- По-моему, Рыгай в реакторной, - прошептал Билл.

- Мы тоже так решили, - буркнула Рэмбетта. - На следующем перекрестке поворачивай направо. Перед тем как идти, я посмотрела план. Осталось совсем немного.

Билл снова пополз вперед. Повернув направо, он увидел невдалеке свет, падающий сквозь решетку. Добравшись до нее, он заглянул вниз. Посередине комнаты в безнадежном положении сражался Рыгай, окруженный со всех сторон инопланетянами размером побольше Кэрли. Держась на почтительном расстоянии от его грозно щелкающих челюстей, они протягивали к нему когтистые лапы, и видно было, что рано или поздно кто-нибудь до него доберется. Вся комната была залита слизью и полна ползающих и шмыгающих инопланетян.

- Слушай мой план, - зашептала Рэмбетта. - Ты проползи вперед, мимо решетки. Я сниму ее, закреплю где-нибудь в углу и привяжу к ней вот эту веревку. Мы с Мордобоем спустимся первыми - это будет отвлекающий маневр. Потом спускаешься ты и забираешь собаку. А потом удираем. Понял?

- Что такое отвлекающий маневр? - вмешался Мордобой. - Если драка, то я за. Люблю подраться. Пошли!

Впрочем, бог всегда соблюдает законы природы, и если поместил тебя в темноту, в ней — если хорошо поищешь — обязательно обнаружишь каплю света, тлеющий уголек. Шанс на компенсацию. Любая компенсация, конечно же, всего лишь суррогат, но и утешение. Если согласны утешиться суррогатом — раздуйте уголек, сотворите пламя. Света не много, но тепло настоящее.

Бог каждому дает по его натуре. Свою компенсацию Илья понял давно: деньги. Деньги всегда давались ему легко. Как говорится, сами в руки шли. Не так чтобы очень большие, но в них у Ильи никогда не было нужды. Он был прижимист, а если честно — то даже скуп. Объективных причин для этого не было; жизнь никогда не заставляла его считать каждую копейку; очевидно, прижимист был по натуре, с генами передалось. Скупость затрудняла общение с людьми. Ему и без того с людьми было не просто: было в нем нечто, отвращающее окружающих, как дурной запах. Он это знал, и если бы хотел — смог бы, пожалуй, разобраться, откуда эта вонь. Житейские ситуации то и дело напоминали ему об этом, но любой анализ он тут же пресекал. Почему? Изучение психологии убедило его, что познать человеческую душу невозможно. Даже собственную. Максимум, на что можно рассчитывать — составить некую модель, конечно же, примитивную, что еще полбеды; хуже то, что эта модель будет всего лишь выдумкой твоего мозга. И там уже не имеет значения — эта модель комплиментарная или уничижительная. Важно, что она ложная. Но ты позволил, чтобы эта ложь родилась; едва материализовавшись, она легла матрицей на твои мозги, стала частью твоего сознания; теперь ты всегда будешь видеть окружающий мир — и себя — только через эту призму. Ты окажешься как бы в балаганном павильоне кривых зеркал, искажающих все, что попадает в их поле. Только это искажение будет создаваться не вокруг тебя, а тобою, — призмами, вложенными тобой в хрусталики твоих глаз.

Нет уж, обойдусь без самокопания, думал Илья. «Познай самого себя» — девиз замечательный, но если подумать, он замечательный только для тех, в ком избыток энергии заставляет искать в себе особливость, непохожесть на остальных, чтобы потом, развивая эту особливость, иначе говоря, талант, тратить свою энергию с удовольствием. Ни лишней энергии, ни, тем более, проблесков таланта Илья в себе не замечал. Насиловать ситуацию? искать там, где ничего нет? Шалишь! — не для того корпели в университетах. Чтобы впереди не маячило разбитое корыто, нужно научиться выигрывать теми картами, которые тебе сдали. Нужно смириться с судьбой: других не будет.

Он еще ребенком понял, что естественное поведение, скажем больше — свобода (разумеется, ребенком он пришел к этому инстинктивно; в старших классах он это уже понимал; а сформулировал только на третьем курсе, изучая картезианство; почему именно Декарт ему в этом помог — сказать трудно, прямых связей не видно, но так случилось), — так вот, еще тогда он понял, что свобода для него — недостижимая роскошь. А раз недостижимая — то чего попусту себя травить? Вообще не думать об этом, умерщвлять эти мысли, едва они проклюнутся (топи щенят, пока слепые!), — вот мудрое решение.

Итак, еще ребенком его поразила сказка о шапке-невидимке (в сказке шапку выдал мальчику старичок-боровичок; она имела вид шляпки мухомора). Мальчик Илья заметил, что если он ведет себя, как другие дети, с ним никто не хочет играть, никто его не любит. Но если он ведет себя, как нравится другому мальчику, тот начинает сам искать с ним общение. Мало того, своим поведением (не словами и не действиями — именно поведением) можно этим мальчиком манипулировать. И это так интересно! — куда интересней общения «просто так». Чувствуешь себя кукольником, который надел на руку перчатку-куклу. Пошевелил пальцем — кукла махнула рукой, пошевелил другим — поворачивает голову куда ты хочешь. И говорит твоим голосом! Что захочешь — то и говорит…

Так актерство стало нормой его существования. Никогда! ни разу! ни с кем! он не позволил себе снять маску. Поначалу это было очень трудно. Ведь приходилось все время — когда был не один — контролировать себя. Этот контроль сковывал, убивал непосредственность, а без непосредственности какое же актерство? — без нее никак, ведь это, блин, творческий процесс! Становление своего актерского мастерства Илья переживал тяжело, как болезнь. Зато сколько же было удовлетворения — и облегчения, — когда он однажды осознал, что маска прижилась!.. Он перестал чувствовать ее, перестал ее замечать. Ему удалось — все-таки удалось! — перепрограммировать свою жизнь: борьбу превратить в игру. Вроде бы то же самое, но не так больно и скучно.

Первое же фиаско научило его, что подлизываться нельзя. Одно неверное слово, один угождающий взгляд может погубить твою репутацию в глазах человека навсегда. Но лаской — не щедрой, а по чайной ложечке, точно дозированной, — можно добиться… нельзя сказать, что очень многого, но лояльное отношение к тебе гарантировано. Людям одиноко и холодно на этом свете, и даже самым закаленным из них приятна каждая капля тепла.

Понятно, что эти два действия — 1)театр масок и 2)положительное внимание к каждому конкретному человеку, независимо от того, что он собой представляет, — были нераздельны. И помогали найти с каждым человеком общий знаменатель. Пусть не всегда с первой попытки — что с того? Если это игра — тем меньше скуки! В школе он был зеркалом для каждого из товарищей, каждому с ним было интересно, и каждый был убежден, что на него можно положиться, как на себя, что он надежен, как каменная стена за спиной. Когда стал постарше — возникло неожиданное сопротивление среды: женщины. Они его не замечали. Илья был им не интересен: в нем не было того, что они безошибочно чувствуют в мужчине сразу — стержня. Даже рохли это чувствуют; оно и понятно — инстинкт, голос природы. Но сопротивление (уточним: неприятие) только раззадорило Илью. Пришлось подумать. И — как всегда — оказалось, что проблема банальна, все на поверхности, нужно только созреть, чтобы увидеть ее простой механизм.

Реконструировав ход мысли Ильи, получим приблизительно следующее.

Природа устроена так (уточним: женщина устроена так), что лучшие ищут лучших; с этого начинается естественный отбор. Но лучших мало; тем, кто не успел, приходится выбирать из того, что есть; при этом инстинкт бесполезен, поэтому правит голова; а у нее совсем иные критерии отбора: женская голова согласна выслушать голос природы, но лишь после того, как сделает свой выбор. А что выбирает голова? Конечно — комфорт. (Пока читатель не запутался, напомним: это рассуждение Ильи не вообще о человеке, а о женщине.) А когда комфорт ею обретен и охотничий азарт угас — ей становится скучно. А затем — плохо, потому что в пустоте души начинает звучать голос природы, прежде задавленный до шепота. Он звучит все громче, громче, пока не становится невыносимым.

Как ей спастись?

Выбор не богат; он зависит от темперамента и энергии, которая имеется в наличии.

При минимальных возможностях (темперамента и энергии) женщина смыкает створки раковины и существует самоедством; это не человеческий выбор, но природа не знает жалости: слабая ветка должна засохнуть.

Второй вариант: темперамента много, а энергии нет. Женщина остается в гнезде, но ведет себя так (наркотики, спиртное, любовники — выбор либералок; пиршество самопоедания — выбор консервативных дам), что плохо всем. Вот где формируется карма!

Третий вариант: энергии много, а темперамента нет. Гнездо разоряется, самостоятельность становится осознанным выбором, все решает голова. Голова создает цель; эта цель всегда вне. И чем женщина ближе к цели, тем дальше от себя, от своего предназначения. Это она обнаруживает вдруг, когда цель достигнута: «перед ней — разбитое корыто».

Наконец, четвертый вариант: много и темперамента и энергии. Ломается не одно гнездо, а все, которые удается слепить. Это саморазрушение невозможно остановить удачей: инерция натуры сильней разума. Женщина мстит за утраченный рай, за то, что ей не удалось когда-то. Она бы наломала ох как много (и некоторым это удается), но при саморазрушении (пора заметить, что оно не осознается) страдает в первую очередь собственный аккумулятор. Падает напряжение — тускнеет темперамент. Это вынуждает поменять программу. Выбор не велик (второй или третий варианты), да и выбирает не она; как карта ляжет. Впрочем, если в последней ее игре накал был таким, что перегорели все предохранители, она может упасть и на самое дно. Тогда и первый вариант будет восприниматься, как убежище.

Когда ты владеешь классификацией, когда при первой же встрече ты сразу видишь, с кем имеешь дело (если ты знаешь устройство, считай, что у тебя есть отмычка), выигрывать поединки (если есть желание непременно каждый выигрывать) не составляет труда. Это вовсе не означает, что Илья при всяком случае пользовался отмычкой, иначе говоря, был бабником — коллекционером и донжуаном. Он не был любопытен; его бы вполне устроил необходимый минимум (опыт рождает практика, а не рассуждение); даже — одна женщина; разумеется, при условии, что она приняла бы его таким, каков он есть — без маски. Значит, не дура (дура не смогла бы его разглядеть, да и заскучал бы он с дурой, в первый же день заскучал бы; ему б и в голову не пришло соединить свою судьбу с дурой). Значит — женщина добрая; добрая не по уму (потому что так надо), а по своей сути. Только истинно добрая женщина приняла бы его таким, каков он есть, не досадуя далекими от идеала особенностями его характера и не сравнивая его с другими мужиками (как известно — в чужих руках всегда больше). И конечно же — если б она его действительно любила. Любовь слепа — это так удобно…

Свою женщину Илья не искал. Ищут умом; для счастья это гиблый вариант; а ведь хотелось счастья; во всяком случае — душевного покоя. Оставалось полагаться на судьбу. Ведь он хотел не так уж и много. Ведь где-то же была такая женщина, с которой ему было бы хорошо и покойно и которая спасла бы их семью от обычной для Ильи катастрофы.

