Кого успела полюбить

На миг – и на закате дня

Оставить каплю для меня...



* * *



А много ли надо

Захлопнуть капкан?

Стакан лимонада

Да крови стакан.

Сливаются губы,

И мы – заодно

Поспешно и грубо

Ложимся на дно.



* * *



Ты пришла сюда не для этого,

Но легла со мною в кровать.

Мы поставим Егора Летова,

Чтобы легче было вставать.

И в рубашке моей, наброшенной

Ненадолго и не навсегда,

Ты казнишься, такая хорошая,

Что пожаловала сюда.

Мне-то что, я уж весь – завязанный,

Я добился уже своего...

Ну, рассказывай же, рассказывай,

Почему ты так любишь его!



* * *



Она вертелась, будто лиса,

И верила – это свято!

И мы орали, и небеса

Лаяли, как лисята.

И вот, опутаны тишиной,

Не издаем ни звука –

Ни я, ни лежащая рядом со мной

Холодная, мокрая сука...





* * *



Отпущен тобою на волю, я говорю: \"Прости,

Ты меня и не держала\", – и вылетаю в окно.

Не за что зацепиться. Нечего сжать в горсти.

Разбит золотой денечек, и в сахарнице темно.

Внизу оживают люди, слышатся голоса,

Краски приобретают, каждая – наготу...

Вокруг воздушных развалин растут ледяные леса:

\"Сюда бы крупицу соли!\" Но я уже за версту.



* * *



Отраженный окном ее, темным и голым,

Я качался, покуда в землю не врос,

И весенняя слякоть – вода с ментолом –

Объяла меня до корней волос.

И дрожали мои отражения в лужах,

Разбиваясь на полночи тысячу раз,

И тогда я впервые почувствовал ужас

Существования Здесь и Сейчас.



* * *



Я шел, кипя сатирами,

Шарахаясь толпы.

Мне были конвоирами

Фонарные столбы.

И каждый смотрит шельмою,

И каждый – как жених.

Повиснуть бы на шее мне

У одного из них.



* * *



Живи со слякотью внутри,

Живи со сквозняком.

Оставив тапки у двери,

Валяйся босиком.

Танцуй у зеркала – танцуй,

Как Шива в пиджаке!

Ее последний поцелуй –

Холодным по щеке.



* * *



Я себя называю на \"ты\",

Поучаю себя свысока.

На пороге своей темноты

Я себя называю на \"ты\".

Стены комнаты странно пусты...

Исподлобья, из-под потолка

Я себя называю на \"ты\",

Поучаю себя свысока.



АЗ ЕСМЬ ПОНЕДЕЛЬНИК И СМЕРТЬ



Все идет в одно место...

Екклезиаст



Что же нас тревожило все это время? Воспоминания, ах да, воспоминания... О женщинах, которых ты не любишь. О женщинах, с которыми ты спишь.

Оставляй по себе только светлую память. Зачем тебе нужно, чтобы тебя проклинали? Лги вовремя или не лги совсем. Не строй планов. \"Сейчас я люблю тебя\", – наибольшее, что ты можешь сказать, неважно – лжешь ты или говоришь правду.

\"Все лучшее – детям\", сказала она и легла головой на мой голый живот. Мы так и уснули, кажется...

И ночь погрязла в нас.

Отяжелел кузнечик, и рассыпался миндаль, прялка треснула надвое, высохла трава у колодца. Мой рот переполнен люцерной и каперсом, мои штаны мокры от восторга: новая ночь пришла ко мне, раскатилась яичком по блюдечку – Пасха!

Священнослужитель дрожит на экране сотнями строк и дрожащим тенором пересказывает какой-то святой, иссушающе знойный мираж. Диакон, диакон, зачем ты поправляешь очки? Дело ли верующих – заботиться о своих стеклах? В такую ночь...

Когда я спал с нелюбимыми женщинами, я думал, что счастье – это спать с любимой женщиной. Какой же я был романтик. Какой счастливчик. Беззаботный приятель беззаботных мужей.

