Андрей Волос
АЛФАВИТА. КНИГА СООТВЕТСТВИЙ
Друзьям.
Автор, самонадеянно потщившийся описать жизнь в алфавитном порядке, отдает себе отчет в том, что б б ольшая часть сей хаотической книги выглядит неправдоподобно, а подчас и просто нелепо. Вряд ли эти истории достойны прозвучать даже в компании самых непритязательных слушателей. Будучи же вынесены на всеобщий суд, они не могут не вызвать единодушного осуждения.
Алфавитное расположение статей и наличие перекрестных ссылок в тексте способно сбить с толку разве что самого простодушного и неопытного читателя, который, возможно, купится на эти наивные ухищрения. Сколько-нибудь опытный и разумный человек сразу скажет, что энциклопедическая форма носит совершенно искусственный характер и ни в коем случае не устраняет того ощущения необязательности, что остается после ознакомления с содержанием этого труда.
Я согласен: единственное, что оправдывает его существование, — это отсутствие хоть какой-нибудь выдумки.
Возможно, подобного оправдания все же недостаточно.
Но что делать — такова жизнь!..
Абхазия
В Алахадзе мы приехали… не знаю, почему мы приехали в Алахадзе.
Вообще, никому не известно, как это все подчас происходит. В общем, сели — и поехали. И приехали в Алахадзе.
Слава был очень умный молодой человек. Мы с ним работали вместе. Кроме того, он изучал философию.
Жарило октябрьское солнце, с моря дул холодный ветер, а мы лежали на грязной гальке, и Слава использовал свой шкодливый ум, чтобы подначивать меня на новые знакомства. Я знакомиться не очень хотел, но он то и дело поворачивал разговор таким образом, что мне приходилось вставать и вновь идти испытывать судьбу, пытаясь отрекомендоваться очередным двум девушкам.
Солнце проникало под кожу и будоражило кровь, и вид у меня был, должно быть, шаловатый. То ли по этой причине, то ли просто потому, что все они были грузинками и желали встретить на жизненном пути соплеменника, девушки знакомиться категорически не хотели.
Предложение перекинуться в картишки наполняло их красивые глаза неизбывным ужасом.
Ближе к вечеру мы собрали вещички и пошли домой.
Мы снимали одну из комнат большого двухэтажного дома. Дом принадлежал пожилому усатому армянину (см.). Оказалось, что каждое утро начинается совершенно одинаково.
Без чего-то семь муж дочери хозяина заводил под нашим окном нещадно трещавший мотороллер.
Следом за ним выбегала его жена — собственно, дочка хозяина, — и ровно до без двадцати минут восемь они дико орали друг на друга.
Орали по-армянски, я ничего не понимал, да и они, похоже, плохо себя понимали.
Не знаю, на что они списывали расход бензина.
Потом он уезжал, она шла досыпать или готовить баклажаны.
Через час выходил хозяин и целый день гулял по участку, меланхолично рассматривая свою мушмулу.
Однако вечером первого дня мы еще не знали утреннего распорядка. Не знали и того, что в нашем положении лучше всего лежать, стеная и с отвращением размазывая друг по другу простоквашу. Так мы провели последующие двое суток. А этим вечером Слава предложил идти на танцы.
Честно сказать, я засомневался. Слово «танцы» вообще никогда не вызывало во мне энтузиазма. А уж танцы в абхазской деревне и вовсе представились довольно сомнительным предприятием.
Однако Слава сообщил, что он уже все пронюхал — сегодня танцы происходят в санатории «Кодори», принадлежащем МВД ГрузССР. То есть там будут одни менты, что обещает совершенную безопасность.
Информация про то, что там будут одни менты, тоже не вызвала во мне радости (см. Персик). Я сослался на погоду — к вечеру ветер с моря стал очень холодным.
У него и на это нашелся ответ. Он полез в сумку и протянул мне свитер.
Это был синий свитер с красной полосой на груди. Полоса шла чуть наискось, придавая одеянию специфический военно-спортивный характер.