Но если бы пришлось искать, Илья искал бы не среди женщин, о которых мы говорили выше (хотя, вполне возможно, она могла оказаться в числе лучших), а среди тех, которым изначально ничего не светило. Там совсем иной сюжет; у каждой — свой; у каждой — тянет на такой роман, что… Лучше оставим эту тему. Заглядывать в пропасть (образованные люди называют ее шкатулкой Пандоры) небезопасно. Любопытство — убийца покоя. Вы как хотите, а я выбираю покой. Он, знаете ли, самая большая ценность; это не я придумал — так в природе устроено. А романтикам (есть такая детская болезнь, своеобразная форма территориального императива, свидетельствующая об инфантилизме, проще говоря — задержке развития), презирающим покой (им можно посочувствовать: ведь у них нет энергии, необходимой, чтобы вникать в суть вещей), замечу следующее: если хорошенько потереть слово «покой», то под ним обнаружится другое слово: «свобода». Поверьте: больше нигде свою любимую «свободу» вы не найдете. Зря, что ли, сказал поэт: «покой нам только снится»?..

Прошу простить, что вместо описания рассуждений Ильи, я здесь скатился до отсебятины. Что поделаешь, человек слаб; сами знаете: иногда так приятно поковырять старую незаживающую рану…

Что же мы имеем?

Бабником Илья не был, сексуальной силой не блистал, доводить каждый эпизод до койки ему было не обязательно. Более того — он бы предпочел вообще не делать последнего шага, с него было довольно победы. Но женщина не выносит неопределенности, многоточие — не ее знак. Она должна поставить точку. Это можно объяснить и яблоком, некогда искусившим Еву, и страхом, заложенным в нее изначально; ведь на ней ответственность за продолжение жизни, любая неопределенность для нее — синоним опасности. А когда поставлена точка — ей все ясно (обычное женское заблуждение), и можно действовать самостоятельно. Короче говоря, чаще всего дело заканчивалось койкой не потому, что Илья так хотел, а потому, что именно этого от него ждали. Женщине нельзя отказывать, даже если ее желание не высказано: рискуешь получить врага. А врагов у Ильи не было; надеюсь — это очевидно.

Короче говоря, его любовная война была чередой маленьких побед. Имея на руках все козыри, представая перед каждым очередным противником именно в том обличье, о котором барышня мечтала (мачо? — извольте; романтичный Вертер? — чего проще; одинокий, несчастный, но такой чистый… — боже мой! вот кого надо согреть, удовлетворив свой никем не востребованный материнский инстинкт), Илья добивался всякой, кого хотел. Даже Марии сумел добиться. Очередная маленькая победа. Он вовремя ее разглядел — и женился на ней. Он понимал, какая удача ему свалилась. Война кончилась вдруг, без генерального сражения. Этого не могло быть, но оно случилось. Совсем не по его судьбе. По судьбе — оказавшись на вершине — он должен был тотчас рухнуть вниз. Жизнь должна была опрокинуться, как айсберг. Но ничего подобного не происходило. Он вышел на плато, и сколько видел глаз — впереди была спокойная, радующая сердце перспектива… Крах случился вдруг. Как всегда. Как во все прошлые годы. На любом поприще, где бы он ни подвизался. Карабкаешься, карабкаешься, маленькие победы идут чередой, уже и вершина рядом, все препятствия позади… Судьба не сделала исключения. Умер сын Марии, обычный маленький мальчик, для которого Илья изо всех сил играл роль доброго отца. Он умер — и у нее выгорело все внутри. Ее душа омертвела. Она не изменила отношения к Илье, по сути — материнского, но это было не реальное отношение, а память о прошлом. В ней не осталось ничего, что она могла бы ему отдать. Обычно — в горе — люди инстинктивно ищут, к кому бы прислониться хоть на миг; этого бывает довольно, чтобы наполниться душевным теплом и мочь жить дальше. Я был ближе всех к Марие, думал Илья, а она даже не попыталась ко мне прислониться. Неужели во мне совсем нет тепла? Выходит, что так. Даже я этого не знал, а она, получается, чувствовала; может быть даже и знала…

После прежних поражений (их было всего два, и он никогда о них не вспоминал; сами посудите: какой смысл?) Илья поднимался с земли, как ни в чем не бывало. Я как феникс, думал он. Пусть во мне нет стержня — зато во мне есть гибкость. И потому меня не сломать!.. Но разрыв с Марией был не поражением — это была катастрофа. Которая что-то надломила в Илье. Он старался об этом не думать, иногда забывал на несколько дней, но любое резкое движение (разумеется — душевное) задевало рану — и она отзывалась болью. И опять он думал: за что? за что?.. Разве была на нем хоть малейшая вина? Нет. Да и в предыдущих поражениях не было его вины, потому что он все делал правильно…

Он с опозданием понял, что возле Марии стал другим. Не внешне, разумеется, а где-то глубоко-глубоко, в душе. Так глубоко, что и не разглядишь, это только почувствовать можно. Впрочем — разве прежде было иначе? Разве прежде он знал, как выглядит его душа? Он жил умом; принятый им метод жизни исключал присутствие души; он жил с нею в одной квартире, разделенной мощной стеной, такой мощной, чтобы не слышать соседку. А ведь она как-то жила, как-то развивалась. Вряд ли в красавицу — в эдаком-то склепе! Но и в чудовище она не могла превратиться; для этого не было материала — ведь он же не был злодеем. Душа не беспокоила Илью, поэтому он редко о ней вспоминал. Когда это случалось, он чувствовал себя багдадским мальчишкой, нашедшим на берегу запечатанную бутылку. Однако в отличие от того мальчишки он знал, что печать расковыривать нельзя. Даже думать об этом не следует.

Он не заметил, когда стена исчезла. Чтобы это разглядеть, нужно было потерять Марию. Это Мария, слившись с ним, наполнила его собой и освободила его душу. Которая оказалась легкой и вовсе не обременительной. Но когда Мария ушла и рай оказался в невозвратном прошлом — Илья растерялся. Он не знал, как жить с душой. К тому же растерзанной. Куда ни шло — была б она в порядке, как при Марии. От души было столько радости! — вовсе не плохая компенсация за некоторую тесноту. Но теперь от нее была только боль и морока. И понимание, что теперь от нее уже не отгородишься толстой стеной.

Все это Илья открыл позже. А пока… пока нужно было как-то приспособиться к новой ситуации — к жизни без Марии. Это ненадолго, говорил он себе. Считай, что Мария больна. Я был бы счастлив в такое тяжелое для нее время находиться рядом с нею; увы, сейчас любой контакт она воспринимает, как прикосновение к открытой ране. Время убивает ее, но время и врачует. Ничего. Ничего. Рана затянется — и все будет, как прежде…

Что-то внутри его (конечно, душа, что же еще?) пыталось ему нашептать, что этот разрыв — навсегда, но он пресекал эти мысли немедленно. Если ты хоть однажды побывал в раю, всю последующую жизнь ты будешь жить желанием побывать там еще раз. Еще раз войти, хотя бы ценой жизни. Еще раз войти и там, пусть на пороге, но все же там! — умереть. Как это, должно быть, легко и сладостно, потому что — без сожаления…

Он знал, что у него нет выбора. Если ты хоть однажды побывал в раю… До этого его жизнь была никакой. Жвачка, а не жизнь. Пустая. Ее наполняли фантомы. Которые — пых! — лопались от малейшего прикосновения. А потом он вдруг осознал, что его жизнь наполнена до краев. Наполнена любовью. Именно до краев, потому что больше ничего нельзя было в нее вместить. Да он и не пытался! Он ведь не дурак, понимал, что больше счастья ничего не бывает.

А теперь пришло время поразмыслить, как жить, если ты любишь, а тебя — нет.

Повторяю: при этом не имелась в виду жизнь без Марии. Он будет с нею. Будет — и все. Тут даже думать не о чем. Он будет с нею, чего бы это ни стоило. Но когда мы говорим о цене, естественно, возникает вопрос: а что если с ее стороны это будет просто сожительство? что если она будет жить с тобою, не любя?..

Ты любишь, а тебя — нет…

Безответная любовь.

Безответная любовь — что это?..

Вопрос простой, и ответ на него прост: это болезнь.

Почему болезнь?

Да потому, что если процесс не замкнут, если человек вытекает (разумеется — энергетически): отдает, отдает, ничего не получая взамен (равнодушие прожорливей пустоты), — он тает, его жизнь укорачивается. Пусть эта болезнь не физическая, душевная, — тем хуже для него. С физическими проблемами можно скрипеть ого сколько, а вот с безответной любовью (именно с любовью, а не с «чувством») этот номер не пройдет. Душа не может долго терпеть энергетические потери (энергия ей необходима для будущей жизни), и покидает тело, обрекая его на смерть.

Правда, литература пытается внушить нам: якобы безответная любовь очищает человека, делает его лучше. Этот миф пользуется успехом у романтических (напомню: выше было уточнено — инфантильных) натур. А как же! Ведь это так утешает, такая красивая компенсация… Но стоит себя спросить: а что происходит с человеком при энергетических потерях? — и ситуация опрокидывается. Потому что ответ известен: при энергетических потерях у человека отключаются тонкие структуры, остаются только самые примитивные, самые грубые, отвечающие за жизнеобеспечение. Если в университет ходишь не для диплома, а чтобы разобраться (составить собственное мировоззрение) в гуманитарных основах жизни, тебя на мякине не проведешь.

Поэтам легче: они утешаются тем, что материализуют субстанцию, которая из них вытекает. Как сказал Уитмен: «Я любил одного человека, который меня не любил, — вот оттого я и написал эти песни». Но этот фокус с материализацией чувства не меняет сути дела. Безответная любовь, как и всякая болезнь, разрушает и поэта. Кто он такой? Вот формула: поэт — это человек, который любит. Ну и люби, блин, природу! — и будешь жить долго.

Так рассуждал Илья. Что-то в этом роде.

Кстати, наверное, вы обратили внимание: о боге при этом он не думал. Фраза «Бог есть любовь» ему ничего не говорила. Ни разу в жизни он не чувствовал присутствия Бога, тем более — его любви. В самом деле, а где был Бог с его любовью все те годы, когда Илья шел через пустыню свою? Любовь ему подарила Мария (конечно, страсть, а не любовь, но в нем-то эта страсть зажгла любовь, уж тут-то нет сомнений), Бог тут ни при чем. Мария была его Богом, но так он о ней никогда не думал. Если б его спросили: а что ты о ней думаешь? — вряд ли бы он нашелся, что ответить. Он ее не думал, он ее чувствовал. Как себя.

