтовые. «Молодец, старик! Правда, мне добраться до них будет не просто, — рассуждал Краммлих. — Приказ о порядке эвакуации еще не получен, но уже ясно: полетишь ли на самолете, поплывешь ли на корабле — из этой мышеловки мало кому суждено вырваться. А если все же тебе повезет и ты прорвешься в фатерланд, разве ты знаешь, мой милый, как тебя встретят в Берлине? В Цоссене?..»

Странная тревога — вовсе не осознанная, а какая-то глубинная, инстинктивная — стала наползать на Краммлиха. Он попытался понять, чем эта тревога вызвана, но сразу понять не смог. Мысль вилась где-то рядом, но не давалась ему.

Желтый круг бежит, бежит вдоль толстых стенок, искры вспыхивают и гаснут, вспыхивают и гаснут, тусклые искры. Тоже вот задача: никак не вспомнит, где видел этот круг прежде? Может быть, в Монте-Карло?

Он вспомнил казино, чинных старух в брильянтах и стариков в модных сюртуках; как их сухие пальцы перебирают фишки, то сложат их в столбик, то рассыплют. Нервничают. «Господа, делайте ваши ставки». Крупье как автомат — элегантный, бесстрастный автомат — молодое лицо невозмутимо, и кажется, что и эта кожа, и этот пробор, и этот галстук из одного материала. «Игра сделана»...

О боже, и что это его так угнетает?

Неужели все из-за Руты? Но не могла она оставить никакого конверта! Во-первых, у нее для этого не было времени; она ведь всю дорогу от Доронина бежала, иначе не успела бы так быстро. Во-вторых, нет в этом городе человека, которому она могла бы довериться. Нет, нет! Она одна! В пустоте! И ее слова — только дешевый шантаж!..

А если не шантаж?..

В гестапо работают весьма ограниченные люди. В тонкости вникать не станут.

Желтый круг в стакане расплескался, искры рассыпались. Неужели это руки так дрожат? Спокойнее, Томас, только не теряй головы. Сколько может быть шансов, что такое письмо существует? Один из ста? Не больше. Никак не больше...

Но достаточно!..

Он закрыл глаза, и опять желтое колесо завертелось перед глазами.

Один.

Совсем один. Что бы с ним ни случилось, в какую бы он беду ни попал, никто не отзовется, никто не протянет руку помощи. Один... Впрочем, Эрни. У него ведь есть приятель — добрый малый Эрнст Дитц. Они связаны одной веревочкой. Они должны друг другу помогать. Эрни поможет ему, если что случится, иначе Томас Краммлих положит на стол гестапо цоссенскую бумажку, и Дитцу — конец,

А вдруг у гауптмана есть точно такое же предписание против него — Томаса Краммлиха?..

На несколько мгновений стало темно.

Потом опять все возвратилось в норму, даже сердце успокоилось и перестали дрожать руки. Краммлих поднялся и стал неторопливо надевать мундир. «Все ясно, старина, — бормотал он, — надо действовать. Действовать немедленно, если ты хочешь выжить, и рассчитывать только на себя. Надо выжить хотя бы для того, чтобы все это повторилось еще раз — и жара в Монте-Карло, и «Беркопф», и та скамейка под старым дубом, и дети на лужайке — смешные воины в кожаных колетах и тирольских шапочках с крашеными петушиным перьями...»



Она проснулась от скрежета засова, Луч фонарика скользил по камере, остановился на ней.

— Идите за мной. — Это Краммлих.

Вот выведет сейчас на глухой пустырь и пристрелит...

Они вышли из здания контрразведки. Почти у входа — легковой автомобиль. Краммлих открыл заднюю дверцу и, когда Семина села, протянул ей что-то.

— Возьмите. — Семина сразу узнала бельгийский браунинг. — Ничего другого под рукой не оказалось, — объяснил Краммлих, — но из него тоже можно убить. Так что обращайтесь осторожней.

Семина еле слышно рассмеялась.

— Вы считаете меня безрассудной?

— Временами бывает. — Краммлих закрыл дверцу и уже в окошко добавил: — Я на минуту. Надо же захватить для разговора господина гауптмана.

— Зачем он вам?

— Его не проведешь. И обмануть никак нельзя... Я очень надеюсь, что он согласится быть с нами заодно.

Ждать их пришлось долго. Но еще дольше был разговор с Эрнстом Дитцем. Неизвестно, под каким предлогом Краммлих поднял его с постели, но, опустившись на заднее сиденье машины и вдруг почувствовав, что в бок упирается пистолет, многоопытный гауптман понял все сразу. Краммлих кружил на машине по городу, приводя все новые доводы в пользу сотрудничества с разведчицей, и каждый раз ответ был один: «Нет!» Даже цоссенская бумага не подействовала. «Уберите этот подлог», — презрительно оттолкнул он роковой приказ, и Семина поневоле улыбнулась: роли меняются. А Дитц продолжал сыпать отборнейшими проклятиями, угрожал Краммлиху, предостерегал его.

Семина ни разу не нарушила их диалога, пока не заметила, что Краммлих начинает терять терпение. Тогда она сказала:

— Хватит, Томас. Везите нас в какое-нибудь глухое место.

— Здесь есть подходящее. Целый квартал — одни руины.

— Очень хорошо.

— Здорово же из тебя вьет веревки эта девка! — злорадно вставил Дитц. — А еще мужчина! Офицер!

— Я тоже офицер, — резко оборвала его Семина, — и между прочим, выше вас по званию, господин гауптман.

Машина остановилась. Краммлих повернулся: «Приехали»... Семина подтолкнула Дитца пистолетом в бок.

— Выходите!

Дитц не шевелился.

— Выходите!

— Пристрелите его здесь, — сказал Краммлих, — Меньше шуму.

— А где машину отмоем?

Эрнст Дитц был неплохим психологом, он успел изучить характеры и Краммлиха и Семиной, и, если б обстановка была нормальной и дело не шло о его жизни, он сразу бы понял, что его разыгрывают. Во всяком случае, показной цинизм обоих показался бы ему неправдоподобным. Но каждый судит по себе, да тут было и не до психологических экспериментов.

— Черт с вами, — сказал он. — Я должен буду подписать какие-то бумаги?

— Как хорошо, что вам ничего не надо объяснять! — сказала Семина. По ее голосу чувствовалось, что она улыбается.

Краммлих тоже засмеялся, и это обидело гауптмана.

— Напрасно хихикаете, Томас! — мрачно заметил он. — Вы допустили глупость и поставили на хромую лошадь. Мы с нею, — он имел в виду Семину, — теперь связаны одной веревочкой.

— Да, конечно, — сказала Семина. — Прошу, однако, заметить, что оба конца веревочки находятся в моих руках.

Сказала она это сухо, уже без тени улыбки.