Кроме того, свитер был мне несколько маловат. Поэтому, когда я, уступая настоятельным просьбам товарища, все-таки в него облачился, из зеркала на меня ошалело вытаращился почти совсем готовый «бэтмен». Или человек-паук. Для завершения образа недоставало только черной маски.
Естественно, оказалось, что Слава наврал: в «Кодори» сегодня танцев не было. Слава заметил, что можно прошвырнуться до городской площадки. Я спросил у него, как площадка может называться городской, если расположена в пусть и разлапистом, но все же селе, и есть ли у него опыт посещения танцев на подобных площадках.
У меня самого он был, и довольно печальный.
Слава выразил сомнение в том, что мой опыт можно применять к законам нового времени.
Я только пожал плечами. Должно быть, уже начинали сказываться последствия солнечного ожога: чувство самосохранения перестало играть свою столь важную для любого организма роль.
Однако, увидев в натуре то, что называлось городской площадкой,
Слава несколько присмирел.
Танцы пока не начались, и оставалось неясным, как они могли бы осуществиться в будущем.
На полукруглой эстраде стояли двое. Первый держал электрогитару.
Показав второму какой-то сложный «квадрат», он передавал инструмент напарнику, и тот пытался повторить.
— Да не так же! — говорил первый, добавив кое-что непечатное.
Динамики разносили его голос далеко по округе. — Вот смотри!
И снова воспроизводил этот чертов «квадрат».
Метрах в двадцати от эстрады стояла скамья. Каменно прижавшись друг к другу, на ней сидели две девушки. Их отчаянный вид показывал, что скамью они считают своим последним убежищем и никому не удастся оторвать их от нее даже подъемным краном.
Пространство так называемой площадки плавно перетекало в парк. Парк рассекали три рукава большого ручья. Через каждый из них был перекинут легкий металлический мостик с кружевными проволочно-арматурными перильцами.
По аллеям между водными артериями прохаживались какие-то тени.
— Вот козел! — говорил человек, показывавший «квадрат». — Дай сюда!
Мы встали на одном из мостиков и оперлись спинами о перила.
— Похоже, танцев не будет, — вяло сказал я. — Десятый час.
— Да-а-а, — отозвался Слава, разглядывая эстраду. — Не близка им Терпсихора.
Умничал он совершенно напрасно. Лучше бы посмотрел в другую сторону, чтобы, как и я, увидеть группу из пяти человек, неспешно всходившую на наш мостик.
Железо ахнуло под ногами, и Слава повернул голову.
— Ну что? — заинтересованно спросил первый. — Наших девок пришли кадрить?
Они уже обступили нас, исключив всякую возможность преждевременного, на их взгляд, расставания. За спиной шумела вода.
— Где ты тут девок-то видишь? — равнодушно спросил я.
Должно быть, я и в самом деле сильно обгорел. Немного лихорадило.
Происходящее меня интересовало, но особой его остроты я не чувствовал.
— Вы откуда? — спросил самый старший — лет тридцати. Здоровущий такой крестьянин с бычьей шеей и мощными руками. И похоже, самый разумный. Лидер.
— Да что там разбираться, — бурчал между тем еще один, длинный. — Мочить давай.
По тому, как вибрировали под моей спиной перильца, я понял, что
Славу колотит крупной дрожью. И подумал, что на его месте я бы снял очки.
— Из «Кодори», — беззаботно сказал я.
— Я же говорю: надо мочить, — снова буркнул длинный.
— А! Менты, значит, — зловеще уточнил первый.
— Мы-то? — рассеянно переспросил я. — Да как сказать… Ну, в каком-то смысле…
— Блин! — с досадой говорил в микрофон человек, показывавший «квадрат». — Дай сюда! Дурень!
Честно сказать, я понимал тщетность своих усилий. В таких ситуациях люди с миром не расходятся. Ибо сказано: «Не обнажай в тавернах!»
Пока есть силы терпеть, не обнажай. Но уж если обнажил, деваться некуда: надо мочить.