Вскоре после разрыва он заметил в себе какое-то торможение. Он явно потерял легкость; трансформация маски теперь происходила не естественно, а с преодолением чего-то. Каждый раз приходилось собраться, подумать — и лишь затем возникала необходимая маска. Может быть — приходилось преодолевать неохоту? Неохоту вполне объяснимую: он потерял вкус к этой игре, и продолжал ее по привычке. Илью это не смущало: такое случалось и прежде. Я потерял много энергии, думал он, вот и все. С кем не бывает. Болезнь надо пережить. Энергия восстановится, естество возьмет свое; главное — не гнать лошадей…

Он настроился на долгое выздоровление и жил как бы в полусне. Он умел ждать, и обустроил все так (слава богу, средства позволяли; он всегда знал, где лежат деньги, и если б его счастье было в деньгах — как бы легко и красиво он жил!), что ожидание не было ни назойливым, ни тягостным. Он приехал погостить к университетскому приятелю в горное село, где приятель был директором школы. Долина была не широкой, но живописной. Горы были совсем рядом, но почти не заслоняли солнце, потому что долина протянулась с востока на запад. И мелкая прозрачная речка бежала с востока на запад, и улочки (все на северном берегу) тянулись так же, только полосы виноградников на охровых склонах темнели поперек. Людей почти не было видно, да Илья не очень-то интересовался, чем они добывают свой хлеб. Правда, иногда появлялись солдаты, но они вели себя осторожно и без нужды не входили в контакт. Час-другой — и вместе с затихающим ревом дизелей таяла недолгая память о них. Когда Илья гулял по окрестностям, встречные здоровались с ним, а работавшие на своих участках хозяева отставляли мотыги и через невысокие дувалы из серого сланца угощали Илью виноградом и душистыми ломтиками сушеной дыни. И никто первым не заговаривал.

Это был бы все тот же рай, если бы Мария была рядом. Здесь о Марии он думал без боли. Вернее — специально он о ней не думал (о чем думать, когда и так все ясно?), но когда ее образ всплывал в нем, душа отзывалась не болью, а теплой грустью. Это хороший признак, думал Илья. Душа знает больше ума. У нее связь с душой Марии, и этого у меня не отнять…

Он чувствовал, как наполняется. Как возвращается вкус к жизни. Еще бы совсем немного!.. — но тут-то оно и произошло.

Господи! как же он все это ненавидел! Как же он ненавидел это вдруг! Это незримое нечто, которое ловило момент (именно так! — ловило; оно не действовало спонтанно; оно терпеливо выжидало, насмешливо наблюдая из своей глубины, как ты постепенно расслабляешься в своем раю, как теряешь бдительность, чтобы ударить наверняка и побольнее), и вдруг набрасывалось, и одним рывком опрокидывало твою жизнь. Опрокидывало так легко, как вдруг всплывшее из глубин океана чудище опрокидывает лодочку, застывшую на спящей воде.

Он не помнил, что происходило за миг до этого. Не помнил, на что смотрел, о чем думал, и думал ли вообще. Он вдруг услышал женский крик, сдавленный женский крик. И увидал двух солдат, которые втаскивали отбивавшуюся женщину в двери мазанки. Илья перелетел через ограду, вбежал в дом. Солдаты повалили женщину на пол; один пытался зажать ей рот и закрыть лицо какой-то тряпкой, второй сдирал с нее одежду. Они показались Илье такими большими… Оружие они не успели сбросить, его было много и оно им мешало, но они пока не замечали этого. И Илью не сразу заметили, а он уже увидел лопату, стоявшую возле двери. Илья схватил ее, замахнулся. Удобней было бить того, кто зажимал рот. Удар падал плашмя, но в последний момент Илья понял, что если не сможет оглушить… и повернул лопату. Она вошла наискосок в шею удивительно легко. Солдат как стоял на коленях, так и рухнул лицом вниз. Молча. Тяжело, словно куль. Второй увидел это, поднял лицо. Их взгляды встретились. Солдат не боялся. Ему нужно было совсем ничего, чтобы среагировать — и убить Илью. Руками, ножом, из автомата — безразлично чем. Силы были так не равны, и он настолько был уверен в своей быстроте, что позволил себе не спешить. Может быть — хотел получить удовольствие от схватки. Сперва доказать свое превосходство — и уже затем расправиться… Чтобы снова замахнуться — у Ильи времени не было. И он — даже не отведя лопаты — ткнул ее лезвием в это лицо. Илья вложил в этот тычок все, что в нем было. Лезвие вошло в лицо с хрустом — и застряло в костях. Ноги не держали Илью, и он сел на глинобитный пол…

Тишина. Нет — вот мухи жужжат. Второй привалился спиной к давно не беленой стене, зажал лицо руками, между пальцами течет кровь. Первый как упал — так и лежит ничком. Женщина (да какая ж это женщина! — девчушка; пожалуй, ей еще и четырнадцати нет) боится шелохнуться, глядит широко распахнутыми глазами.

— Уходи…

Она вскочила, придерживая разорванную одежду, и исчезла.

Илья встал, шагнул к раненому солдату, потянул через его голову задвинутый за спину «калаш», из кобуры достал пистолет, который, как потом Илья выяснил, оказался старым чешским «браунингом». Расстегнул и забрал ремень, на котором был большой нож, патронташ, две гранаты и переговорное устройство. Вытянул из нагрудных карманов четыре рожка с патронами. В карманах оружия не было, зато за голенищем оказался еще один нож.

Солдат не сопротивлялся и даже не стонал, только чуть раскачивался и старался плотнее сжать рассеченные ткани лица.

Силы опять оставили Илью, и он опустился на прежнее место. Вот теперь он не боялся этого типа. Хотя — кто знает, на что он способен, даже с такой раной…

Это была кухня. На глаз — 5 на 2,5. Маленькое пыльное окошко. Рукомойник, засиженная мухами лампочка на пожелтевшем от древности матерчатом шнуре, на облупившейся клеенке стола еще и керосиновая лампа. Печка небольшая, низкая, с чугунным верхом на две конфорки. Посуда алюминиевая. Под потолком сохнет шерсть и какие — то травы в пучках. Нищета.

Почему!? ну почему у него не было предчувствия? Ведь у других людей оно есть; во всяком случае — в ответственные моменты жизни — бывает. Он столько раз слышал об этом, о внезапной необъяснимой тоске, о неудержимом желании уйти, свернуть, резко изменить ситуацию. «Не садись в этот самолет…»

Но и тоска, и даже не проявленное в конкретные образы ясновидение — это все работа души. Значит — моя душа оставила меня? Или же она так не развита, что не способна заглянуть хотя бы на полчаса вперед? Или способна — но мстит за прошлое пренебрежение?..

Все произошло так стремительно и просто. Так стремительно, что он ни о чем даже подумать не успел. И чем же в это время был занят его ум, которым он так всегда гордился? Почему ум не остановил его? Что с тобой случилось, Илья? Ведь прежде такое даже в теории не могло с тобой произойти. Мало ли зверства вокруг. Такова жизнь. Не меня насилуют — и на том спасибо. Не высовывайся — не получишь по морде. Ах, Маша, Маша…

Времени у него совсем не осталось; плохие вести летят на крыльях; когда он выйдет из этой мазанки, о произошедшем будет знать уже все село. Мое время вышло, подумал Илья. Теперь оно у меня за спиной. Я сам намалевал себе черную метку. Вот уж чего никогда не мог представить, так это жизни людей, приговоренных к смерти. Их время вышло, а они живут… Непонятно.

Илья поднялся, не спеша собрал оружие с убитого, нашел старую хозяйственную сумку — и свалил в нее все, кроме автоматов. Автоматы забросил на одно плечо, сумку — на другое, прикинул, сможет ли справиться с такой тяжестью, решил, что сможет, и вышел из мазанки. В мире ничего не изменилось. Мир был все так же хорош. Я убил человека, подумал Илья, изуродовал второго — а душа молчит. Ну что ж, и на том спасибо.

Он знал окрестности, поэтому знал, куда идти. Ему не встретился никто, никого он не видел во дворах, но взгляды чувствовал. Ему было все равно, что они думают о нем. Еще он понимал, что в селе могут быть и другие солдаты, и кто-то из них может встретиться ему. Но он и об этом не думал. Страха не было, даже опаски не было. Страх всегда впереди. Если твое время вышло — страху негде поместиться. Если мне еще доведется пожить — это будет совсем новая жизнь, думал Илья. Ведь страх всегда жил во мне. Совсем рядом, под кожей; я постоянно ощущал его холодящее, ментоловое дыхание. Страх разоблачения, страх быть униженным… Вот этого — унижения — Илья боялся больше всего. Он знал, что не сможет утереться и забыть. Он пережил унижение только дважды в жизни (наверное — больше, но он не был мазохистом, чтобы коллекционировать свои унижения), оба раза — очень давно, и с тех пор они лежали у него на сердце и мешали дышать. А теперь никто не сможет его унизить, даже не помыслит об этом. А если не почувствует — и сунется, то теперь у него есть средство, каким восстанавливают status quo.

Он убил человека — и уже забыл об этом. Не потому, что это оказалось легко и просто. В нем не оказалось места, куда могло бы поместиться переживание, — вот и все. Очень удобно.

Он шел по каменистой дороге. Она забирала вверх незаметно для глаза, только ноги чувствовали подъем. Где-то далеко-далеко, километрах в двадцати (Илья не знал точно, потому что ему не довелось там побывать) дорога достигала перевала, там был блокпост, а дальше — terra incognita. Илье не нужно было так далеко. Он вошел в лес, потом свернул на едва заметную тропинку. В лесу воздух был застойный, дышать стало тяжелее. Илья сразу вспотел, но когда пошла сизая гарь, пот так же быстро высох. На противоположном краю гари, в тени бука, Илья сделал привал. Освободившиеся плечи ныли: кровь с трудом разжимала сосуды в передавленных тканях. Илья лежал на спине и смотрел сквозь редкую крону на просвечивающее небо, и не заметил, как уснул. Когда проснулся, солнца уже не было, синева на востоке наливалась лиловым. А до шалаша еще идти и идти. Ничего, подумал Илья, скоро взойдет луна; не заблужусь…

Спал он отменно. Конечно, что-то снилось, но поскольку не запомнилось, значит, не стоило внимания. Увидав автоматы, он вспомнил о вчерашнем происшествии — и тут же забыл о нем. Он не думал, как будет жить дальше, что ему делать сейчас. Голод заставил пройтись по округе, поискать чего-нибудь съедобного, но в травах он не смыслил, кизил был пока зелен, а мелкие плоды яблони-дички жестки и кислы. Неудача не огорчила Илью, он и о ней тут же забыл. Утолил жажду вкусной водой из родника и возвратился к шалашу. Бог дал день — даст и пищу. Все как-то устроится.

