Юмалов Сергей

Реставратор

Сергей Юмалов

* РЕСТАВРАТОР *

(PROSWPON TOU PONHROU)*

Стивену Кингу за \"Оно\".

Я не был мертв, и жив я не был тоже;

А рассудить ты можешь и один:

Ни тем, ни этим быть - с чем это схоже.

Мучительной державы властелин

Грудь изо льда вздымал наполовину;

И мне по росту ближе исполин,

Чем руки Люцифера исполину;

По этой части ты бы сам расчел,

Каков он весь, ушедший телом в льдину.

(Данте Алигьери.

Божественная комедия, Ад, 33; 28-31)

Чудовище было совсем близко: Бельтов понимал это: боль теперь грызла сразу и везде, разрывая его, и Тот, кто убивал его хотел этого. Ему это помогало идти быстрее. Он уже рядом: он почти здесь: Ад приближался.

x x x

Ад Бельтов впервые увидел 5 октября. А через день покончил с собой Феликс. Он сбросился с крыши 11 этажного дома, где днем раньше они втроем пили пиво, закусывая таблетками. Феликс любил гулять по крышам, особенно по ночам. Это мало кого удивляло, потому что среди друзей Бельтова не существовало такого понятия, как \"странное поведение\". Феликс не был алкоголиком, но \"наркоту\" употреблял, да еще и в изрядных количествах: но и это никого не заботило, так как наркотиками у них баловались почти все. Бельтова познакомил с Феликсом его друг Гарик, молодой журналист, работающий в одной желтой газете.

Все было в тот день традиционно: отсидев положенные в субботу занятия, Бельтов, не заворачивая домой, пошел к Гарику. Бельтов привык бывать у него по субботам. Феликса они встретили вечером, когда приятели решили побродить по городу в поисках развлечений, уже выпив немалое количество пива. Потом они залезли на крышу - любимое место Феликса.

Разговор зашел как всегда об искусстве: \"маленькая богема\", так называл Феликс людей своего круга, которые регулярно собирались на квартире у Гарика: студенты, как Бельтов, молодые художники, музыканты, поэты, \"гетеры\", или \"интеллектуальные шлюхи\", по терминологии Феликса, и разные тусовочные людишки.

Вообще двигатель всех споров был один: обливание грязью или овации в честь очередной модной вещи. Но с Феликсом разговор часто приобретал некий мистический оттенок: он всегда мог противопоставить обычному трепу какую-то тайну, жуткую историю о Дьяволе и о безумном художнике, мрачное пророчество о неизбежной гибели человечества, или богохульное извращение какого-нибудь отрывка из библии, по-сатанински дерзкое и притягательное. Он не мог оставить без своего яда и обычные, заурядные происшествия: изящное злорадство, точные, но недобрые насмешки, необыкновенные каламбуры пересказывала потом вся тусовка. Он не был никому близким другом, желчный и эгоистичный, он часто ссорился, но его талант рассказчика притягивал многих. В нормальном состоянии он не рассказывал: вдохновение приходило к нему вместе наркотической силой, преображавшей его до неузнаваемости: \"Он пришел! \" - восклицал Феликс, улыбаясь. Это означало, что Феликс в своем мире: властелин, повелевающий душами. Иногда он читал что-нибудь из своих сочинений: \"конспекты моих медитаций\", - говорил он. Ночь давала ему силы: когда он читал, он был абсолютно серьезен и сосредоточен: никто не знал, что заставляло всех слушать его, и испытывать тот мистический страх, которым он восхищался и которому поклонялся.

Алгоголь и \"колеса\" давали о себе знать. Власть переходила к Феликсу, который своей магией очаровал двух приятелей; насмешливо-легкий тон таял, а темная мистическая экзальтированность Феликса создавала атмосферу желанного страха. : Бельтов смотрел на Феликса, который представлялся в его пьяном мире, мире бесовских фантазий, мертвецом, существом из потустороннего мира, глашатаем какой-то неизбежной муки, более страшной, чем смерть. Эти ощущения пугали и забавляли одновременно. Он играл ими, а они им.

\": Я люблю ночь: ночь - красота мистического ужаса. Ночь песня Дьявола, песня для избранных жертв - благочестивые спят, закутавшись в свои бесцветные сны: Ночь - отчаявшиеся сходят с ума, плюют в лицо Богу и, безумные, прыгают в смерть: Их зовет Великая Боль. Вечная боль. Ночь: Ад приближается: Ад рядом\". Феликс произносил слова тихо и проникновенно: это не было актерским вилянием, это было как будто настоящее откровение, идущее из глубин преисподней. Он закончил чтение и, выдержав паузу, сказал: \"Ну что, жалкие душонки, хотите посмотреть на Великого зверя? \" Хотите посмотреть на того, кто всегда рядом с вами, кто готов сожрать Вас, и лишь тонкая перегородка между мирами мешает ему сделать это? \". Бельтов слышал эти слова сквозь усиливающийся наркотический бред, открывающий ему странные больные ощущения. \"Пойдемте, покажу кое-чего\" подмигнул Феликс, поманив их рукой и направился к краю крыши. Бельтов поплыл за ним, подчиняясь гипнотической силе этого колдуна. Гарик, испуганно возразил: \"Эй, ребята вы куда? Осторожнее, куда вы? \" Феликс не обратил на него внимания, он взял Бельтова под руку: \"Не бойся, тебе понравится\". Бельтов вздрогнул от нехорошего предчувствия, но сопротивляться не захотел.

Они стояли вдвоем на краю крыши: внизу - темная пустота пропасти и смерть. \"Черный зверь отверз свою пасть: \" проговорил Феликс. \"Внизу - там, внизу он смотрит на нас. Ты видишь, ты чувствуешь его? Бельтов посмотрел вниз, чуть-чуть нагнулся, вцепившись в ржавые перила. И как будто чьи то невидимые руки схватили его. Кто-то Мощный и Властный влетел в него, ломая все, что держало и сохраняло его в этом мире. Он словно попал в сильное течение, несущееся с бешеной скоростью вниз, в бездну. Его что-то толкало туда, в черноту. Бельтов закрыл глаза. \"Он там. Мы увидели друг друга - шептал Феликс. смотри, смотри внимательнее, ты видишь его? \" Феликс вдруг резко схватил Бельтова за шею и нагнул его вперед. \"Смотри, дурак, ты не видел такого никогда!!! \"

То, что увидел Бельтов заставило его потерять сознание, и рухнуть у перил: огромных размеров невероятное чудовище, величиною с дом, стояло прямо перед ними: темная бесформенная масса, живая гора, излучающая тьму. Из его тела что-то выползало, как огромные щупальца, как скользкие змеи: тысячи извивающихся змей, неслышно мелькающих в воздухе с бешеной скоростью.: \"Оно хочет сожрать меня. Оно хочет сожрать меня и утащит в ад мою душу\" - это была последняя мысль, падающего Бельтова, это были остатки прошлой жизни, Ад начинался.

x x x

\" Всякое бывает, - говорил Гарик, спустя 10 минут.

- Что вы там целовались что ли? Феликс смотал сразу, как тебе схудилось, гад. Ну да черт с ним, он голубой, говорят, да и чокнутый, вдобавок. Хочет, чтобы и у других крыша съехала. Терпеть не могу этих дерьмовых сатанистов! Ну, ты как?