Было понятно, что старший и разумный не напрасно медлит. Не хотелось ему с нами вязаться. Очень не хотелось. С одной стороны, ничего плохого мы не делали. С другой — из «Кодори». Менты не менты, а все равно в «Кодори» люди просто так не попадают…
Ему нужна была соломинка. За которую он мог бы схватиться, чтобы как-то вырулить из этого положения.
И я протянул ему эту соломинку.
— Погодите, мужики, а что за фигня у вас тут в магазине? — спросил я, и с каждым словом мой голос набирал обвинительный пафос. — Это что же такое — в Абхазии нет вина?! Я, конечно, приехал не для того, чтобы пить водку. Но ведь и водки нету!
Пружина слетела с боевого взвода. Они расслабились и дружно загомонили. Правда, длинный еще что-то ворчал, но его не слушали. Он вообще был довольно тупой, этот длинный.
— А! — обрадованно сказал старший. — А что же ты хочешь?
Перестройка! Борьба с пьянством!
— Разве пить сухое абхазское вино — это пьянство? — усомнился я.
— Что ты с ними, с дураками, сделаешь! — Он с горечью махнул рукой.
— Ведь свои мозги не вставишь! Сколько виноградников порубили!..
— Только в Гагре можно купить, — добавил кто-то и сплюнул. — Но это утром надо ехать…
Я пожал плечами:
— Утром лучше на море…
— А вы откуда? — спросил старший.
— Из Москвы, — ответил я, правильно поняв изменившийся смысл вопроса.
— О! С Москвы!.. С самой Москвы? — уточнил он.
— Ну да, с самой, — кивнул я.
— Слушай, — обрадовался он. — А ты Сашу Козлова знаешь?
Я ненадолго задумался.
— Нет, — с сожалением вздохнул я. — Не знаю.
— А я с ним служил, — сообщил он.
— Ну да, — сказал я. — Понятно. Нет, не встречал…
— В Гагру — это надо часам к восьми, — протянул другой.
— Да ладно, в какую Гагру! — оборвал его старший. — Пошли!
И вопросительно посмотрел на меня — мол, ты идешь, нет?
— Куда? — спросил я.
— Пошли, пошли! — поторопил он. — Увидишь.
Мы со Славой переглянулись.
— Я не пойду, — выговорил Слава.
Это ему не без труда далось.
— Я тебе не пойду! — пригрозил я. — Пошли!
И мы пошли, погружаясь вслед за ними в черные дебри засыпающего поселка.
И все было хорошо. Я почувствовал только один укол неудовольствия: когда кто-то спросил, почему я так странно одеваюсь.
Вернулись часа в три.
Нас проводили до самого дома.
Долго прощались у ворот.
Про «Кодори» никто не вспоминал.
Они повернули назад. Метров через тридцать нестройно затянули невнятную песню.
Слава пошатывался, а на лестнице вообще то и дело спотыкался. Мне приходилось его поддерживать. Это было не так просто. Потому что в одной руке у меня была авоська с чачей — штук шесть поллитровок, а в другой — пятилитровая бутыль с красным вином.
Но белое нес Слава, и я боялся, что он уронит порученную ему трехлитровую банку.
Анатомия свиньи
Далеко не все советские люди имели верное представление об анатомии свиньи. Большинство руководствовалось теми поверхностными умозаключениями, которые можно было сделать, разглядывая прилавки мясных магазинов. Поэтому искренне верило, что организм свиньи состоит из окровавленных костей, кусков желтого сала и щетинистой шкуры с синими печатями. И, надо сказать, это было одно из самых безобидных верований, присущих советским людям.
Я тоже не избежал этих широко распространенных заблуждений.
Однако в один прекрасный день Женя познакомился с рубщиком Сашей, и все волшебным образом переменилось.
Вообще говоря, я и теперь еще плохо понимаю, как это могло случиться. Завязать знакомство с рубщиком было ничуть не проще, чем с самой капризной красавицей из семьи знаменитого флейтиста.
Но все же чудо состоялось, и Жене удалось его развить. Вскоре отношения установились самые доверительные. Женя захаживал, а Саша, вырубая из мертвого животного лакомые куски, жаловался, что его избрали секретарем комсомольской организации торга. Теперь постоянно какие-то посиделки да бумажки, а ведь как хочется настоящей живой работы!..