После полудня пришел мужчина лет сорока; он нес через плечо свернутую бурку; поклажа в его авоське — сразу видать — тоже весила немало. Его шагов Илья не слышал, мужчина появился из кустов неожиданно, но в Илье при этом ничто не дрогнуло. Он вытянул руки из-под головы, сел и ждал, что будет дальше.

Мужчина оказался отцом спасенной девушки. По-русски он говорил плохо, с трудом подбирал слова, некоторые Илье приходилось угадывать и подсказывать. За спасение он не благодарил; даже если бы захотел — не смог бы: лингвистический запас не позволял; да и нет таких слов. Бурка была для Ильи; в ней можно спать даже на снегу. В авоське было два каравая хлеба, вяленое мясо, брынза, связка лука, кинза, сельдерей, подсолнечное масло в пластмассовой бутылке, соль и спички. Соль и спички были и в шалаше, но те были всехние, а теперь Илья имел и свои.

Мужчина рассказал, что со слов майора, прибывшего в село с взводом солдат внутренних войск, насильники были дезертирами, которых разыскивали уже не одну неделю. Так что — с его слов — Илья может не прятаться; его допросят, закроют дело — и отпустят. Но мужчина считал, что с этим спешить не следует. Этого майора мы знаем, сказал он, это очень нехороший человек, трусливый и жестокий. Никто не может поручиться, что у него на уме. Пусть Илья поживет в шалаше два-три дня; за ним придут — и отведут в безопасное место.

Уйти пришлось уже на следующий день. Два парня с солидным запасом провизии в рюкзаках рассказали, что на рассвете село окружили солдаты, и сейчас обыскивают все дома подряд. Когда закончат — прочешут лес. Вертолет забросил усиление в блокпост на перевале; там и прежде не стоило появляться без крайней нужды, а уж теперь — тем более. Но троп в горах много, пройти незамеченными — не проблема. За парнями числились какие-то грехи, они были в розыске, поэтому теперь у них с Ильей — одна дорога.

Илья только слушал. Ни волнения, ни даже тревоги он не испытывал. Более того, — при этом он не лицедействовал, никого из себя не изображал. Он был естественен! Илья понял, что для этих парней он — лидер; лидер не назначенный, а по судьбе; как нынче говорится — по умолчанию. Это оказалось неожиданно приятным. Неужели именно в этом найдет выражение моя сущность, думал Илья, моя сущность, которая до сих пор, как у всех актеров, была пластилиновой, заемной, не имела лица? Я должен быть невозмутим, молчалив и неколебим, как скала, — кажется, таким было правило древних японских полководцев. Как-то так. Может быть, немного другими словами, но смысл такой.

Он выдал парням по автомату и по гранате, и разделил между ними рожки с патронами. Младшему не понравился затвор его «калаша». Он несколько раз отводил затвор — и отпускал, прислушиваясь к звуку; потом засунул в середину палец и рассматривал черный след на нем. «Кончай этот цирк, — не вытерпел старший. — На привале почистишь. Не сможешь отладить — помогу.» — «А что — я без рук?..»

Может, те двое солдат и в самом деле были дезертирами, подумал Илья, но поскольку рассуждать на эту тему было бессмысленно, он тут же о них забыл, и сам — без напоминания — уже никогда о них не вспоминал.

Без привычки идти по горам было тяжело. На третий день, переваливая через кряж, они прошли мимо заброшенной метеостанции, а потом внизу, в миниатюрной долинке, открылся оазис. Деревья, трава, огородик; приземистый, как черепаха, сложенный из камня дом; а за ним остатки храма, колокольня с провалившейся крышей и с обломанной (сразу видно — отстреленной) с одной стороны поперечиной креста. Очевидно, дороги ветров были выше этой долинки, ветры проносились над, а когда замечали ее — упасть в нее было уже поздно: она уже оказывалась у них за спиной.

Здесь жил дядя обоих парней. Его дед был кем-то в монастыре. Кем именно, дядя уже не помнил. Вряд ли несколько монахов кому-нибудь мешали, но место сочли подходящим для метеостанции — и советская власть монастырь упразднила. Это ловушка, подумал Илья. Если меня надумают искать здесь — и окружат поверху (для этого не понадобится много народу, один взвод управится), отсюда не спастись. Но этого очевидного соображения он не высказал ни своим спутникам, ни их дяде. Со временем оно не исчезло. Поселившись в подсознании Ильи, оно изредка напоминало о себе, но не тревожило. Он плыл по течению, и хотя оно было неторопливым, едва заметным, — прошлое не поспевало за ним.

Опять был покой, опять бесплотные дни крались где-то мимо, и счет им Илья не вел.

Но однажды он словно проснулся. Видимо, последние следы шока исчезли, энергия восстановилась, и он понял, что пора заняться делом — добывать хлеб насущный. Возвращение в прошлую жизнь исключалось: тюрьма ждала его, и терпения ей было не занимать. Бежать на край света? Или в столицу — и затеряться в ней, как песчинка на пляже? Ладно; а дальше что? А дальше маячили все те же вопросы: как жить? и — ради чего жить?.. Самый примитивный вариант — жить, чтобы жить — он готов был принять, но лишь при непременном условии: рядом с Марией. О Марии он не думал — чего попусту себя травить, — но представить себе, что уже никогда… Нет, нет, ведь он уже убедился, что именно эта женщина — его вторая половина. Жить калекой, с разорванной пополам душой… Он не знал, как вернется к ней, но другого варианта не было. «Прекрасным прынцем, на белом кобыле…»

Сколько ни думай, а на поверхности лежал единственный вариант: грабеж. Он был естественным — такое время; в этих местах каждый второй — либо бандит, либо пособник; да и от него, от Ильи, другого не ждали. Никто не заговаривал с ним об этом, но он чувствовал. Такое, знаете ли, чувствуешь безошибочно.

Илья был не против — ему было все равно. Правда, с единственным условием: остаться с чистыми руками. Зачем? Наверное — для Марии… Конечно, это был самообман, но Илья поставил себе два табу: 1) без крови (уточним: без смертоубийства) и 2) без ущерба для обычных людей. Он так и сказал своим парням: без смертоубийства. Ему было все равно, как они объяснят себе это; он никогда не задумывался, что у них на уме. Он не пытался сблизиться с ними, как и с остальными людьми, которые тенями существовали вокруг. Ему нечего было им отдать. На месте разрыва душевную рану затянула пленка соединительной ткани, а она, как известно, не пропускает не только жизненные соки, но даже информацию. Насчет информации он не был уверен, но в его случае происходило именно так. Невозмутим, молчалив и неколебим, как скала. Илья не сомневался, что парни сделают все, как он скажет.

Нужен был мироед.

Едва Илья начал разговор, как хозяин закивал головой: все понятно; он уже думал об этом, и у него есть кандидатуры на примете.

Илья с выбором не спешил. Он сразу решил, что начнет без раскачки. Игра была в разгаре, главные роли давно разобраны. Влезть на чужую территорию (а другой не было) с шаловливым пустячком? Так тебя тут же, как муху, прихлопнут: шавке не место за барским столом. А вот если разорвешь элитную жертву — каждому станет ясно, что пришел лев. И хозяину территории придется подумать, начинать ли охоту на льва или (что куда проще) сделать вид, что ничего не случилось.

Как видите, рассуждение наивное. С чего вдруг «лев»? Вот «нахал» — куда более точное определение. А с нахалами у мужчин разговор короткий. В оправдание Ильи скажем, что он не столько рассуждал, сколько чувствовал. Он чувствовал: нужно действовать только так. Прошлый опыт научил его, что никакая информация, никакой расчет не помогут, если нет уверенности в себе, если нет легкости, куража. Вот это состояние, этот момент — он самый главный. Его и нужно ловить. Не вне — в себе. Если ощутил его в себе, почувствовал, как подняла и понесла волна, — только не делай глупостей! — все получится.

Конечно, жаль, что был вынужден рассчитывать на экспромт; в любом деле якобы мелкие детали решают все. Но разведка исключалась: любой пришлый был на виду; а начнешь наводить справки даже через вторыетретьи руки — тут же донесут. Он знал, что придется иметь дело с серьезной охраной (если бы при этом его убили — как просто бы все решилось!), но это Илью не смущало. Он всегда действовал по правилу ловцов удачи: главное — ввязаться в драку, а там разберемся. Пошел — и все получилось.

Потом он взял частный банк. Вроде бы неприметный, на самом деле этот банк обеспечивал все рейдерские атаки в крае. Операция была опасной не столько сама по себе, сколько вероятными последствиями. Ведь за этим банком стояли ого какие люди, а в их распоряжении были не только внутренние войска, но и огромные банды, бродившие в горах. Упаси бог, понесет ущерб кто-нибудь из их командиров… Обошлось. Очевидно, все у них было застраховано, лично никто ничего не потерял. Волна несла Илью, поднимала все выше. Он помнил, что за вершиной поджидает спад, и дал себе слово, что теперь не зарвется, соскочит вовремя. Но пока об этом было рано думать — процесс только формировался.

Он все же сбавил обороты, и следующие эксы (еще одно правило: не дергай тигра за усы) были куда скромней. Илья проводил их не чаще раза в месяц, причем за сотни километров от базы. Но люди о них знали, потому что с самого начала он взял за правило делиться. Конечно, «делиться» — слишком громко сказано, но он помогал. Он заранее присматривал кандидатуры, помощь которым могла произвести впечатление. При этом он не полагался на народную молву; это не разумно, когда под рукой столько нищих журналистов. С ними нет нужды специально работать. Достаточно похвалить и честно заплатить.

К нему шли люди. Он помнил, что кадры решают все, и принимал редко, когда не сомневался в выборе. Искателей приключений не брал, профи — тем более: найдется покупатель — продадут с потрохами. Как это ни смешно — он выбирал близких по духу, переживших личную трагедию, не по своей воле взявшихся за оружие. Ему нравилось направлять их судьбы, нравилась их преданность, благодарность и любовь. Нравилось наблюдать, с каким облегчением они принимают его правило «без смертоубийства».

Но на одиннадцатом он прием прекратил. Двенадцатым будет Иуда, подумал Илья, когда к нему пришел этот двенадцатый. Он был ничем не хуже других, возможно, даже лучше многих, но он был двенадцатым, и мысль об Иуде, однажды возникнув, решила дело. Илья понимал, что Иудой может оказаться и первый, и десятый — любой. Но… случилось как случилось. Если бы под рукой у Ильи оказалось Евангелие, он бы наверняка порылся в нем, чтобы определить, под каким номером к Христу присоединился Иуда. Не для каких-то практических выводов по персоналиям, а… ну хотя бы для того, чтобы удовлетворить любопытство. Но Евангелия ни у кого не было. Коран был. Он лежал на тумбочке в восточном углу гостиной, где все собирались на намаз. Коран никто не открывал. Жаль, что нет Евангелия, иногда думал Илья. Во время своих рейдов, в любой действующей церкви, он мог получить Евангелие или хотя бы консультацию, но так и не сделал этого. Ведь сказано: не открывай шкатулку Пандоры.