\"Нормально. - выдавил Бельтов. Надо было сказать что-то. Бельтов выдавил из себя, из своего бывшего мозга, из своего бывшего тела: ведь его, наверное, сожрало это чудовище. Он огляделся вокруг: ночной сверкающий город. И никаких монстров.

Они заночевали у Гарика. В эту ночь Бельтов сошел с ума.

x x x

Феликса нашли через день наутро. Он пролежал на мокром от дождя асфальте целую ночь. Поздно вечером он снова был на крыше. Приехавшей скорой оставалось только забрать труп.

Тусовка узнала о случившемся в тот же день. Это была, конечно, новость для всех. Компания собралась у места падения, где еще оставались следы крови и вытекших мозгов. Феликса никто особенно не любил, но \"поминки\" решили устроить. Получилась обычная пьянка, на которой оставались трезвыми только два человека: Гарик и Бельтов. Они были последними видевшими Феликса. Было страшно обоим, но страх Бельтова отличался от опасений Гарика: Бельтов боялся не только осложнений с милицией, он вспоминал тот страшный бред, что привиделся ему у края, это огромное Злое, выплывшее извне, которое, казалось, существовало на самом деле(! ). Бельтов не мог поверить тому, что это могло храниться в его подсознании. А Смерть Феликса прозвучала как зловещее подтверждение. \"Я свидетель, но не Гарик: Он ничего не видел. Монстр видел только нас: и один из нас мертв. Господи, что же это было со мной!

Чтобы сожрать он и приходил. И ко мне придет\".

x x x

Дело Феликса не закончилось его самоубийством: то, что нашли в его квартире, удивило многих и получило широкий резонанс.

Феликс жил в старенькой хрущевке: малогабаритная квартира, которую он делил со своей бабкой. Однако последние полгода он провел один: бабка уехала в деревню, и он жил один на деньги, которые ему регулярно присылались.

Он занимался дома странными делами. Квартира не убиралась, страшная грязь царствовала там. Пол был устлан альбомными листами, пожелтевшими и совсем свежими. На одних из них были схематичные рисунки: фигурка человека, попавшего в паутину, круги, в последнем из которых изображены челюсти, огромный паук с брюхом, набитым по-детски нарисованными рожицами, на других его стихи: о \"страшном мире, который видел я, как Данте\". Подробное описание мучений над куклами, которых он называл \"жертвами\", приносимыми некому Чудовищу. (\"Останки\" жертв аккуратно складывались в картонную коробку из-под телевизора, которая стояла у окна). Протокол истязаний над самим собой, но главное - четкий план самоубийства, повторяемый много раз: картинка, изображающая уродливого человека, летящего в пропасть с высокой горы, с подписью сверху - \"Феликс\".

Стакан с невысохшей еще на дне кровью валялся возле старенького дивана: безумный в экстазе резал себе руки и пил ее. (Это подтвердили многочисленные шрамы, найденные на трупе). Похоже, что ритуал он проделывал не один раз, везде были следы крови, а на дряхлых, полуистлевших обоях было обильно выведено: INFERNO. Но все же было совершенно невероятно, что такое обилие крови могло содержаться в одном человеке! И каково же было изумление экспертов, когда они обнаружили, что кровь эта принадлежит разным людям! Как будто здесь проходили целые собрания, в этой тесной и тихой квартирке.

Нашли и еще одну странную вещь: небольшая иконка - дешевая рамка, совершенно размытый лик святого, изображенного на ней, малопонятная надпись на греческом языке. На образе виднелись следы кровавого поцелуя и отпечатки державших ее пальцев. Никто не понял, зачем этому человеку понадобилось совершать такой дикий кощунственный поступок, посчитали, что он - \"сатанист\", в городе такие водились.

Одна газета написала очень изящно: \"Сумасшедший изуверски истязал себя, пил свою кровь, мечтал о кровавых убийствах, богохульствовал и, как ни в чем не бывало, отправлялся пьянствовать со своими друзьями. Зверь, чья жажда убийства вступила в борьбу с разумом и остатками совести, проиграл: несостоявшийся убийца не выдержал и покончил с собой: \"

Гарика и Бельтова допрашивали. Анализ крови взяли у всех знакомых Феликса. Ничего похожего. Перепросили соседей. Никаких результатов. Это был тупик. Смотреть на эти тысячи раз перепроверенные данные грозило сумасшествием. Какой-то делец закрыл эту историю, поставив точку \"на заурядном самоубийстве\". Бельтова и перепуганного Гарика отпустили. Гарик поспешил избавиться от неприятных впечатлений, окунувшись в работу и привычные развлечения, но страх Бельтова был другой природы. С ним что-то случилось.

Продолжать учебный курс он мог: психическое состояние его ухудшалось с каждым днем. Он был сильно потрясен. Родители подозревали сына в употреблении наркотиков. После того, как его отец нашел у него треть коробка \"травки\", разразился грандиозный скандал. Бельтова отправили в деревню к родственникам \"на отдых\".

x x x

\": Здесь мне уже значительно лучше, - писал он родителям спустя неделю, - думаю, дело идет на поправку. Я скоро буду в полном порядке.

Вот, в общем, и все. До свиданья.

Андрей. \"

\"Это нужное вранье, - говорил себе Бельтов, стараясь казаться твердым, - оно нужно и мне. Чтобы выкарабкаться, чтобы убить Чудовище, чтобы не дать ему шанса зацепится и сожрать меня. Это - моя уверенность, мое оружие. Хватит быть слабаком! И выкинуть из головы этого чертового Феликса! \" То, что произошло на крыше и смерть Феликса оставили сильный след в его памяти. Он не мог не думать об этом все время. Кошмары мучили его. Это были яркие сны: и в этих снах он всегда чувствовал то, что показал ему Феликс. Он все время убегал, во снах, от того, кого не видел, но знал: за ним ведется охота. Сны всегда кончались одинаково - Бельтов сдавался, когда понимал, что он обречен. Страх поглощал его без остатка, парализовал его волю. Бельтов прекращал бессмысленное отступление и ждал, ждал своего убийцу в заброшенном доме, в ночном лесу, в лабиринте подземелья. Однажды он увидел себя привязанным к стулу и сидящим на краю крыши высокого дома. Сзади он слышал шаги: Но он просыпался. И все повторялось в следующую ночь.

Он запечатал письмо, скинул одежду и, не выключая света, лег.

::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::..

: чтобы снова, снова, снова, \"ЗАСНУТЬ! \". \"Пусть катятся ко всем чертям, пусть каяться ко всем чертям: Пусть катятся ко всем чертям: \" \"ПУСТЬ КАТЯТСЯ КО ВСЕМ ЧЕРТЯМ! Пусть, что тебе это все? К чему тебе эта жизнь? Это суетливая возня перед воротами смерти?

(\"Это что? Кто это говорит? )

\"Ты был Андрей, славным и хорошим, добрым. Но вот получил пинок под зад и сильно расстроился. Что же тебя так потрясло? Ты увидел свою жалкую душонку, понял ей цену, понял ничтожность своей воли, отступающей перед всемогущим Страхом. Он ведь здорово испугал тебя? Испугал, ведь, придурок? Ты то думал, что все видишь и знаешь, и боятся нужно только хулиганов на улице.