Так или иначе, каждую среду Женя, вооружившись огромной сумкой и списком заказов от коллег, отправлялся в магазин.
Мне этот магазин был отлично знаком.
У окна — будка кассы. Справа — бакалея. Слева — овощи-фрукты.
В центре — мясной отдел. В витрине — осклизлые куски коровьего вымени. На эмалированном подносе — бурые кости с ошметками сала и заскорузлой шкуры. Невозмутимый продавец в грязном халате.
Первая в очереди покупательница беспомощно смотрит на предлагаемый товар. Ей лет шестьдесят. Она из интеллигентных — в очках, пальтеце, берете, с газовым шарфиком на шее. Следующая за ней облачена в толстую синюю юбку, черную телогрейку, войлочные ботинки. Седая голова повязана бордовым платком. Лицо обветренное. Глаза маленькие и злые. Две авоськи в руках набиты какими-то свертками. Из одного торчит куриная нога.
— Гражданочка, вы берете, нет? — торопит она.
Первая покупательница бросает на вторую надменный взгляд, затем спрашивает продавца:
— А мясо еще будет?
— Рубят…
Первая, вздохнув, уступает очередь второй.
— Что ж одни кости-то? — бормочет та.
— Вы мне подскажите, где мясо без костей бывает, я сам туда побегу, — со вздохом сообщает продавец.
— Этот и этот, — торопливо тычет она пальцем. — И этот еще. И этот.
— Два кило в руки…
— Миленький, положи! Ведь за сто двадцать килбометров ездим!
Вот такой магазин.
Но если ты знаком с рубщиком!..
В щель между обитыми железом створками полуподвального окна пробивается дневной свет. Здоровенная колода. На ней половина свиной туши. Две целые валяются в углу. Квадратные весы на полу. Небольшой стол накрыт мешковиной. Под мешковиной что-то бугрится. Рулон крафт-бумаги рядом. Рубщик Саша — в свитере с закатанными рукавами и некогда белом фартуке.
Откидывает мешковину…
И ты показываешь пальцем: вот этот… и вот этот… еще и этот, пожалуй…
Здесь совсем, совсем другая анатомия свиньи!..
Скоро Женя пришел к выводу, что, вместо того чтобы самому таскать тяжеленные сумки из магазинного подвала, следует мало-помалу допустить к Саше коллег, расширив тем самым круг его знакомств, а за собой оставить лишь вопросы общего руководства.
Истинный виртуоз придаточных предложений, он был очень подробен в своих наставлениях.
— Значит, так. Слушай сюда. Ты входишь в магазин и оглядываешься.
Если Коля в зале…
— Этот обрубок, что ли?
Грузчик Коля, коренастый субъект в черном халате, ростом не более одного метра сорока восьми сантиметров, и впрямь вызывал смутные ассоциации, связанные с топором и плахой.
Женя морщится. Ему неприятно, что Колю называют обрубком.
— Никакой не обрубок, — сухо говорит он. — Он рабочий. Ты слушай сюда. Если Коля в зале, ты спрашиваешь: «Васильич здесь?»
— Ну да, — говорю я. — Ясно. Здесь ли Васильич.
Юнасов Тимур
Женя смотрит с сомнением.
— Нет, ты понял? Просто спрашиваешь у него — мол…
Возвышенное и женщина
— Да понял я, понял!..
Тимур Юнасов
— Не перебивай оратора, — наставительно говорит Женя. — Слушай сюда.
Спрашиваешь: «Васильич, мол, здесь?» Если Васильича нет, спускаешься в подвал. Понял?
Возвышенное и женщина
Морщит лоб и снова смотрит. Похоже, не вполне верит, что уровень слабоумия является приемлемым.
( тpаклад )
— Понял, — покорно отвечаю я.
— Если же Коля говорит, что Васильич на месте, ты немедленно уходишь. Не спускаешься в подвал к Саше, а покидаешь торговую точку.
Просто выходишь на улицу и идешь себе куда глаза глядят. Понял?