Среди других банд у него был странный статус. Он был вроде бы свой — но в стороне от их борьбы. Было бы у него людей побольше — приперли бы к стене: займись настоящим делом. Но пока желающих пострелять хватало — и Илью не трогали. Мелочь пузатая — что с него возьмешь?

Впрочем, ненавязчивые наезды случались. На Илью они не производили впечатления (если у тебя все позади — на тебя не надавишь, потому что на тебе нет болевых точек), и он тут же их забывал. Хотя один случай запомнился. Запомнился потому, что был привязан к прошлой жизни. К тому времени, когда он еще жил. Его университетский преподаватель, профессор психологии, был теперь бригадным генералом, носил бороду и пистолет; его защитная униформа была произведена не в Туле и не в Махачкале, — добротная бундесверовская вещь. В носильных вещах Илья знал толк. Все еще знал.

За окном было серо, в кухне — полумрак, но свет не зажигали: стол был придвинут к окну, еда — вот она, вся на виду, мимо рта не пронесешь.

— Опять весна…

Генерал брал жареное мясо руками, отрывал волокна; вкладывая в рот, начинал с губ и языка — смаковал.

— Мне известна ваша история, Илья…

Он по-прежнему смотрел в окно. Несколько боевиков из взвода его охраны курили возле коновязи. Дождь перестал, но туча не уходила, застряла между построек. Кроны деревьев расплывались в сизой мгле.

— Я знаю Илья, как вы угодили в инсургенты…

Генерал произнес это слово по-русски, без малейшего нажима, ничем не выделяя. Слово, вполне рядовое в его словаре. Вот откуда оно у меня, понял Илья; я подцепил это слово на его лекции. Но я никогда не смогу произнести его по-русски.

— Ваша история… в общем-то — незначительная историйка, из пошлого романа. Но как-то так вышло, что прозвучала. До сих пор помнят. Но если бы мне кто-нибудь сказал, что это были вы…

— Неужели так трудно экстраполировать меня прежнего в мою нынешнюю ипостась?

— Простите, Илья… — Генерал взглянул на него с улыбкой. Ему нравилось держаться по-барски и говорить мягко. Редкий случай, когда он мог себе такое позволить. — Простите, Илья, но в университете вы были клоуном.

— Клоун — это роль. И маска.

— Ну уж нет. Не забывайте, молодой человек, что я все-таки профессор. К вашему сведению — в Кембридже закончил магистрат, потом защищался в Питере. Меня на мякине не проведешь. И банальности, которые вы себе позволяете, меня могут даже обидеть. Ведь я же серьезно с вами разговариваю. Может быть — я хочу вам помочь…

— Виноват, профессор…

Генерал примирительно кивнул, облизал пальцы, пробормотал: «Хорош повар. Оторваться невозможно…» — и опять потянулся за мясом. Илья долил в его стакан красного вина и впервые подумал, что даже не знает, как это вино называется. Наверное — никак. Просто вино. Просто хорошее вино. В меру терпкое, как раз к мясу. Надо бы у хозяина спросить, ему будет приятно.

— Говорят, что клоун — это судьба. Неверно. Клоун — это человеческий тип, это в ДНК впечатано.

Когда генерал жевал, получалось не очень внятно, и оттого слова теряли плотность, от них оставался только звук.

— Клоунада — ваша сущность, Илья. Убежден: вы всегда страшились взглянуть на себя в зеркало, потому что чувствовали, что под клоунской маской увидите клоунское лицо. Лицо Гуинплена. Вот вы и накладывали на свое лицо побольше штукатурки, как в театре кабуки, чтобы никто не разглядел вас. Чтоб и самому не думать — и даже забыть — что находится под нею, под этой маской… На вас и сейчас маска, только теперь вы — Робин Гуд, Робин Хороший.

Большими глотками он отпил больше половины стакана, взглянул на вино, однако ничего о нем не сказал.

— Знаете, Илья, зачем я все это вам излагаю?

— Догадываюсь.

— Ну?

— Вы хотите, профессор, чтобы я со своими людьми присоединился к вам.

— Не вижу связи.

— Связь очевидная, профессор. Вы даете мне понять, что я вам интересен, и потому — несмотря на всю мою никчемность — когда настанут другие времена — возможно — примете участие в моей судьбе, не дадите мне пропасть. Каждый владыка хочет иметь при себе шута.

— Интересная версия, — кивнул профессор. — Кстати — о других временах… У вас есть какие-то соображения?

— Ничего конкретного, — сказал Илья. — Наука. У каждого процесса своя синусоида. У этого процесса, — он кивнул на куривших возле коновязи боевиков, — синусоида очень короткая. Чует мое сердце — скоро поедем со свадьбы.

Генерал покивал, снова взял стакан и зачем-то снова взглянул в просвет. Естественно, ничего не увидел: кто же самодельное вино очищает?

— Похоже, что так, похоже, что так… Прольется кровушка… — Его глаза вдруг расширились, и в голосе прорезались иронические нотки. — Тем более, молодой человек, вам не помешало бы прилепиться к большой акуле!

Дэвид Брин

— Как раз с больших акул всегда и начинают, — сказал Илья. — И возле них-то больше всего крови. А мне она — вот где. — Илья провел пальцами поперек своего горла. — Я и так ее пролил уже слишком много.

Искушение

— Это как же понимать — «слишком»?

Об авторе

— Слишком много для одного человека.

Дэвид Брин (р. 1950), физик по образованию, живет в Энсинитасе, штат Калифорния. Информацию об авторе можно найти на www.davidbrin.com. Первой его публикацией стал роман «Прыжок в солнце» («Sundiver», 1980), вышедший годом позже защиты диссертации. Роман «Звездный прилив» («Startide Rising», 1983) удостоен премий «Хьюго» и «Небыола». Премией «Хьюго» также отмечен роман «Война за Возвышение» («Upüft War», 1987). Рассказы Брина представлены в сборниках «Река времени» («The River of Time», 1986), «Чуждость» («Otherness», 1994), «Приходит Завтра» («Tomorrow Happens», 2003). В основном писателя интересует будущее, где условия жизни человека улучшены и есть место героическим подвигам. Не так давно вышел комикс «Пожиратели жизни» («The Life Eaters», 2004), созданный на основе повести «Тор встречает Капитана Америку» («Thor Meets Captain America», 1986).

— Слишком много крови не бывает, — сказал генерал. — Ее всегда мало.

— Значит — вы вампир, — засмеялся Илья.

Хотя Брин известен как автор твердой НФ (один из знаменитых «трех Б»: Брин, Бенфорд, Бир), он не всегда придерживался требований жанра. Как отметил Джон Клют: «Он пишет истории, в которых физические законы, управляющие Вселенной, попираются своенравно, самым беспощадным образом». Оптимизм, умение произвести впечатление, лишенная высокопарности манера письма приближают творчество Брина к традиции Джона Кэмпбелла и Роберта Хайнлайна.

От судьбы не уйдешь.

В начале его карьеры никто бы и не подумал ставить Брина в один ряд с мастерами космической оперы. Только к концу 1990-х его цикл «Возвышение» («Uplift») был назван космической оперой (прежде его относили к более уважаемым жанрам твердой и приключенческой фантастики). Брин заявил: «Серия „Возвышение\" о далеком будущем, став весьма популярной, подвигла меня на создание новой трилогии на ту же тему: „Риф яркости\" (brightness Reef, 1995), „Бepeг бесконечности\" („Inftmty\'s Shore\", 1996) и „Небесные просторы\" („Heaven\'s Reach\", 1998). Вместе с предыдущей трилогией „Прыжок в солнце\", „Звездный прилив\" и „Война за возвышение\" они образуют приключенческий кластер в самых смелых традициях космической оперы…. Хотя я надеюсь, что идеям этих произведений присущ настоящий научно — фантастический размах». Брин является одним из первых писателей нового поколения НФ (пришедший после К. Дж. Черри и передавший эстафету Лоис Макмастер Буджолд), предпочитающих создавать смелую космическую оперу.

Он уже все рассчитал и подготовился. Оставалось последнее: объявить парням, мол, делим общак (свои ценности он сберегал отдельно) и расходимся каждый в свою сторону. И тут появился Петро, а с ним — несколько десятков головорезов. Их отряд разбили, но для них это не стало предостережением, знаком судьбы: уцелел? — уноси ноги! Нет, они увидали в этом новый шанс. Теперь они могли воевать не за деньги, а ради денег. То есть, не воевать, а грабить. Они могли бы и сами управиться, так ведь куда веселей, когда тебя ведет на дело фартовый человек. Это не половина успеха — это все 99 %. А Илья своим фартом как раз и был знаменит. «Мы тебя нанимаем, — сказал Петро, — будешь нашим командиром. Шалить не вздумай. У меня с чувством юмора не густо. Чего-то не пойму — разбираться не стану.»

Как-то у М.Джона Гаррисона, ведущего специалиста по британской НФ (www.zone-sf.com/mjharrison.html), спросили в интервью: «На ваш взгляд, в чем разница между американскими и британскими НФ и фэнтези? Есть ли точки соприкосновения, или Кен Махлеод, Иэн Бэнкс и Чайна Мъевилъ пишут нечто кардинально отличное от, скажем, работ Дэвида Брина, Дэна Симмонса и Джорджа Мартина?» Гаррисон ответил: «Трудно представить, что может быть общего между Брином и Махлеодом или Брином и Мьевилем. Если книга — это некий товар, который надлежит продать, то, без сомнения, существует разница между британской и американской прозой, фантастическая она или нет. Я склонен думать, что мы здесь делаем нечто совершенно отличное от того, что создают американские коллеги, — хотя, к счастью, никто из нас и понятия не имеет, что именно».

Когда начинаешь рассуждать о смысле жизни, банальности становятся неудержимыми, как понос. Оно и не удивительно: каждый об этом думает (уточняю: пытается думать), а поскольку достоверной информации об этом нет, то закрывает пустоту — как глаза мертвеца — штампованными медными пятаками. Выше был процитирован шедевр «от судьбы не уйдешь»; теперь напрашивается (как у нашего истерзанного гения: «читатель ждет уж рифмы „розы“…») следующий перл: «нет счастья в жизни». И ведь все по делу!

Сейчас идет спор, является ли новая космическая опера широкомасштабным феноменом НФ, как мы пытаемся доказать на страницах данной антологии, или же все самое лучшее в фантастике — британского происхождения и политически обусловлено движением левых. Слава провидению, спор может продолжаться бесконечно долго, и, поскольку никто с точностью не может дать определение космической опере, оставим новую космическую оперу в покое.