\"Это сны: Это я: много я во снах\" А вдруг эти хулиганы теперь знают, где ты находишься, вдруг они следят за тобой, постоянно следят и только и думают, как бы убить тебя: медленно и жестоко:

\"Это от Феликса. Это те страхи\"

Да, да, один такой страшный, большой ХУЛИГАН, этакий суперзлодей, который и утащит тебя в Ад. Сначала сожрет, а потом и высрет там, в могильнике вселенной, где уже ОЧЕНЬ много таких, как ты, как я: Мы варимся там, мы стонем, мы плачем: ТАМ очень больно, Андрей, там очень больно, и эта твоя земля - тебе раем покажется.

- А кто Он? Кто Он, Феликс, и почему ты пошел с ним?

- Он - СИЛА, я пошел за ним, потому что Он так захотел. Он питается нами, как паук мухами, тут уж не выбирать: попался - и все, ты проиграл навсегда. И ведь ничто не поможет, дурачок. Я не знаю, кто ОН, но он Бог. Он непобедим. И если он избрал тебя, то молись ему и делай все, что он требует. А не будешь хотеть - все равно сделаешь: принесешь ему в жертву самое дорогое, что у тебя есть.

- Это мое сумасшествие! Это дьявол! Сгинь, собака!!! Сгинь! Пошел прочь!

- убьешь...

- Нет!

- выпьешь кровь.

Нет, нет, нет, нет!!!

- да, приятель, ты сделаешь это, как я это сделал: и не жалею ведь, дьявол тебя дери, не жалею!!!

- Ты, ты не Феликс, Феликс мертв, этот чертов маньяк мертв, и я не желаю помнить и знать то, что связано с этим идиотом! Не психуй, парень, конечно я не Феликс: я уже часть Его: ведь он меня поглотил. О Феликсе можно и забыть, но на место этого идиота встанешь ты: И это произойдет скоро. Ты должен дать Ему кровь, муха, ты должен дать ему жизнь. Пропади, оставьте меня, бесовские голоса!!!

Ему они очень нужны, жизни: Он выбирается, дурачок, и Он идет, и мы для него - ступени:

Я ничего не хочу знать!!!

Мы помогаем ему. И ты один из нас. Он выбрал Тебя, и ты пойдешь ему на корм.

- Прочь!

Ты тварь трусливая! Ты дерьмо, размазанное по стенам: слушай и впитывай через меня. Выполняй и запоминай через меня: ТЫ УЖЕ НЕ ПРИНАДЛЕЖИШЬ СЕБЕ! И ты будешь для него, ты сам прыгнешь к нему: Умри, выкинь себя: Повинуйся! И Бельтов:. Повиновался. Он открыл глаза и увидел Феликса.

Феликс глядел на него пустыми глазницами; он был в кровавых лохмотьях, свисающих с тела. Покачиваясь из стороны в сторону, он улыбался, обнажая желтые зубы, и высовывал длинный язык, с которого стекала обильная слюна. Феликс взмахнул рукой и поманил Бельтова к краю пропасти: внизу дома расстилалась красная пустыня: бескрайнее море крови: гладкое, мертвое море. От края до края - кровь.

Дом, на котором они стояли, как гора: Как Гора Арарат... выдохнул Феликс. - Твоя спасительная гора. Смотри, волны потопа уже забрали почти всех. Волны скрывают их. Там, внизу, их истязают неведомые чудовища, жуткие создания, питающиеся болью. Люди, попадают туда: как... Как ты, как я, почти все. Они здесь, а когда-то ходили по земле, смотрели телевизор, любили друг друга, выращивали огурцы, читали Библию: А вот прямо сейчас, в эту самую минуту прямо под нами льется и льется их кровь: И будет литься всегда: Придет час, мой друг, в это море вольется и твоя:

Он как-то странно закачался, как будто сверху его дергали за невидимые нити. Мертвец, превращенный в марионетку.

В его руках что-то появилось.

: Кстати о религиозных культах: есть одна вещица для поклонников. Смотри-ка сюда.

Бельтов тоже был как мертвый. Он не мог ни говорить, ни двигаться. Он слушал и смотрел: Феликс держал перед ним небольшую картину, обрамленную узорчатым прямоугольником, Бельтов ничего не увидел там: изображение было залито черным.

Тебе не видно ничего, пока ты не понимаешь этой дьявольской красоты, не знаешь ее силы. А это бесценно, \"вечно\": потому что делалось здесь. Знаешь, какой-то сумасшедший давным-давно написал ее. Он назвал ее Просопон ту понеру. Врубель со своим \"Поверженным демоном\", тот тоже спускался сюда, пытался повторить это совершенство: Такие произведения понимают немногие, такие как я: сейчас. Это - Его святыня, билет на лучшие места, где все самое лучшее. Дай-ка я тебя \"перекрещу\", чадо:

Феликс неуклюже помахал иконой у Бельтова перед лицом. Так, а вот теперь поцелуй ее: Поцелуй, Просопон ту понеру. Феликс медленно протянул ему картину: Кровавые, высохшие отпечатки: Следы губ: Где-то в прежнем Бельтове шевельнулось воспоминание, Просопон ту понеру: Мутное пятно, в глубине черный контур лица: Просопон ту понеру:

Лица: Лица Дьявола???

Приложись к ней!!!

Стон, рев, гром... Вмиг все взорвалось: Это был уже другой голос.

Приложись к ней!!!

Казалось, тысячи жертв, замученных, вечно истязаемых, убиваемых немыслимыми способами взорвали свои крики, длившиеся веками.

Приложись к ней!!!

Град отрубленных голов. Тысячи, кувыркающихся, шлепающихся отрубленных человеческих голов: сгнивших, полуразложившихся, и отделившихся от тела мгновение назад - перекошенных смертельной судорогой посыпались сверху. Головы детей, маленькие пушистые головки младенцев, головы стариков и зрелых мужчин с выпученными глазами и залитые кровью - Мелькая и исчезая в море они неслись безудержным потоком. Миллионы умерших и умирающих крутились в адовом кругу:

ПОСМОТРИ, ПОСМОТРИ НА НИХ! ОНИ ЧТО-ТО ГОВОРЯТ ТЕБЕ.

Приложись к ней!!!

: Все они говорили одно, и странно похожи были они на кого-то. Что-то общее в их чертах, искаженных бесконечной смертью, знакомое: неужели?

ЭТО ТЫ! ТЫ - УМЕР. ПОСМОТРИ НА СЕБЯ - ТЫ ЗДЕСЬ УЖЕ ДАВНО МНОГИЕ ТЫСЯЧИ ЛЕТ. ЭТО ТВОЯ ВЕЧНОСТЬ.

Он умер? Он уже здесь? Бельтов уже не знал, в каком времени он находится, да и было ли здесь время?

Приложись к ней!!!

Поцеловать Его. Но это: акт предательства? Но он теперь никто. Он эта отрубленная башка среди остальных съеденных: Он уже почти съеден. Он предан.

Бельтов коснулся образа краешком носа. То, что скрывалось в расплывчатом лике было живое, оно само тянулось к нему, оно жаждало приложиться к нему, оттуда, из глубины.

: \"Но я еще ЖИВ!!! Я жив!!! - я не верю, не верю, не верю!!! Приложись к ней!!!

Бельтов обхватил голову руками и бросился на землю. Он крепко зажмурил глаза. Это было невыносимо. \"Пусть меня здесь не будет! ПРОСНУТЬСЯ, ПРОСНУТЬСЯ, ПРОСНУТЬСЯ!!! \".