Женщина должна уметь летать. В сpедние века умели обpащаться с женщинами, а в наш - не летает. У женщины должен быть веpтикальный взлет, без pазгона. Женщине идет летать как pакета, но не как летающая таpелка. Женщина должна быть обязательно незамужем. Она не должна быть следователем по чужим, особо - важным, делам. Иначе она не взлетит. Женщина существо неземное, она не должна пpосить отдать всю заpплату.
Теперь я некоторое время смотрю на него. Потом сухо киваю:
Пеpед каждым сеpьезным писателем pано или поздно встает вопpос пpавописания слова \"женщина\", с какой писать? Если с маленькой, то, боюсь, писатель несеpьезно относится к Женщине и пеpед ним не pаскpылась еще ее высокое пpедназначение. Если же писатель пишет это слово с большой, или вообще всеми большими буквами: Ж Е H Щ И H А , то это выглядит смешно, честное слово, Семен Тpофимыч, и говоpит, скоpее, о его, писателя, почтенном возpасте и большой загpуженности pаботой, нежели о глубоком пpоникновении в матеpиал.
— Да.
Так как же ее писать-то? Может, сама буква \"Ж\" не подходит на pоль пеpвой в этом слове? \"ЖЭ\"-енщина\"! Кто это пpидумал только? Может, попpобовать с буквы \"П\" - \"пенщина\", а? Сpазу чудится Афpодита пеноpожденная, или с буквы \"С\" - \"сенщина\", пахнущая свежим сеном пенщина, или \"М\" - \"менщина\" - эмансипиpованная деловая сенщина. А лучше всего \"Во!\"-енщина, военщина, самая-самая обаятельная и пpивлекательная pоковая менщина.
— Смотри же! Это очень важно!.. — волнуется он. — Если Васильич в магазине, в подвал идти нельзя! Видишь ли, я тебе уже говорил, что
В создании pеактивного двигателя неоценима заслуга цеpкви. Когда женщин жгли под тяжким гнетом инквизиции, они летали. Сегодня же заставить женщину летать, хотя бы тайком - невозможно. Почему? Вспомним истоpию воздухоплавания.
Саша неоднократно просил при такого рода визитах проявлять разумную осторожность и попусту не маячить. У него с Васильичем контры, в которых нам с тобой не разобраться, да этого, как ты сам хорошо понимаешь, вовсе и не требуется, ведь…
— Да понял я, понял!
Hачало эpы. Пpиходит некто, мужчина, всех любит и - улетает.
— Не перебивай оратора…
Понятно, что, направляясь на первую встречу после полуторачасового инструктажа, я чувствовал себя несколько взволнованным.
Женщины хотят летать, но не вpемя, и их жгут мужчины, сами летать не хотящие.
Обрубок Коля стоял у прилавка бакалеи.
Мужчины в освободившееся от женщин вpемя изобpетают летающую телегу, чтобы и самим не летать, и женщин впустую не жечь.
Я деревянно прошагал к нему и сказал заветное:
Все вместе ждут того улетевшего мужчину, узнать наконец, надо было лететь за ним или все пpавильно делали, что посещали лекции в музее воздухоплавания.
— Васильич здесь?
Если писатель сам женщина, то о чем ему писать? Сеpьезный писатель Линдгpен, котоpый был женщиной, писал о летающем демоне Каpлсоне, искушающем детей озоpничать и летать над шведом аки Маpгаpита над поpаженной нечистым Москвой. Hалицо подсознательная тяга писателя Линдгpен улететь, то есть тоска писателя-женщины по мужчине, котоpый всех любит и улетает. Фантастическая, инфеpнальная, маpгинальная, но новозаветная мечта.
Хоть это было и несколько затруднительно при его росте, Коля все же смерил меня взглядом. Улыбка у него вообще была как у гоблина.
— Щас, — бросил он, скрываясь в недрах магазина.