Господи Боже мой, и мы порой занимаемся любовью. Но не спим вместе никогда. Кто-то кому-то не доверяет из нас, наверное. \"Я засну, а ты ножом раздвинешь мне зубы и плюнешь в рот\". Я не выходил на кухню за сигаретами, завернувшись в простыню – а мне говорят про Туринскую плащаницу! С присохшей каплей свежей... крови.

Свежая кровь плохо вяжется с трупными пятнами, а, диакон? С трупными пятками... Струпьями... Худые пятки галилейского подкидыша... Лобковая вошь – чем она хуже тернового венца?

Но кто примерит ЭТУ корону?

Мученичество любого беспризорника несравнимо изощреннее и подлее скоропалительного распятия на кресте. Но быть грязным, больным и вонючим – еще не означает страдать.

А что означает – страдать? Ходить по снегу в дырявых ботинках или по стеклу – с дырявой душой?

Ходить по стеклу – это... представлять тебя сейчас. Осунувшуюся, с закрытыми глазами. Выговаривающую слова через бульканье, через воду.

А где же сейчас этот, воскрешенный? А, Он стоит в углу и улыбается! Навряд ли Он отвернулся. Навряд ли Он заткнул уши.

Осени их благодатью Своей, Царь Иудейский! Ниспошли им еще детей – светлых, как кочерыжка! Наставь их на путь истинный! ПО-МЕД-ЛЕН-НЕЙ...

В поте лица своего будешь ты спать с женою своей, и прилепитесь друг к другу. В поте лица своего буду и я представлять вас двоих...

\"Зачем ты СКАЗАЛ это...\" А зачем ты делаешь это! Зачем я не мертв здесь и сейчас!

Любящие. Теплое слово. Блевал я теплыми словами. Ежедневная физическая боль. Как будто не один десяток шприцев с глюкозой обломали во мне.

А что, разве тебе не нравится, когда тебя бьют под дых? Разве это плохо – пальцы в дверь? Когда глаз выкалывают швейной иглой? Нет, тоньше: вот душа, она – как открытое мясо. И на это живое, дрожащее мясо падает... свет. Ласковый. Весенний. Благодатный.

Приходи же посмотреть, как ломаются во мне сухие ветки прежней души: осиновой, проклятой, оставленной, забытой, одинокой. Как засыхает и рвется на пальцах мое тесто. Паутина Господа моего. Да разве я ТЕБЯ ненавижу, любимая?!

Как же ты ошибаешься.

* * *

Самоубийство – раз! Самоубийство – два! Самоубийство – три!

Продано.

У покойного в зубах обнаружили волокна ветчины, а в кишках – ту же ветчину, но уже частично переработанную в дерьмо.

Испарина на кафеле, испарина на лбу. Руки, плывущие над водой. Грязная сигарета в багрово блестящих пальцах.

Крови так много на этой планете, чего ради, собственно, мы ее рассматриваем, как нечто священное? Пролитая кровь дурно пахнет. Это – запах Искусства.

А что пахнет хорошо? Одеколон английский пахнет хорошо...

Слякоть, вознесенная до символа, до мира драгоценных камней и благородных металлов. Рафинированно чистая слякоть моих надежд. Зеркальца сиюминутных отчаяний. Ночь, полная ментола и льда. Каша для огнедышащего вампира. Путь домой – по разбросанным мозгам...

Нет, не могу. Все равно, что держать вымя жизни в зубах и самому намазать сосцы горчицей. Дошло до того, что любая мизантропия представляется мне ребячеством, поскольку начинать ненавидеть надо с себя, а кто же на это способен?

Разве только безумцы.

Я ненавижу свой ловкий, свой изворотливый язык. Свою работу, свой хлеб. Ненавижу великую страну, в которой живу. Свой народ. Ненавижу ночь за то, что она наступает, и за то, что она проходит. Ненавижу смерть за то, что она ломается и ее надо обхаживать. 

НО Я НЕ МОГУ НЕНАВИДЕТЬ ТЕБЯ



Мир ловил меня – и мир меня поймал. И след мой отныне – след удирающей от облака улитки. Мокрый, скользкий след, ведущий в заросли безумия.

Мед и молоко под языком твоим, о простуженный! И рыхлой горкою – монеткой – горькой лужицей – аспирин на языке.