::::::::::::::::::::::::::::::.

Двенадцать башен

И все замолчало. Но Бельтов не верил. Его сердце тоже. Бельтов ждал, ждал что вот сейчас к нему, беззащитному и жалкому, скорчившемуся от ужаса человечишке придет Он. Наверное, великий зверь, беззвучно вылезший из адского моря, уже рядом. Чудовище нависло над ним черным небом и смотрит на него. Стоит лишь открыть глаза и приподнять голову.

Бельтов не двигался. Сердце постепенно возвращалось к нормальному ритму. \"Все кошмары кончаются, закончится и мой\". Он открыл глаза. Багровый свет медленно таял, раскаленные небеса тускнели: вокруг становилось темно. Что? Он не проснулся. Он в аду.


В книгу «Двенадцать башен» выдающегося китайского писателя, прозаика и драматурга XVII века Ли Юя (1611—1679) вошли его лучшие произведения, написанные в жанре городской повести: любовные новеллы, семейные драмы, плутовские повествования, сатирические обличительные рассказы. Они познакомят читателя с бытом и нравами Китая той поры.
На русском языке все произведения публикуются впервые.


ЭТО ТВОЯ ВЕЧНОСТЬ!





И что-то приподняло его в воздух, Бельтов судорожно рванулся к земле, дернувшись всем телом. Его крепко держали.





То, что схватило Бельтова, с размаху бросило его на перила:

ЛИ ЮЙ:

СМОТРИ!

ПИСАТЕЛЬ И ЕГО ТВОРЧЕСТВО

: огромная глыба льда начала всплывала из глубины прямо перед ним: черное извивающееся тысячами щупалец тело, вросшее в лед, поднималось с далекого дна.

Чудовище обхватило здание и потянуло его вниз.

Ли Юй (1611—1679), известный писатель и драматург, знаток и теоретик театра, жил в сложное, поистине драматическое для Китая время, когда национальная китайская династия Мин, некогда могучая, в силу разных причин (как внутренних — глубокие социальные противоречия, так и внешних — непрерывные войны с соседями: маньчжурами, японцами) к XVII веку постепенно пришла в упадок. Страну сотрясали крестьянские волнения, мятежи горожан, началось брожение среди интеллигенции. Небывалое по своим размахам народное движение двадцатых — сороковых годов, которое возглавил крестьянский вождь Ли Цзы-чэн, окончательно подорвало устои Минской империи, и она рухнула. Захват страны маньчжурами, который произошел в 1644 году, подвел черту под господством минского дома. С этого момента в Китае воцарилась новая, иноземная, династия Цин («Чистая», как называли ее новые владыки), которая просуществовала почти триста лет — вплоть до 1911 года.

Дом стал быстро погружаться в море.

Маньчжуры начали свое правление с широких репрессий против непокорных, стремясь подавить сопротивление народа. Однако полностью утвердить свою власть в стране им удалось лишь через два-три десятилетия. Вплоть до шестидесятых — семидесятых годов в разных районах страны (особенно в южных) вспыхивали мятежи против иноземцев, а в приморских провинциях Китая (Фуцзянь, Гуандун, остров Тайвань) продолжало развиваться антиманьчжурское движение Чжэн Чэнгуна, которое новые власти долгое время никак не могли подавить. Не помогали ни жестокие гонения, ни лживые посулы. Маньчжурам приходилось изыскивать все новые и новые средства усмирения народа. Так, повсюду были введены новые правила и порядки: распределение всего населения по строгим социальным ячейкам (вроде так называемых «знамен»), регламентированная форма одежды и прическа по маньчжурскому образцу (бритая голова с косой на макушке). Все жители Срединной империи подверглись унизительному бритью головы. Того, кто противился, ждала смертная казнь. В сторонниках предшествующей династии маньчжуры не без основания видели угрозу своим порядкам, поэтому затевали против них жестокие судебные процессы, так называемые «письменные судилища» (вэньцзыюй), предавая казни многих патриотов и уничтожив их сочинения. Так, при императоре Канси (в последние годы жизни Ли Юя) произошло одно из наиболее жестоких судилищ над составителями «Истории Мин», после чего все причастные к этому изданию старше шестнадцати лет были казнены.

Эй, а это больше похоже на \"Титаник\"! \". - смеялся мертвый Феликс, возникнув из ниоткуда так же как и исчезнув.

Он стоял, пошатываясь, на краю крыши.

В то же время новые власти старались сохранить и прежние порядки, те, которые были им выгодны и полезны. Пытаясь изобразить себя законными преемниками традиционной китайской власти, они торжественно захоронили прах последнего минского императора Сыцзуна, повесившегося при осаде столицы войсками Ли Цзычэна, а также опубликовали обращения к чиновничеству и ученому сословию, призывая их служить новому режиму. Они поощряли некоторые науки, как правило, далекие от жизни (например, комментирование древних канонических текстов), рьяно проповедовали ортодоксальные нормы морали, сформулированные, в частности, в «Шестнадцати заповедях» императора Канси. Это была коварная и дальновидная политика, которая принесла свои плоды: новым властям удалось устранить многих ропщущих, приблизить легковерных и колеблющихся, установить надзор за теми, кто занимал уклончивую позицию.

Но я еще жив!!! Я не здесь! Этого не должно происходить!!! Почему? Почему я? Почему Оно съест меня? Что, что ему нужно? Я отдам все, что ему нужно, но я не хочу, не хочу, чтобы оно сожрало меня!!! Я не хочу ЭТОГО!!!

Такая политика не могла не сказаться на образе действий и мыслях людей. Не случайно поэтому во второй половине века открытые выступления против феодальных властей уступили место скрытым формам протеста против существующих порядков и завуалированным формам выражения взглядов, ибо открытое их выражение было равносильно смерти.

Но Оно хочет.

Феликс развел руки в стороны: черные щупальца обвили их.

Культурная и литературная жизнь семнадцатого столетия в Китае отразила сложность социальных и идеологических процессов. Если говорить о литературе, то в ней по-прежнему важное место занимают традиционные «высокие» жанры: высокая проза, поэзия, эссеистика, классическая драма. Они несут в себе, как правило, черты ортодоксальной мысли, поэтому пользуются поддержкой представителей господствующих классов и властей. В XVII веке произведения этих жанров в значительной мере носят подражательный, эпигонский характер, но лучшие их образцы — новеллистическое творчество Пу Сун-лина, драмы Кун Шан-жэня и Хун Шэна, поэзия У Вэйе, эссеистика значительно возвышаются над общей массой этого вида литературы. Главной особенностью эпохи является бурное развитие демократических, прежде всего, повествовательных жанров, которое началось уже в предшествующем столетии. Эти жанры вышли на авансцену литературного процесса и заняли прочное место. Семнадцатое столетие по праву считается «золотым веком» романа, городской повести, песенно-повествовательных полуфольклорных жанров (разные виды сказа: таньцы, гуцы и пр.). К этому были свои причины, и одна из главных — развитие города и формирование городской культуры. Демократическая литература отличалась от высоких жанров как содержанием, так и формой. Ее спецификой, в частности, была близость сюжетов к реальной жизни, жизненность человеческих характеров, относительная простота художественного языка. Все это и создавало ту «общедоступность», которая привлекала широкие слои читателей.