У Петра были два бронетранспортера, обшитый сталью КрАЗ, крупнокалиберные пулеметы и безоткатная пушка. Пришлось спуститься в предгорья. Исчезнуть из банды не составило бы труда, но бандиты знали про Марию. Исчезнуть — чтобы когда-то потом вернуться? Но куда, на ее могилу?..

В противоположность основным традициям жанра, Брин склонен делать главными героями своих произведений людей заурядных. В 1997 году в интервью для «Locus» он сказал: «Одним из принципов, которыми я руководствуюсь, является тот, что и простые люди могут быть вовлечены в героические события. Даже если в наличии есть протагонисты-супергерои, я склонен делать из них настоящих слэнов.[1] Я не выношу всю эту „сверхчеловечину\'\', помешательство на сверхлюдях, переполняющее фантастические романы. Я считаю, главный герой не должен быть таким знающим и умеющим, таким повергающим в благоговейный ужас, что даже два десятка гениев с грудой мускулов, работающих круглыми сутками, не могут тягаться с ним…»

Илья смирился. Будь что будет.

В повести «Искушение» (1999), входящей в цикл «Возвышение», человечество использует разумных дельфинов для колонизации планеты, поскольку дельфины хорошо переносят космические перелеты. На данной планете живут порождения генной инженерии: левиафаны, которые бороздят океаны, населенные многими разумными расами, оказавшимися в этом мире задолго до людей. Впервые повесть была опубликована на страницах антологии «Далекие горизонты» («Far Horizons»), и в предисловии Брин отметил: «Говорят, нельзя иметь все сразу. Например, если в рассказе много действия, то мало философии. Если в нем речь идет о науке, будут страдать характеры. Особенно часто это утверждают о главном жанре фантастики, иногда называемом космической оперой. Можно ли изобразить грандиозные приключения и героическую борьбу на фоне роскошных декораций будущего, включающих взрывающиеся планеты и яркие спецэффекты, и тем не менее написать нечто, достойное называться романом?

Потом появился Строитель — и это еще больше запутало ситуацию.

Я принадлежу к числу тех, кто считает, что стоит попробовать, — и попробовал в цикле романов „Возвышение\", действие которых происходит в опасном будущем несколько сот лет спустя, в космосе, который люди только начинают понимать».

Потом Илья заинтересовался кладом. В существование клада он верил и не верил. На самом деле, думал Илья, никакого клада нет, а есть лишь фантазии, легенды и мираж. Мечта. Слишком много вокруг этого чертовщины: звон несуществующего колокола, проявление на пустой фреске черного ангела… Простому человеку только дай повод, такого насочиняет! На сказочках воспитаны. Это в крови. Зачем думать, если можно вспомнить? Но стоит задуматься, и становится очевидным, что это всего лишь чьи-то мистификации. Ночные шутки. Подмалевать гуашью старую фреску или разбудить округу записанными ударами колокола — большого ума не надо. В пасторальной тишине, когда даже шепот различим на десятки метров, ударить из мощнейших динамиков инфразвуком, — никакая психика не выдержит. Но Матвей… По сути, на другой чаше весов был только невероятно щедрый жест Матвея. Только он. Но большего и не надо: этот жест перевешивал все доводы разума. Вот так, за здорово живешь, вышвырнуть миллионы… Представить такое Илья не мог. Но это было, и только легенда о кладе давала этому хотя бы какое-то объяснение.

В одном из интервью Брин сказал: «Каждая история в саге о Возвышении касается аспектов извечного спора добра и зла или смутной области между ними. В последней работе я затронул тему коварного, высокомерного, но вполне распространенного заблуждения, будто слова важнее действий». Его личный комментарий к публикуемой повести: «В „Искушении\", сюжет которого ответвляется от сюжета „Бepeгa бесконечности\", — мы сталкиваемся с извечной, болезненной идеей, давним искушением принимать желаемое за действительное. Разумные дельфины приходят к убеждению, что наука и искусство могут образовывать гармоничный сплав. Мы сами способны сочетать искренность и экстравагантное самовыражение. Мы не должны ограничивать свои возможности».

После неприятного эпизода с засадой Илья увел банду подальше на юг — и там затаился. Мы должны переждать, пока нас не перестанут искать, — сказал он Петру. У него был план; простой — проще некуда. Но может быть, именно такой план и сработает, думал Илья. Собственно говоря, выбирать было не из чего — ничего умней ему не приходило в голову. Он ждал сигнала от Искендера. Сразу после сигнала нужно было отправить банду в налет (цель была подобрана в первые же дни), а самому, сославшись на нездоровье, остаться в лагере. Таким образом он выигрывал несколько часов. Конечно — мало, но можно и успеть. Прежде всего — вывести из-под удара Марию. Отправить к родичам, заслать подальше. Если прямо объяснить, что ей грозит, неужто упрется? Но ведь не дура же!.. Так и скажу: все из-за меня, кругом виноват, — но так сложилось! В отношениях потом разберемся, а сейчас надо спасаться. Спасти себя и будущего ребенка… Потом — к Искендеру. Не за кладом; с кладом ничего не случится; столько лет ждал — еще подождет. Надо схорониться вместе с Искендером, пока не убедимся, что власть раздавила Петра. А она его раздавит; сейчас не те времена, чтобы в открытую на бронетранспортерах разъезжать. Вот в этом и была соль замысла: Петро возвращается после налета, обнаруживает, что Илья сбежал (а куда Илье деться? — мимо хаты Марии у него дороги нет), разумеется, сбежал не с пустыми руками, разумеется, чтобы успеть его догнать — каждая минута на счету. Что делать Петру? Ночью у него был бы шанс незаметно проскочить, но задержишься до ночи, никого не догонишь. Ему придется поспешить! И все же не успеет. Найдет только мой «хаммер» во дворе Марии, а нас — нет. Тогда он вспомнит об Искендере. Искендер — мое доверенное лицо, и зачем-то же я его оставил в храме. Вопрос — зачем? Ведь не для спасения души! Петро кинется в храм; рабочие скажут ему, что я только что был здесь, и мы вдвоем ушли к дому Марии. Только что! Значит, нужно найти схрон, где мы втроем затаились. Они перероют дом и двор, завязнут в этом поиске — тут Петра и прихлопнут. Мобильные группы перекроют дороги, через пару часов войска заблокируют село, сверху прижмут вертолетами, — куда ему деться!..

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

Такой был план. Ничего умней Илья придумать не мог. И оправдывал себя тем, что как раз из-за предельной простоты этот план и может сработать.

ВСЕЛЕННАЯ ВОЗВЫШЕНИЯ

Наверное — мог бы. Но не сейчас; а в ту пору, когда волна несла Илью вверх, когда все у него получалось — и большое, и малое. Но волна докатила до невидимого берега — и рухнула. Сейчас Илья был никакой, нуль без палочки. Он разбился при падении — живой, но мертвый, Демон поверженный, одни только очи живут, отражая тень неторопливо приближающейся смерти… Ему бы еще как-то потянуть время, потянуть паузу, дождаться, когда внутри него концы сойдутся с концами, все наладится, аккумулятор начнет набирать силу; дождаться, когда чувство подскажет приближение очередной волны, — вот! вот она! — упругая, нетерпеливая, уже обнимает, уже отнимает вес; еще немного — и понесет!.. Вот тогда бы и пускаться в авантюры. Простая, сложная — все бы получилось…

Говорят, нельзя иметь все сразу. Например, если в рассказе много действия, то мало философии. Если в нем речь идет о науке, будут страдать характеры. Особенно часто это утверждают о главном жанре фантастики, иногда называемом космической оперой. Можно ли изобразить грандиозные приключения и героическую борьбу на фоне роскошных декораций будущего, включающих взрывающиеся планеты и яркие спецэффекты, и тем не менее написать нечто, достойное называться романом?

Увы, план Ильи имел принципиальный дефект: в нем противник был лишен самостоятельности. Противник был, как привязанная веревкой скотина: куда потянут — туда и пойдет.

Я принадлежу к числу тех, кто считает, что стоит попробовать, — и попробовал в цикле романов «Возвышение», действие которых происходит в опасном будущем несколько сот лет спустя, в космосе, который люди только начинают понимать.

Причина возникновения этого дефекта лежит на поверхности: Илья привык действовать наскоком, вдруг, ошеломив не ждавшую опасности жертву. «Надо ввязаться в драку — а там разберемся». Когда это приносит стабильный успех — привыкаешь к мысли, что в стране дураков большего и не требуется. Есть и еще одно соображение: быть может, Илья вообще не понимал окружающих людей? Когда живешь клоунадой, важны не сами зрители, а их реакция; важно производимое тобой впечатление.

Начал я с правдоподобного допущения, что люди могут начать генетически изменять дельфинов и шимпанзе, придавая этим умным животным завершающий толчок, необходимый, чтобы стать нашими партнерами. В дебютном романе «Прыжок в Солнце» я рассказываю о том, как три земные разумные расы обнаруживают, что могучая межзвездная цивилизация уже давно занимается тем же самым. Следуя древнему завету, каждый вышедший в космос клан в цивилизации пяти галактик ищет перспективных новичков для «возвышения». За эту услугу новая раса клиентов обязана определенный период служить патронам, а затем сама начинает искать, кому можно передать дар разума.

Петро, конечно, не был семи пядей во лбу, но он был хитер и покрестьянски мудр. Он видел, с кем имеет дело, и догадывался, что Илья не смирится с переменой своей судьбы. Странная пауза, предложенная Ильей, подсказывала: он чего-то ждет. Под черепушку не заглянешь; начнешь допытываться — получишь ложь. Что мог ждать Илья? Информацию. Сигнал. Информацию мог принести человек (вероятнее всего — Искендер), либо она будет передана по мобильнику. Связной исключался; если есть радиосвязь — глупо посылать человека за сотни километров по стране, где в любой момент можно напороться на патруль или засаду, а жизнь не стоит и гроша. Поэтому Петро заплатил толковому ловчиле — и тот познакомил его со специалистом местного СБ по прослушке; очень хорошо заплатил этому специалисту — и получил контроль за мобильником Ильи. И когда Илье (в третьем часу пополудни) пришла эсэмэска «Жду Искендер» — через несколько минут об этом знал и Петро.

За этой благостной картиной прячется немало зловещих тайн, которые раскрываются в последующих романах. В «Звездном приливе» и «Войне за Возвышение» — оба романа получили премию «Хьюго» — описывается ударная волна, раскачивающая галактическое сообщество, когда скромный земной звездный корабль «Стремительный» с командой из сотни неодельфинов и нескольких людей отыскивает ключи к миллиарднолетнему заговору.