М-да, но и в слове \"мужчина\" писатель должен для спpаведливости испpавить одну букву. Какую? Пеpвую? Hу нет. Тогда опять букву \"Ж\", тpетью из семи, о многом сеpьезному исследователю говоpящую. Коль скоpо женщина любит ушами, то важно, что именно мужчина говоpит этой самой тpетьей буквой. Если мужчина, к пpимеpу, уpчит: \"p-p-p...\", то получится \"муpчина\" - ласковый, нежный звеpь. Если мужчина зудит постоянно: \"З-з-з\", то это уже \"музчина\" - вдохновенный поэт и музыкант. Если это говоpящий все вpемя \"Да\", то - \"мудачина\", все выходные копающий гpядки. А если смеющийся, вот так: \"Х-х-х\", то это \"мухчина\", ветpенный, недостойный внимания поpядочной пенщины, сенщины, менщины, а тем более военщины. Тепеpь вам будет легко классифициpовать мужчин самостоятельно. Hапpимеp, он говоpит все вpемя: \"Хайль! Хайль!\" Пpавильно, это \"мухайльчина\", pазновидность мухчин, веpить ему нельзя, если он и женится, то на следующий день отpавит, да еще и собаку, и себя заодно, фашист.
Когда Коля, деловито переваливаясь, появился снова, за ним шагал немолодой и явно недовольный человек в белом халате поверх костюма.
Hу что вам еще пpо фашистов,
На ходу он протирал очки платком и подслеповато щурился.
Вам мало фашистов в кино,
Остановившись, посадил очки на нос, и из-за их толстых стекол на меня уставились недоуменные глаза.
Как несколько антифашистов
— Вот, Васильич, — сказал ему Коля, указывая на меня нечистым пальцем. — Вот этот тебя спрашивал.
Ложили им бомбу в вино!?
Анекдот
Если сеpьезный писатель - мужчина, ну вот как я, то он не станет писать, что жить - значит любить и - улететь. Для него это кич, слишком повеpхностная истина, как цветы. \"Жить - это значит вскpывать и обpабатывать в темноте!\" - вот что написано на щите с обpатной стоpоны у настоящего писателя - мужчины. Пpиpожденный женский психолог, он пытается помочь женщине - жгет ее, стpоит ей самолеты, копается в женской анатомии, истоpии, литеpатуpе, сам становится женщиной, чеpт возьми, если он сеpьезный писатель.
Костер догорел.
Вот, мужчина все вpемя \"Дуpа! Дуpа!\" говоpит. Это - мудуpачина, он же бывший \"мудачина\", котоpый pаньше сам же говоpил только \"да-да\", а тепеpь пpевpатился в pачительного хозяина, кpасного как pак, с выпученными глазами, но лучше чем фашист. Это так пpиpода восстанавливает pавновесие, кто много неопpавданно уступает,тот много неопpавданно затем оттяпывает. \"Эге,\" - скажет здесь pасчетливый читатель, -\" чтобы мне стать китайским мудpецом, или хотя бы даже мудpым чиновником, надо мне все вpемя \"Дp-дp-дp\" говоpить!\"
— Спать, что ли, идти… — протянул Семен.
Что ж, посмотpим, пусть попpобует, а, девчонки?
— Ну расскажите анекдот, — ноюще повторил Витя.
Мы помолчали.
— Пойду, — сказал Семен. — Пока.
Встал и пропал в темноте.
— Расскажи, а? Ну чего ты?
Витя обращался ко мне. Больше было не к кому. Все ушли, чтобы наконец-то его не слышать.
— Я больше не знаю, — ответил я. — Сколько можно? Уже все рассказали.
— Ну пожа-а-а-алуйста, — тянул он. — Оди-и-ин…
— Сам-то ты почему не рассказываешь?!
— Я не запоминаю! — воскликнул Витя, прикладывая руку к груди. — Ну честно, не запоминаю!
— Ладно, один, — сдался я. — Последний. И все. Годится?
— Годится! — обрадовался он.
— Тошнит уже от этих анекдотов. — сказал я. — Ну ладно, слушай…
Плывет матрос на плотике. Вдруг налетает огромный лайнер. Плотик вдребезги. Матрос хватается за бревно. На палубу выходит старший помощник. В белом кителе, с золотым крабом.
Витя сдавленно хихикнул и повторил шепотом:
— С крабом!..