Сон стал стремительно растворятся и последнее, то ужасное, что увидел Бельтов:

С приходом к власти маньчжур в моду снова вошли «высокие жанры», усилился хвалебный пафос произведений. Простонародные жанры с их демократической и часто критической направленностью по воле властей постепенно были отодвинуты на второй план. Маньчжуры рьяно следили за содержанием литературных произведений. Больше всего их пугали сочинения на тему современной действительности или недалекого прошлого. Поэтому писателям приходилось прибегать зачастую к иносказаниям, эзопову языку.

x x x

* * *

Он сбежал в город тем же утром.

x x x

Ли Юй родился в 1611 году в Чжигао провинции Цзянсу, где прожил почти двадцать лет, а после смерти отца вместе с семьей переехал в городок Ланьси провинции Чжэцзян, откуда были родом многие поколения его предков. Родители, люди с положением и достатком, готовили сына к тому, чтобы он сдал экзамены на ученую степень и стал чиновником. Двадцати пяти лет Ли Юй выдержал экзамены на первую ученую степень сюцая («цветущего таланта»), которая, впрочем, так и не открыла перед ним ни ученой, ни чиновной карьеры. Через несколько лет он, правда, попытался получить степень цзюйжэня, но потерпел неудачу. В первое время он был этим огорчен, однако вскоре отбросил прочь честолюбивые планы и с установлением новой династии больше не предпринимал попыток получить «шелковую шляпу» чиновника, не желая служить чужеземцам.

\"Время теперь потеряло смысл. Его не нужно беречь. Времени - целая вечность\". Бельтов все знал своей судьбе. Знал, что он согласился с этим. Он проиграл себя, покорно восходя на алтарь.

Он приобрел в Ланьси участок земли, в соседнем городе Учэне арендовал дом и назвал свою усадьбу «Горою Ишань». Свое жилище Ли Юй воспринимал как небольшую частицу одухотворенной природы, где человек соприкасается с вечностью. Так в свое время жил знаменитый поэт Тао Юаньмин и многие другие, искавшие в природе путь к пониманию смысла жизни. Не случайно в своем творчестве Ли Юй обращается к образу Тао Юаньмина. Живя в Ланьси, Ли Юй приобщился к литературному труду. Его стали ценить как знатока искусств и страстного поклонника театра. Увлечение театром было не случайно, в ту пору Ланьси и Учэн славились своим театральным искусством (кстати сказать, так называемая «уская драма» дошла до наших дней). В Ланьси, по словам писателя, прошли самые счастливые и спокойные годы его жизни.

Целый день Бельтов бродил по городу. А внутри выла бледная тоска, бесновался страх и черти истерично вопили тысячами голосов. К вечеру он стал замечать за собой хвост: полупрозрачное отвратительное создание - огромная, с человеческий рост лягушка прыгала в отдалении по тротуару, пялясь на него тупыми, неморгающими глазами. Чуть позже он увидел и еще одного призрака. Тварь, напоминающая птицу с оторванными крыльями, вместо которых торчали какие-то железные крючья, выскочив из-за дома, пронеслась мимо на него роликах и скрылась в темноте. Бельтов услышал ее голос: долгие скрежещущие отрыжки. Она как будто указывала ему путь.

С приходом к власти иноземной династии в 1644 г. многое изменилось в судьбе Ли Юя. В то время ему исполнилось тридцать три года.

Пора. Бельтов направился туда, где жил когда-то его мертвый приятель Феликс. Он шел, и все меньше людей попадалось ему навстречу. Да и откуда им быть в его разрушающемся мире?

Маньчжуры прошли с огнем и мечом по всей стране, но едва ли не больше всех пострадал район Южноречья (Цзяннань) — родные места Ли Юя, ибо именно здесь, как уже говорилось, довольно долго сильны были антиманьчжурские настроения. Дом писателя в Учане сгорел вместе с книгами и рукописями. Ли Юй вынужден был продать усадьбу в Ланьси и остался почти без средств к существованию. Началась полоса скитаний и бедствий.

То, что он возьмет там, нужно ему как вдохновение и поддержка: он не сможет убить, если страх и наслаждение не сожмут его душу в своих объятиях. Эта вещь даст ему особенную силу.

Бельтов нашел нужный этаж: дверь слабенькая, можно вышибить одним сильным ударом. Здесь жили одни старухи, (если и услышат, сожмутся в комок от страха и носа не высунут). Он ударил. Дверь треснула и отлетела в темноту: (Быстро).

К счастью, писателю помогли друзья, занявшие высокие посты при маньчжурах. В 1648 году Ли Юй переехал в Ханчжоу и поселился возле озера Сиху, воспетого поэтами. Воспел его и Ли Юй в некоторых своих стихотворениях и рассказах. В Ханчжоу началась плодотворная и активная литературная деятельность писателя. Здесь он написал большую часть своих пьес, цикл повестей, названных «Беззвучными пьесами», некоторые произведения, впоследствии вошедшие в книгу «Двенадцать башен».

Он пробежался по комнате фонарем: INFERNO, выведенное кровью, встречало его. Икона была на месте. Проделав тысячелетний путь, она пришла к нему. Лик сатаны пера гениального самоубийцы, сгинувшего в аду. Бельтов судорожно схватил ее и притянул к своим губам: он дорожал от волнения: \"Это она! Просопон ту понеру\". Теперь он понимал, почему Феликс смог поступить так. Он молился на нее.

Прожив в Ханчжоу десять лет, Ли Юй переехал в Нанкин, прежнюю столицу империи Мин, крупный торговый и культурный центр. Здесь в разные годы жили многие общественные деятели, литераторы, ученые, не пожелавшие служить новой власти. Их взгляды оказали большое воздействие на общественную мысль той поры.

Чудовище было рядом: оно глядело на Бельтова горящими глазами: много-много злых, пугающих глаз. Оно тянуло его к себе: оно забирало его. Бельтов снова сильно ощущал чувство пропасти и влечения к смерти, которое обрушилось на него и убило в тот проклятый день: Оно волнами вырывалось из черного лица и Бельтов не мог оторваться от него.

В Нанкине Ли Юй прожил двадцать лет — до 1678 года — и прославился как литератор, теоретик и практик театра, а также как книжный издатель. О популярности Ли Юя среди некоторых слоев интеллигенции можно судить по весьма широкому кругу его друзей и знакомых. Среди них такие знаменитые люди, как поэт и драматург У Вэйе, поэт Ван Шичжэнь, ученый и литератор Цянь Цяньи, исследователь классики Ма Цилин. Еще в молодые годы Ли Юй был знаком со знаменитым Фэн Мэнлуном — автором трех больших сборников повестей «Троесловие», с художником-иллюстратором Чэнь Хуншоу и другими. Характерно, что среди друзей и знакомых Ли Юя было немало представителей «низов»: актеров, торговцев.

Он впился губами в икону: и в тот же миг Оно впилось в его губы! Сильный холод пронзил Бельтова. Неведомая, страшная боль ворвалась. Казалось, само чудовище заползло в него и разорвало его внутренности тысячами шупалец. Оно кромсало его с бешеной быстротой: вот оно выдавило его глаза изнутри, вот оно раскроило его череп, вспороло живот, разорвав кишечник:

Творческая деятельность Ли Юя в это время весьма разнообразна. В Нанкине Ли Юй пишет литературные произведения, сочинения по истории, занимается исследованиями в области искусства. Важную сферу его деятельности составляет издательская работа. В своей небольшой усадьбе, которую он назвал «Садом с горчичное зерно», он издавал разные книги по литературе, искусству, истории. Он был одним из тех деятелей культуры XVII века, который активно пропагандировал издание образцов демократической литературы. В его печатне появились первые выпуски замечательной энциклопедии рисовального искусства — «Слово о живописи из Сада с горчичное зерно». Авторами статей были нанкинские художники — друзья и знакомые Ли Юя, а также он сам.