И сказал Екклезиаст: \"Бог на небе, а ты на земле; поэтому заткнись!\" Но голова моя окружена оглушительным потным облаком, лентами благодати невиданной окручена голова моя. Господь дает знать, что гневается на меня, но так, слегка.

Ну, так сними с меня крышу, дотошный привереда! Нам давно уже пора пообщаться без личностей и околичностей, мозги в мозги, душа в душу. Давай, кто осилит? Что ты СКАЖЕШЬ?

Я, смрадно воняющий собственным потом, – аспирин выжал меня как тряпку, как кусок сыра, – я, восседающий на стульчаке со спущенными штанами, бледный, нечесаный, жалкий – сильнее Тебя и умнее Тебя, хотя бы потому, что мне от Тебя ничего не надо. Да, я знаю все свое ничтожество, знаю, сколь жалки мои желания, тупы стремления, ржавы таланты. Но я – здесь, я говорю это и думаю это, и Ты, всемогущий и всеблагой, не можешь мне помешать! Так в чем же между нами разница? Мы – отдельно, каждый на своей стороне, и нет меня с Тобой! И нет Тебя – во мне! Выходит, мы – равны.

И если меня постигнет несчастье (какое слово! совершенно новое слово...), если я стану калекой и впаду в чужую заботу – нет, не растаю я в их ручошках; растаявшим притворюсь, физиологически растекусь – а не растаю, нет! Лед есмь и в лед отыду. Не соль я земли, ибо менее всего способен быть приправой.

Так вот чего он спрыгнул с катушек, или с облаков, или с чего он там упал, падший ангел... Со стога сена... С башни Вавилонской... С Вавилонской блудницы...

А ведом ли Тебе, Господи, оргазм?

А случалось ли Тебе, Господи, смирять собственную гордыню?

А плакать от бешенства?

Сила Твоя только в том, что Ты отрицаешь все остальное. Как

же назвать Тебя? Атомной бомбой?

Мокрый апрель. Настасья Филипповна курит \"LM\" и спрашивает: \"А зачем это, с Богом воевать?\"

Ха, да вот если б я знал, зачем! Снег зачем на улицах? После почти что лета? Взял да выпал.

Настасьюшка моя в безлюдном городе на центральных улицах мокро и пусто будто белая ночь будто нейтронная бомба глаза твои...

Я люблю тебя так, что мне хотелось бы размазать собственное сердце по стене. Почти каждую ночь я захлебываюсь от жалости к себе, но неужели ты думаешь, что это только жалость? Каждая моя слеза – ты; и я пью свои слезы, и они сладки мне! Я действительно просыпаюсь, думая о тебе, и засыпаю, думая о тебе, но если бы только просыпался и засыпал... Все эти дни без тебя я провел в платяном шкафу: я примерял на себя чужие жизни, чужие лица. Потому что свое лицо у меня появляется только тогда, когда в него смотришь ты.

Как здорово я все придумал, правда?

Я тебя, может быть, придумал? Вот я смотрю на тебя и вижу не тебя сегодняшнюю, и не тебя вчерашнюю, а какую-то давнюю вечную Настасьюшку, и мне ее почему-то до слез жаль, мне она дороже, чем родные, самые родные люди, чем, иногда, собственная жизнь... Потому что она в мир смотрит такими ранеными глазами, потому что она такая... слова не подберу... не то беззащитная, не то – опоздавшая. Куда опоздавшая? Не знаю. Шла девочка в одно место, а пришла совсем в другое. И на нее смотрят: кто жадно, кто равнодушно, а так, как она – никто. Нет зеркал у моей принцессы. И она начинает разные теории выдумывать, говорить о счастье и несчастье, не зная (никто не знает) ни того, ни другого; о любви и нелюбви, о семье и детях, о книжках... А это все уже поздно и не к месту, потому что главное-то, за чем она приходила, чего ожидала, что ей обещалось – этого уже НЕТ и не будет никогда.

И что тут я-то могу?!