Моей целью было насытить серию элементами, которые нравятся читателям фантастики, например, не одним способом преодолевать эйнштейновское ограничение на передвижения быстрее света, но сразу полудесятком таких способов. В качестве декорации я использовал пять галактик, причем за кулисами таились и другие. Действующие лица — люди, дельфины и шимпанзе — подбирались таким образом, чтобы вызвать сочувствие и, как я надеюсь, сообщить запоминающиеся идеи.

Илья не спешил; во всяком случае, так показалось Петру. Петр никогда не слышал выражения «держать паузу», но лаконичность послания подразумевала немедленные действия, а Илья вел себя, как обычно. Расстелил бурку в тени ореха, и то ли дремал, то ли делал вид, что дремлет; потом велел всему отряду почистить оружие — и сам занялся своим шпалером; потом смотрел по телевизору футбол. Ночь прошла как обычно. Петро умел ждать; амплуа охотника он знал в совершенстве. Жертва была перед ним; жертва жила своей жизнью, не подозревая, что на ее шею уже давно наведено перекрестье прицела. Оставалось плавно, в натяжку, нажать курок. Но прежде эта свинья должна показать, где под землей находится обнаруженный ею трюфель.

После промежутка в несколько лет, занятого другими проектами, я вернулся к широкому холсту с новой трилогией «Буря Возвышения», состоящей из трех сюжетно связанных романов: «Риф Яркости», «Край бесконечности», «Небесные просторы». В этих романах продолжают описываться приключения и испытания экипажа «Стремительного», но также рассказывается об уникальном милитаристическом обществе на Джиджо, планете в изолированной четвертой галактике; эта планета объявлена «невозделанной», разумные существа не имели права вмешиваться в развитие ее биосферы. Вопреки этому закону на запретный мир тайно прилетает несколько кораблей, привозя колонистов полудесятка рас, и у каждой группы есть очень существенный повод бежать от опасности, грозящей ей дома. После первоначальных недоразумений и стычек шесть народов Джиджо, включая изгнанников-людей, заключают мир, объединяя усилия в попытке создать процветающую культуру на своей любимой планете, в то же время скрываясь от космоса… до того дня, пока с неба не обрушиваются новые неприятности.

Разговор состоялся сразу после завтрака. Илья был нетороплив и как бы весь в своих мыслях. Сказал, что давно задумал один налет (назвал место, цель и способ нападения). До сих пор обстоятельства не благоприятствовали, но вчера он получил информацию, что случай наконец представился. Действовать нужно немедленно. Сам он занемог, но Петр управится и без него.

Пришло «Время Перемен», раскачивая самодовольную цивилизацию пяти галактик. Никто не может считать себя в безопасности, и нет больше ничего определенного. Нельзя доверять ни истории, ни законам, ни биологии, ни даже физике.

Место предстоящего налета было на юго-западе, Искендер — в храме — на севере. Тут и дураку ясно, что этот фраер хочет выиграть время, и времени ему нужно совсем немного…

Во Вселенной что-то происходит, и все говорит о том, что наступает конец света.

Петро достал свой револьвер, уселся на лавку напротив Ильи, и направил револьвер ему в живот.

В этом новом рассказе «Искушение» я вскрываю еще один слой этой разворачивающейся саги и изображаю небольшую группу беженцев-дельфинов, которые узнают, какие опасности могут скрываться в очень привлекательном предложении: вам предлагают то, что вы всегда хотели.

— Вот что, командир, — сказал Петро. — Твой план хорош, и при следующей оказии мы это дело обязательно провернем. А сейчас я подниму людей — и поведу их к храму. Осталось решить, как быть с тобой. Если ты открываешь карты, что там надыбал Искендер, — едешь с нами и по-прежнему в доле; будешь темнить — пристрелю. Убивать тебя мне не с руки, ты человек полезный. Но иначе я поступить не могу. У тебя минута…

Дэвид Брин

Как объяснить, почему Петро не стал дожидаться ночи?..

Рэмбетта привязала веревку, и они с Мордобоем соскользнули по ней вниз, вовсю работая огнеметами и расшвыривая повсюду гранаты. Отвлекающий маневр получился первосортный. Инопланетяне горели, взрывались и с писком разлетались в клочья. Спустившись вниз, Билл высоко оценил произведенный переполох и обрадовался, увидев, что пес несмотря ни на что остался невредим.

- Гав! - рявкнул Рыгай, пробиваясь навстречу Биллу сквозь кольцо инопланетян. - Гав! Гав!

- Я попался! - крикнул Мордобой. Инопланетянин, весь покрытый липкой слизью, обхватил его своими омерзительными лапами и теснил к пульту управления. - Помогите!

Рыгай мгновенно кинулся на инопланетянина и перегрыз ему глотку.

- Твой пес спас мне жизнь, - вскричал Мордобой, от толчка плюхнувшись задом на пульт. В тот же момент оглушительно зазвенел сигнал тревоги. На пульте с бешеной скоростью замигали зеленые огоньки, заливая кровавую сцену зловещим мерцанием. Откуда-то из-под потолка забили струи пара.

- Что ты там натворил? - крикнула Рэмбетта, одним взмахом ножа отрубая инопланетянину лапу. - Что случилось?

- Похоже, я сел на какую-то кнопку, - признался Мордобой.

- На какую? - завопил Билл, хватая пса в охапку. - Что на ней написано?

- Погоди, - крикнул в ответ Мордобой. - Она вся в слизи, сейчас оботру. Ага, вот теперь видно. Там написано: \"КНОПКА САМОУНИЧТОЖЕНИЯ СТАНЦИИ. НЕ НАЖИМАТЬ!\".

- Кажется, дело идет к тому, что у нас возникнут кое-какие проблемы, - заметила Рэмбетта. - Эта кнопка подрывает реактор. Надо уходить!

- СТАНЦИЯ САМОУНИЧТОЖИТСЯ ЧЕРЕЗ ПЯТЬ МИНУТ, - донесся из динамика нудный женский голос. - ВСЕМУ ЛИЧНОМУ СОСТАВУ ПРИНЯТЬ НУЖНЫЕ МЕРЫ ПРЕДОСТОРОЖНОСТИ. ЭТО МАГНИТОФОННАЯ ЗАПИСЬ. ЖЕЛАЮ ПРИЯТНОГО ВРЕМЯПРЕПРОВОЖДЕНИЯ, КТО БЫ ВЫ НИ БЫЛИ И ГДЕ БЫ НИ НАХОДИЛИСЬ.

- Дай сюда собаку, - сказал Мордобой, сунул Рыгая под мышку, одним прыжком достиг веревки и вскарабкался по ней, как обезьяна. - Я смываюсь!

Билл вслед за Рэмбеттой поднялся по веревке, на прощанье обдав реакторную пламенем из огнемета и швырнув пяток гранат.

Ползя как можно скорее по вентиляционному ходу, Билл включил рацию и вызвал Ухуру.

- У нас тут кое-что неладно, - сказал он.

- Я не глухой, слышу, - отозвался перепуганный Ухуру. - Везде гудят сирены и звенят звонки. Мы уже начали отсчет. Очень надеюсь, что вы поспеете вовремя, потому что дожидаться вас мы не можем.

- Налево! - крикнула Рэмбетта. - Сейчас налево, Мордобой!

- Зачем им понадобилось устраивать кнопку самоуничтожения на станции, которая обошлась дороже, чем годовой доход целой планеты? - спросил Билл, спеша за Рэмбеттой по пятам. - Какая бессмыслица!

- Это военные придумали, - ответила Рэмбетта. - Значит, смысла здесь не ищи. Направо, Мордобой, направо!

- СТАНЦИЯ САМОУНИЧТОЖИТСЯ ЧЕРЕЗ ЧЕТЫРЕ МИНУТЫ, - зевнув, произнес механический голос, перекрывая звон тревожных сигналов и шипение пара, заполнившего воздух.

- Откуда берется весь этот пар? - воскликнул Билл. - Не хватает еще, чтобы после всего, что было, нас обварило до смерти!

- Не знаю, откуда, - ответил Мордобой. - Только похоже, что надо пошевеливаться поскорее.

- Налево! - крикнула Рэмбетта. - Нет, погодите. Направо! Черт возьми, все эти ходы на одно лицо!

- Это тупик! - взвыл Мордобой. - Мы заблудились!

- ЕСЛИ ЭТО ВАС ИНТЕРЕСУЕТ, СТАНЦИЯ САМОУНИЧТОЖИТСЯ ЧЕРЕЗ ТРИ МИНУТЫ. СООБЩАЮ, ЧТО ЕСЛИ КТО-ТО ИЗ ЛИЧНОГО СОСТАВА ЕЩЕ ЗДЕСЬ, ТО ИХ ШАНСЫ ВЫЖИТЬ ПРИБЛИЗИТЕЛЬНО РАВНЫ НУЛЮ. ИЛИ ЕЩЕ МЕНЬШЕ. ПОСЛЕДНЕЕ, ЧТО ОНИ МОГУТ СДЕЛАТЬ, - ЭТО СУНУТЬ ГОЛОВУ МЕЖДУ НОГ И НА ПРОЩАНЬЕ ПОЦЕЛОВАТЬ СЕБЯ В ЗАД.

Глава 18

- Отпусти пса! - крикнул Билл. - Мордобой! Отпусти его!

- Только что я его спас, а теперь ты хочешь, чтобы я его бросил? - завопил Мордобой. - Кончай эти шутки!

- Я не шучу! - крикнул в ответ Билл. - Хорошо известно и многократно доказано, что собаки обычно способны отыскать дорогу домой откуда угодно.

- Меньше, чем за три минуты? - воскликнула Рэмбетта. - Это Рыгай-то? Не хочу сказать ничего плохого, только он не самая умная собака из всех, каких я знала.

- Он, наверное, голоден, - возразил Билл. - Держу пари, что он направится прямиком туда, где есть окра. Поставь его на пол. Мордобой, и пойдем за ним.

- Если собираешься держать пари, не советую ставить слишком много, - сказала Рэмбетта.

- По-твоему, лучше сидеть на месте и препираться, пока реактор не взорвется? Или у тебя есть еще какие-нибудь предложения?

- Ищи! - крикнул Мордобой, бросая пса.

- Пошел! - воскликнул Билл, когда пес затрусил прочь. - Идем за ним!

Все трое долго ползли вслед за псом по темным, извилистым вентиляционным ходам, пока не оказались, к немалому собственному удивлению, у решетки, которая выходила в вестибюль станции. Они кубарем скатились вниз и помчались по кучам обломков и мусора к входу в шлюзовой коридор.

- Молодец, собачка! - задыхаясь, сказал Билл.

- СТАНЦИЯ САМОУНИЧТОЖИТСЯ ЧЕРЕЗ ДВЕ МИНУТЫ. СООБЩАЮ ОСТАВШЕМУСЯ ЛИЧНОМУ СОСТАВУ, ЧТО ИСКАТЬ СПАСЕНИЯ УЖЕ ПОЗДНО. ЖЕЛАЮ ВСЕГО НАИЛУЧШЕГО.