Поцелуй длился пока Чудовище не оставило от Бельтова один сумасшедший страх. Бельтов оторвался от Его губ и, уронив икону на пол, привалился к стене: он задыхался от смеха. Безудержно гогоча, Бельтов сел на пол. Безумными глазами он посмотрел в окно: тысячи отрубленных голов падали с неба.

Особым поприщем Ли Юя стал театр. Ли Юй создал своеобразную домашнюю труппу, выступавшую в Нанкине и его окрестностях, а также в других городах страны, куда приглашали Ли Юя его друзья.

x x x

В конце семидесятых годов, после долгих скитаний со своей труппой. Ли Юй вернулся в Ханчжоу. Умер он в 1679 году (иногда упоминается 1680 г.). Спустя более ста лет в сборнике эссе некоего Чжао Куаньфу промелькнула такая запись о Ли Юе: «В последние годы Ли Юй выбрал место для жилища на восточном склоне горы Обитель облаков. Если подняться по ступеням и посмотреть вниз, увидишь городскую стену с вратами и озеро Сиху. Дымчатые облака по утрам и вечерам здесь самой причудливой формы. Ли Юй назвал это место Ступенчатым садом... К писателю приходили гости. Не было дня, чтобы здесь не звучали музыка и пение. И вот он умер и похоронен на восточном склоне горы Девяти светил...»

Теперь границы между мирами рухнули. Он перешел рубеж, в точности повторяя сценарий своего сна. Выбор сделан окончательно. Как и другие, он шел по той дорожке, которая ведет к прожорливому монстру, восседающему на троне из человеческих костей и глотающему своих законных жертв. По дороге к бездне они, суетясь и толкаясь, окончательно теряли свой божественный облик, превращаясь в отвратительных уродов, в демоноподобных карликов, в обезображенные трупы: Жизни, отдавшие себя на съедение. Предатели. Убийцы, сладострастники, чревоугодники, завистники, меланхоличные мечтатели-дьяволопоклонники, гордецы и лжепророки: Тысячи плелись, ползли, бежали к нему, в свое Царство, притягиваемые великой Болью-наслаждением. Все шло так, как должно было идти.

* * *

Бельтов вышел оттуда, где Феликс принес жертву чудовищу. Теперь и его очередь. Ритуальный нож он и Его икона у него с собой. Оставалось самое важное. Он шел по улицам города-ада, шагая прямо по искореженным, корчившимся на земле в лужах крови, обрубкам. Он видел их, то возникающих, то пропадающих: словно при вспышках молнии они выныривали из полутьмы редких фонарей и снова исчезали. Кровь здесь была всюду: с домов, этих ужасных пыточных казематов, она лилась ручьями. Он шел, а в его голове велась кропотливая работа: жадные прожорливые червячки с неимоверной скоростью пожирали его мозги.

Творческое наследие Ли Юя не слишком велико, зато разнообразно и самобытно. Основные его произведения: собрание высокой прозы и стихотворений — «Слово Одного» («И цзя янь»), к которому относят эссе об искусстве, театре, рассуждение о жизни — «Случайное пристанище для праздных дум» («Сяньцин оуцзи»). «Слово Одного» содержит интересные и важные сведения о жизни писателя, его взглядах на искусство. Драматургическое наследие составляет цикл из «Десяти пьес Старца в бамбуковой шляпе». Вероятно, существовали и другие драматургические произведения, однако точное авторство многих произведений, приписываемых Ли Юю, не установлено.

Место, где он совершит ритуальное действие будет та самая гора, с которой швыряют себя отверженные. Какая-то частичка его души еще была жива и сопротивлялась властному велению. Но он шептал себе, умоляя: \"Не противься. Я забираю тебя. Я забираю тебя Ему. Так должно произойти: я уже все видел, ничего нельзя изменить. Ничего нельзя изменить, и я убью тебя, потому что Оно так хочет\".

Из прозаических произведений наиболее известны его «Беззвучные пьесы» — сборник из двенадцати повестей, имеющий и другое название — «Бесценная яшма» («Ляньчэнби»). Повести этого сборника в разное время выходили отдельными выпусками. Еще одной книгой повестей (в художественном отношении более совершенной) является сборник «Двенадцать башен, или Слово ясное, мир пробуждающее». Вопрос о других прозаических произведениях по сей день не решен. По утверждению некоторых исследователей, перу Ли Юя принадлежали также два романа: «Подстилка из плоти» («Озарение, пришедшее вместе с прозрением») и «Повествование о круговых письменах».

x x x

Когда-то это была улица, по которой он ходил каждую субботу к какому-то другу. Теперь все было незнакомо ему, перемешалось с иными воспоминаниями. Да и он все как будто делал не сам, в этом чужом теле он парил, перемещался с быстротою и в то же время не осознавал своих движений. Он смотрел чужими глазами и своими, и потому видел два мира одновременно.

«Хаофан» — «необузданный и своенравный», «странный человек», «безумец», а то и «нечисть» — так обычно называли людей, подобных Ли Юю, ортодоксы. Этих оригиналов и чудаков, своеобразных «еретиков», чье поведение и взгляды выходили за рамки официальной морали, породила сама эпоха, бурная, наполненная противоречиями — эпоха, когда менялись старые представления о жизни, переоценивались ценности, возникали идеи, пугавшие обывателей своей необычностью. К плеяде «безумцев» относили, например, художника и драматурга XVI века Сюй Вэя, оригинального и смелого мыслителя Ли Чжи, живописцев XVII века Ши Тао, Чжу Да, а также Ли Юя. Все они пытались утвердить свой собственный образ жизни и свою манеру творчества, которое несло в себе якобы черты «странности», а в действительности таило обличительный намек или вполне прозрачную аллегорию. Например, в рисованных Сюй Вэем птицах современники находили сходство с чванливыми сановниками; в суждениях Ли Чжи о человеке — протест против сложившихся норм жизни; в творчестве Ли Юя — насмешку над традиционной моралью. Недаром один из ортодоксов, в частности о Ли Юе, писал: «Нрав его легкомысленный, так же, как его сочинения, хотя и искусные, но насмешливые и разнузданные, целиком потворствующие вкусам тех, кто живет у городских колодцев» (то есть простолюдинов. — Д. В.).

- Андрей???

Непонятное существо, состоящее из двух сросшихся фигур, двигающееся ему навстречу, заговорило. \"Я его знал, покуда не побывал Там\" - мелькнуло у Бельтова.

После установления маньчжурского владычества в поступках «странных людей» часто проявлялось вполне осознанное отношение к существующему режиму и его порядкам. Одни принимали монашеский постриг и вещали людям крамольное слово; другие уходили в горы и становились отшельниками, чтобы не служить новой власти. Это было своего рода неприятие общественных условий или норм жизни.

- Так ты приехал. Давно? Бельтов уставился на него бессмысленными глазами. Зачем это? Огромная работа внутри него приостановилась.