\"Ах, как здесь я, как здесь я...\"

Наверное, мог бы что-то. Да вот если б меня пустили к этой девочке – туда, за колючую проволоку ее глаз, – если бы она мне поверила... Ведь я не постели твоей молил, не постель мне была от тебя нужна – а то, что, я думал, через постель можно получить:

ДУШУ.

Куда мне!

А ведь я это стекло – душу-то твою – не бросил бы! Я бы на него не надышался! И ведь были же, были даже целые часы, когда вот-вот, вот она – бабочка, из тебя в меня перелетает... перелетала...

Я зову тебя, зову каждую ночь – и не слышу собственного голоса... Ничто не нарушает молчания. Другие бьются о твое стекло. И тогда я нахожу камень у себя за пазухой, и он еще дрожит у меня в руке...

Я думаю, ты понимаешь меня теперь.





БОЛЬ



В это лоно ты крикнул: Люблю!\"

\"Улю-лю!\" – ты услышал оттуда.

Юрий Кузнецов



* * *



Какая там душа! Кусок резины.

Сожмешь – отскочит, пустишь – и прильнет.

Заслуживая участи скотины,

Царицею бабенка проживет.

Мужчин перебирая, презирая,

Цветочки и стишочки принимая,

Резиновые милости даря –

Какая проститутка молодая

Тебе не пожалела сухаря?

Вдохни, поэт, отравленную крошку,

Ты так искал Любви – не без греха...

\"Любовь\"! Успеешь подбежать к окошку,

Когда полезет горлом требуха.



* * *



В горле кипит соленая злость.

Словно клеймом, опозорен тобой,

Грызу твоего имени кость

И разгрызаю – зубную боль.

Твое лицо у меня во рту

Скользкою патокой – вот беда!

Теперь уже артериальная ртуть

Блещет, болтаясь туда-сюда.

Свинчены краны. Воду и газ,

Боже, крылами не разводи!

Горло рвет на ходу сейчас

Белыми звездами – без воды...

* * *

Я любил тебя, словно глотал карамель

Голубым полированным горлом.

Как я не подавился тогда – и теперь! –

Этим грубо-нелепым глаголом?

Еле губы разлепишь: \"люблю\", \"полюблю\"...

Ах, угрюмое, сладкое слово!

Столько было с тобою проглочено слюн,

Что противно касаться былого.

Уступаю. Разжалован из королей

В привидения – нет аппетита...

Вот уже тяжелеет иной кавалер,

И уж он-то наестся досыта!

Что ж, душа-леденец, остывай поскорей:

Полюбуемся ради забавы,

Как другой завладеет принцессой моей

И сожрет молодыми зубами.



* * *

Какие тебя раздирали страсти,

Какую из-за них ты испытывал боль –

Женщин, распадающихся на части,

Полых, будто лопнувшая мозоль...



ПАДАЛЬ



Я еще наиграюсь

Тобою, любовь!

Безумный Пьеро



Однажды на душе твоей

Завелся рыжий муравей.

Питался крошками сердец,

Тобою съеденных на ужин,

А поутру любимым мужем

Закусывал под огурец.

Вам было весело втроем

С неугомонным муравьем.

Нет мужа, нечем закусить:

Ушел и больше не вернулся.

Любовник ночью отшатнулся

И стал истошно голосить:

\"Малышка, у тебя внутри

Меня кусают муравьи!\"

Но он уже вошел во вкус,

Поганый рыжий муравьишка!

В тебе осталась мелочишка:

Немножко слизи и медуз,

Но вряд ли мертвая твоя

Вода прокормит муравья:

Клешнями стала величаться

Его чудовищная тень,

И ты кричишь который день,

И все не можешь докричаться...



* * *

Кого мы спасали? Кого мы пасли?

Подальше, товарищ, от этой земли!

Разбей свою похоть об угол печи,

Чтоб сыпались долго еще кирпичи,

Да смейся же, смейся! Ведь это смешно –

Жалеть и лелеять такое...

* * *

Я стал газетой. Я год подряд

Рукой зажимал дверной звонок,

И все заголовки мои вопят

О том, как я одинок.

Вот кто-то мелочи наменял

И сунул морду в киоск...

Я стал газетою – но меня