- Ухуру! - крикнул Билл в микрофон, когда они были уже у входа в коридор. - Ухуру!

- Мне очень жаль, но вы опоздали, - отозвался тот. - Мы стартуем через пятьдесят секунд. Рад был с вами познакомиться.

- Мы уже у люка! - прошипела сквозь зубы Рэмбетта, выхватив рацию у Билла. - И мы намерены войти! Если не откроете, мы подорвем люк, и всем вам придется дышать вакуумом, если вы вообще сможете оторвать эту посудину от земли.

- Ну, если вы так ставите вопрос... - пробормотал Ухуру и нажал на кнопку, открывавшую люк. За какую-то долю секунды все трое и собака проскочили внутрь корабля, и люк за ними с грохотом захлопнулся.

Билл кинулся в сторону рубки управления.

- Тридцать секунд, - услышал он на бегу голос.

- В оранжерею! - вскричал Мордобой, следуя по коридору за Рыгаем. - Там грядки с окрой, они помягче, чем кресла!

- Я с тобой! - завопила Рэмбетта, метеором проносясь мимо.

- Десять секунд! - объявил Ухуру в тот момент, когда Билл ворвался в рубку, рухнул в ближайшее кресло и пристегнулся. - Пять секунд!

- Знаете, возможно, я немного ошибся в расчетах, - отчаянным голосом взвыл Кэрли. - Я не знаю...

- Старт! - завопил Ухуру. - Не зевай, Кэрли!

- Сработало! - крикнул Кэрли в ответ. - Зажигание в главном двигателе!

- Что, у нас загорелся двигатель? - простонала Киса. - Мы все погибнем!

- Нормально! - воскликнул Ухуру.

- Что нормально? - простонала Киса. - Что мы погибнем?

- Да нет, зажигание в двигателе, идиотка!

- Ох! - охнул Кэрли. - Ох, эти перегрузки! Меня сейчас расплющит в лепешку!

- Лучше перегрузки, чем недогрузки, - отозвался Ухуру. - Держитесь все!

- Вводи поправку к курсу! - взвизгнул Ларри. - Выправи курс!

- Да нет, надо изменить дифферент, - вмешался Моу. - Круче дифферент!

- Как я сделаю, так и будет! - заорал Кэрли, колотя по клавишам компьютера. - Мне надоело слушать ваши идиотские советы. Поехали!

- Следите за экранами! - вскричал Ухуру. Космолет весь стонам от натуги, а перегрузки продолжали нарастать. - Смотрите, чтобы не перегорели экраны!

- Киса права! - завизжал Ларри. - Мы все погибнем!

- Доверьтесь мне, - заявил Кэрли. - Если мы не будем на достаточном расстоянии от станции к тому моменту, когда... Держитесь! Она взорвалась!

Ударная волна, долетевшая со станции, круто накренила космолет и швырнула его в сторону. Адское субъядерное пламя взорвавшегося реактора испепелило гнусных инопланетян, захвативших станцию, до последней их мерзкой молекулы. Не осталось ни единого клочка отвратительной оранжевой шерсти, ни единой капли ядовитой слюны и слизи - все превратилось в новенькие, чистенькие атомы.

Но и на борту космолета всем изрядно досталось. Их швыряло из стороны в сторону, вправо и влево, как актеров в самодельном фильме, снятом качающейся камерой. Только все это происходило не на экране, а в жизни, и они, сотрясаемые перегрузками, вопили и визжали, пока космолет не выправился и не унес их далеко от этой ужасной планеты и ее омерзительных обитателей.

- Больше так не надо, - хрипло произнес Билл, когда они достигли орбитальной скорости и корабль перестал трястись и вибрировать. - Мы вне опасности?

- Будьте уверены! - гаркнул Кэрли. - По такому случаю можно и выпить!

- Правильно! Разлейте вино! - вскричала Киса. - Значит, мы все-таки не погибнем!

- Не особенно налегайте на вино, - взмолился капитан Блайт, доставая из кармана атомный штопор. - Его должно хватить до самой беты Дракона.

- А это долго? - спросил Билл, хватая штопор и втыкая его в пробку. Штопор сработал автоматически: пробка мгновенно превратилась в пар, и из бутылки полилось шипучее вино.

- Возможно, порядка двух-трех месяцев, - прикинул Кэрли, подставляя свой бокал. - Насколько я могу судить. Конечно, я вполне мог допустить ошибку, и даже трагическую, и не исключено, что мы обречены скитаться среди звезд вечно. Вы уж извините, что я так говорю, ведь я все еще заговариваюсь. Это у меня отравление слизью.

- Мордобой тебе верит, - сказал этот отважный воин, входя в рубку в сопровождении Рыгая. - Ты молодец.

- Хм... Спасибо, - ответил Кэрли, покраснев от смущения и скромно опустив глаза, и снова протянул Биллу пустой бокал. - Я всего лишь старался действовать, как подобает мужчине.

- Что за глупость, и к тому же отдает свинским мужским шовинизмом, - заявила Рэмбетта, входя в рубку. - Налейте мне. Всем налейте, кроме Кейна - он числится андроидом, ему не положено.

- А нашему замечательному песику? - спросил Мордобой, подставляя миску Рыгая. - Только до краев.

Билл понял, что впервые за долгое-долгое время может расслабиться. Наливая вино в собачью миску, он чувствовал, как спадает напряжение. После всего, что они пережили, приятно было наконец знать, что опасность миновала. Билл чувствовал безмерную усталость и подумал, что теперь проспит до самой беты Дракона.

- Мне не терпится услышать ваш рассказ об инопланетном чудище-матке, - сказал Кейн. - Только его и не хватает в моей статье. Я должен все записать, пока впечатления еще свежи в вашей памяти.

Билл опустился в кресло и устало покачал головой.

- Ничего не выйдет. По-моему, все вы, андроиды, безнадежные психи, - буркнул он. - Или это ученые все такие? Пока нормальные люди - мы то есть, ну более или менее нормальные - сражаются не на жизнь, а на смерть и претерпевают небывалые и жуткие приключения, вы сидите тут и задаете вопросы! Идите отсюда - займитесь своей скрой!

- Я могу понять ваши чувства, дорогой мой Билл, но кто-то ведь должен сохранить все для науки, - возразил Кейн. - Иначе мы не могли бы учиться на собственном опыте и человечество никогда не совершило бы триумфального марша к звездам.

- Ну что за гнусный козел, - вздохнул Билл. - Потом, там видно будет, но только не сейчас. Я слишком обалдел, чтобы даже думать об этом. К тому же от меня, по-моему, пованивает, да и от всех здесь тоже, так что допьем эту бутылку - и в душ.

- Отличная мысль, - поддержал его Ухуру. - Только сначала еще вина. Пойду принесу бутылку. - Он с довольным видом скинул скафандр вместе с ожерельем из долек чеснока. - Белого или красного? А, чего там, пусть будет и то, и другое. А может быть, прихвачу еще чего-нибудь закусить.

- Годится, - обрадовался Билл. - Закусить сейчас самое время.

- Смотрите-ка, на Рыгае ни единой царапины, - восхищенно сказал Мордобой. - Здоров драться этот пес!

- Ну, я-то не так легко отделалась, - заметила Рэмбетта, перевязывая себе руку. - Нам повезло, что мы вообще остались живы. Я лучше выйду одна против целой армии чинджеров, чем еще раз встречусь хоть с одним из этих инопланетян.

- К несчастью, они уже вымерли, - сокрушенно сказал Кейн, покачав головой. - Какая потеря для науки!

- Помнится, вы на это смотрели иначе, когда они лезли на вас со всех сторон, - фыркнула Киса.

- Даже у андроидов случаются необъяснимые приступы самосохранения, - заметил Кейн. - Идеал - вещь недостижимая, хотя я к нему и близок. Тем не менее я понимаю, что в конечном счете куда лучше было бы, если бы я сохранил научную объективность. Теперь эти отвратительные чудища больше не существуют, а я не сумел сберечь ни единого образчика, который мог бы приложить к своей статье. Капитан Блайт превратил все мои образцы в компост.

- Тут я впервые в жизни на стороне капитана: ни на что больше, кроме компоста, они не годятся, - заявила Киса, поднимая бокал. - За попутный ветер и тихую погоду!

- С удовольствием за это выпью, - поддержала ее Рэмбетта.

- Я тоже за самый скучный, лишенный всяких событий рейс, - сказал Билл. - Чтобы ничего не было, кроме хорошей кормежки, обильной выпивки и мягкой койки.

- Немного напоминает жизнь домашней кошки, но я согласен. И никаких чудищ, - сказал Кэрли, усаживаясь поудобнее и поправляя бинт на ухе. - От них одни только неприятности.

- Кто-то покорежил все на камбузе! - с воплем влетел в рубку Ухуру, уже снова облаченный в скафандр, поверх которого болтались целых три ожерелья из долек чеснока. - Даже микроволновая печь разбита!

- Что? - встрепенулся Кристиансон. - Что случилось? , - Это ужасно! - продолжал Ухуру. - От камбуза ничего не осталось! И везде оранжевая шерсть и слизь!

- Шерсть и слизь? - воскликнул Блайт. - Это значит...

- Это значит, что мы все погибнем, - простонала Киса. - Я так и знала, что как только мы почувствуем себя в безопасности, случится что-нибудь в этом роде. Неужели это никогда не кончится?

- Сейчас кончится, - прорычал Мордобой, пристегивая к поясу гранаты и хватая топор. - Вперед, солдаты! Все за одного, один за всех!

Никто не двинулся с места. Мордобой продолжал, со свистом размахивая топором у них перед носом: - Я так понимаю, что выбирать не приходится. Или мы идем туда и прикончим его, или сидим тут, пока не попадем к нему на обед. Пошли!

Все с большой неохотой поплелись за Мордобоем и Ухуру в сторону камбуза, держась как можно теснее друг к друг и поминутно оглядываясь. Никогда еще \"Баунти\" не казался им таким огромным и с таким множеством уголков, где могли бы притаиться инопланетные чудища.

- Ну и беспорядок, - сказала Киса, когда они добрались до камбуза. - Какой ужас. Горшки, кастрюли, тарелки, кружки, сковородки - все разбросано.

- Да нет, - сказал Ухуру, - это тут у меня обычное состояние. Главный ущерб - вон там.

Дальняя часть камбуза выглядела так, словно там разорвалась бомба. Печь была наполовину съедена кислотой, дверца морозильника сорвана. Все покрывала слизь, к которой прилипли клочья оранжевой шерсти.

- Оно слопало все мои бифштексы! - вскричал Блайт, заглянув в морозильник. - А они были из самой лучшей вырезки!