\"Какой-то странный он\" - тоненький голосок вместо Гарика. \"Что тебе надо? \" - спросил Бельтов. Он не хотел бы возвращаться назад в мир, где уже ничего не держало его. И этот \"друг\" был противен ему сейчас, как и любой, кто посмел бы отвлечь его от Служения Ему. \"Да так. Просто встретил тебя. Как дела? \"

Оригинальность взглядов «странных людей» нередко отражалась в их именах и прозвищах. В Китае существовал своеобразный культ имени, часто имя человека (прозвание, псевдоним) отражало его наклонности, вкусы, образ мыслей. У Ли Юя хотя и не много имен, но в каждом отражена важная черта его характера, мировоззрения, психологии. «Старец Ли в бамбуковой шляпе» или «Праведник в бамбуковой шляпе» — в этом прозвании отразились мечты писателя о жизни на лоне природы. (Кстати, бамбуковую шляпу носили простолюдины.) Ли Юй называл себя «Литератором, мир пробуждающим», «Пониженным в простые смертные» (намек то ли на жизненные неудачи, то ли на несправедливое отношение к нему общества) и, наконец, «Ветротекучим» — Фэнлюцзы. В этом прозвании заключена определенная философия. Идеи «фэнлю» (букв, «ветер-поток») сложились в раннем средневековье (III—V вв.) в среде творческой интеллигенции, проповедовавшей отказ от чиновной службы и суетной жизни, приобщение к природе и радостям бытия. В определенные периоды истории взгляды «ветротекучих» таили в себе социальный протест. Назвав себя «Фэнлюцзы», Ли Юй хотел сказать, что он такой же, как «ветротекучие», — натура вольная и возвышенная, не связанная никакими условностями. В этом заключалась определенная общественная позиция писателя, пытавшегося выразить свое отношение к современной жизни.

Бельтов не мог говорить с ним. Пытка, совершающаяся над ним, тяжела. Надо быть целиком в этой боли, не отвлекая ни души ни разума на внешние проявления этого мира, уже размытого и нечеткого. Возникший у него на дороге человек мешал ему, ему нужно быть одному, иначе: Он нащупал нож. \"Мне хотят помешать. Это испытание. Но я преодолею и это препятствие\".

Он стремительно прыгнул на Гарика и повалил его на землю. Девушка завизжала, и отскочила в сторону. Ошеломленный Гарик пытался что-то пробормотать, но удар Бельтова заставил его замолчать и замереть. Бельтов усевшись на нем и схватил одной рукой Гарика за шею и занес нож над его лицом.

Эти взгляды Ли Юя особенно отчетливо проявились в его весьма интересном сочинении «Случайное пристанище для праздных дум». В нем заключена философская концепция Ли Юя, его отношение к бытию и, в частности, учение о человеке и жизни, которое Ли Юй назвал традиционным словом «яншэн» (букв, «учение о поддержании жизни»). По мысли Ли Юя, самое замечательное в мире — это жизнь, полная радостей, с ее красками, звуками, запахами. Человек неотделим от природы, и, чтобы не нарушать этой взаимосвязи, надо отринуть рутинность бытия и мелочную суетность жизни, лишь тогда обретешь «чистую праздность», которая, по Ли Юю, вовсе не лень, не бездействие, но возвышенное и оптимистическое состояние духа, когда человек познает самое себя и жизнь. Так живут многие герои Ли Юя, например, персонаж со странной кличкой Старец Тугодум («Башня, где внемлют советам»), на самом деле человек мудрый, к которому обращаются за советом. В отшельничестве этого героя, за которым стоит автор, нет ничего от пассивного недеяния, в нем ясно видно стремление человека жить простой, естественной жизнью, принося людям пользу.

\"Я уже другой, Гарик. Ты и не поймешь этого. Думаешь, что просто встретил меня. Это не так. Я познал связь всех событий на свете, Гарик. Я видел свою судьбу и судьбы тех, кто был рядом со мной. Не в твоих силах помешать Ему. Что ты дрожишь? Это еще пустяки. Настоящая боль обнимет тебя не сейчас. Я не трону тебя. Но... знаешь, Гарик скажу тебе нечто более страшное. Я знаю, что ты окажешься Там.

Но не мне быть твоим проводником\".

Философия жизни Ли Юя носит характер не созерцательный, а чисто практический. В «Случайном пристанище...» он учит, что надо делать, дабы обрести в жизни радость. К примеру, как надо одеваться в разное время года, что есть и пить, как сохранять доброе расположение духа, какими вещами пользоваться в быту, чем заполнять досуг. Читатель находит здесь также основы нравственного самовоспитания и правила гигиены. Ли Юй объясняет, как надо трудиться, чтобы труд приносил радость. Недаром в своих эссе и стихах он пишет о том, как мотыжил землю, сажал овощи и цветы, рыбачил или разводил пчел. Многие рассуждения Ли Юя носят просветительские черты. Смерть писатель воспринимает как неизбежность и оборотную сторону жизни. Он советует не бояться ее и «беречь время для обретения радости, чтобы постичь высшую гармонию Неба и Земли». В одном из своих сочинений Ли Юй писал: «Я жил среди гор, спасаясь от смуты, считая славным уделом бездеятельность. Летом я никого не навещал я никто не бывал у меня. Я ходил без шляпы и босиком, лежал в зарослях лотосов, и никто, ни жена, ни служанки, не могли меня найти». В этих строках, полных оптимизма и жизнеутверждающего пафоса — мечта писателя о счастливой жизни на лоне природы. И то, что они написаны в суровые годы иноземного владычества, весьма симптоматично. Ли Юй как бы бросает вызов мрачной эпохе.

Он коснулся кончиком ножа его лба. \"Помни об этом, Гарик\". Бельтов осторожно провел ножом по его лбу: кровь заструилась ручейками из небольшой ранки. Онемевший от ужаса Гарик дернулся и тихонько застонал. Сердце его билось быстро-быстро. Бельтов чувствовал это.

 

Бельтов вскочил на ноги, больше не обращая внимания ни на Гарика, ни на его подружку, прижавшейся к стене дома и молча наблюдавшей за происходящим. \"Так оно и должно быть\", Бельтов зашагал дальше, не оборачиваясь. Оставалось недалеко. \"Священная\" гора уже была видна ему.

Он пролетел по ступенькам, оттолкнув ногой полусонного старика-бомжа, устроившегося на там ночлег. Несчастный что-то пробормотал во сне исказив свое лицо плаксивой гримасой. Бельтову показалось, что он улыбнулся, валясь в возникающую пустоту. \"Насколько он мудрее меня, - подумал Бельтов, - такое смирение\". Он задержал свой взгляд на этом человеке: огромные насекомые бесшумно выползли из темноты забрать его.

Перед читателем книга повестей «Двенадцать башен» — лучший образец новеллистического творчества Ли Юя и одно из замечательных произведений жанра повести, созданных в XVII веке: Он создал ее в пору творческой зрелости, уже обретя литературную известность. Сборник «Двенадцать башен» примечателен многими своими особенностями. Прежде всего, это высокохудожественный образец повествовательной демократической литературы, так называемой литературы на «байхуа» (букв, «чистый язык») — разговорном языке, распространенном в простонародных жанрах литературы. Эта литература существовала уже несколько столетий, но своего расцвета, как уже говорилось выше, достигла в XVI—XVII веках. Прекрасные образцы повести представлены, например, в сборниках Фэн Мэнлуна, Лин Мэнчу и многих других. Хотя повесть (она называлась «хуабэнь», потому что восходила к старым повествованиям, основанным на сказовых формах, «хуабэнь» — букв, «основа рассказа») восходила к устному сказу эпохи Сун — Юань (X—XIII вв.), в ней ощущалось также влияние классической прозы, в частности новеллы. Вот почему в лучших образцах повести жизненность сюжетов и простота изображения, свойственные демократическим жанрам, сочетаются о высокой художественной культурой. Ли Юй в своем прозаическом творчестве унаследовал и развил эту традицию.

И продолжил свой путь.

Чердак здесь не закрывался. Бельтов отлично понимал почему: для него. Он вскарабкался по железной лесенке на чердак, и вылез на крышу. Его встретил могучий город пылающий тысячами огоньков, уродливое тело, полное соблазнов, теперь уже недоступных ему. Но теперь сладострастная красота не интересовала Бельтова: он знал, что тело эта такая дешевка: вот у него его почти нет: оно съедено изнутри. А это разорвут на мелкие клочки, как и тысячи других тел, тысячи раз. \"Нет, у меня нет выбора\".

Он стоял так и думал, хотя все еще оставался свободным человеком. Но он был слаб и легче было отдаться безумию, чем сбросить его с себя. Мир настойчиво пробивался к нему, цеплялся за останки его разума, оставалось не так много времени. Ложь, что Чудовище непобедимо, ложь, что страх всесилен, не было никакого предзнаменования во сне, нет никаких чертей в его голове, все это пустые фантазии немощного злобного карлика, который стремиться поработить его Он живет сам и нельзя отдать свою жизнь, можно лишь обмануться!

Книга «Двенадцать башен» интересна во многих отношениях. Прежде всего сюжетами повестей, объединенных единой деталью — башней. Китайское сооружение «лоу» (башня) отлично от обычной одноэтажной постройки «юшфан» (плоского дома), в котором жили китайцы. В башне устраивался кабинет, семейная молельня, девичья комната. Сюда приходили почитать, поразмышлять в одиночестве, написать стих или нарисовать картину; приглашали гостей и актеров, чтобы в их обществе полюбоваться цветами, сиянием луны, петь песни, пить вино. Понятие «лоу» было широко распространено в жизни. Например, «красной башней» называли богатый и знатный дом, «зеленой» или «синей» — веселое заведение. Слово «башня» входило и в имена. Маленькая башня и Восточная башня — так зовут героев одной из повестей Ли Юя. В другой повести герой знакомится в башне со своей будущей женой; юноша чудесным образом выбирает себе возлюбленную; в третьей повести — строят башню, чтобы предаваться в ней созерцанию. Башня в повестях Ли Юя — сюжетообразующая, узловая деталь повествования.

\"Я слаб, я ничтожество\", - он достал нож и смотрел на него. НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО. ЭТО ОШИБКА.

Бельтов заколебался. Может быть?

Но другой голос настаивал. Он рычал и задыхался от злобы и нетерпения.

По своему содержанию повести весьма разнообразны. Есть среди них любовные, получившие в истории китайской литературы название «Рассказов о красавицах и талантливых юношах». Фабульным стержнем в них обычно является неожиданно возникшая на пути влюбленных преграда, которая в конце концов преодолевается. Сюжетные коллизии в любовных повестях, как правило, лишены драматизма и трагедийности; конфликт в них разрешается благополучно и сравнительно спокойно, часто в комедийном плане. Другие повести, тоже с любовной коллизией, богаче и глубже по содержанию. Так, «Башня возвратившегося журавля» рассказывает о разлуке супругов в годы лихолетья и их встрече. Но любовная тема здесь условна, так же, как в «Башне подношения предкам». По существу, его нравоописательный рассказ о жизни людей в трудную эпоху. К нравоописательным произведениям можно отнести и повесть «Башня Возвращения к истине». Но в ней много черт и от авантюрного рассказа, схожего с западноевропейской пикареской, где главный герой — мошенник и плут (пикаро). По своим законам строится нравоописательная повесть «Башня, где внемлют советам». Здесь читатель находит популярную в китайской прозе тему благородного отшельничества. Обличительная по своему характеру нравоучительная повесть «Башня Собрания изысканностей» рассказывает о трагедии юноши, ставшего жертвой императорских сановников, когда в Китае у кормила власти стояла клика политических авантюристов и евнухов.

Что? Бельтов не сразу понял. Икона! Он суетливым движением вырвал ее из кармана своей куртки. И весы качнулись.

Бельтов посмотрел в нее. Весь ад миллионами жертв требовал смерти. Бельтов засучил рукав и, не понимая, что он делает, полоснул острым ножом по своей руке. Кровь вырвалась из неглубокого пореза. Огромным фонтаном, разрывая рану, она хлынула Бельтову прямо в лицо. Это была не только его кровь, а многих и многих Его жертв, бегущая прямо из огромного моря. Бельтов породнится с ними, скоро и его кровь вольется туда. Он пил, не чувствуя ничего кроме тошноты, но для другой, уже не его половине вкус этой крови имел особое очарование.

Ли Юй — талантливый рассказчик, мастер сюжетной интриги, Он увлекает читателя самым неожиданным поворотом событий, намеренно заостряет некоторые детали. Один из современников Ли Юя, литератор Юй Хуэй, писал: «Старец в бамбуковой шляпе — человек крупного таланта и тонкой мысли». Другой современник, Праведник Ясень, отмечал: «То, что мертво, у Ли Юя вдруг оживает». Многие современники подчеркивали оригинальность сюжетной интриги, неожиданность ситуаций. Герой «Башни Десяти свадебных кубков» по странному стечению обстоятельств меняет одну за другой десять жен, ибо все они с «изъянами». Необычен сюжет повести «Башня Завоеванной награды»: самодуры родители настолько запутывают свадебные дела своих дочерей, что их под силу разрешить лишь мудрому судье.

И Бельтов спускался ниже, за этим другим собой, который вел его к властелину. В мертвую страну. Он шел, мертвый человек, пустая оболочка, набитая тысячами маленьких червяков.

Ли Юй любит «острые сюжеты» и, создавая их, использует разнообразные художественные средства. Фарсовая ситуация, граничащая с гротеском, легкая фривольность («Башня Десяти свадебных кубков»), натуралистическая сценка, юмор, подчас рискованный, терпкий, грубое, простонародное словцо — все это мы находим в повестях Ли Юя. Такова была литература той эпохи и, прежде всего, повествовательная проза, сочетавшая в себе моральную строгость с вседозволенностью, суровую риторичность с чувственностью. Примером может служить знаменитый нравоописательный роман «Цзинь, Пин, Мэй»[1], некоторые повести Фэн Мэнлуна и Лин Мэнчу, где читатель, наряду с проповедью высокой морали, найдет грубую шутку, малопристойное слово, эротическую иносказательность. То же откровенное изображение человеческих чувств и нравов мы находим в литературе Японии, в западноевропейской литературе (Боккаччо, Рабле). Ли Юй отразил эти черты демократической литературы своей эпохи, пожалуй, не случайно, тем самым он выразил протест против канонической морали.

Особенностью художественной манеры Ли Юя является юмор. Многие повести писателя привлекают именно своей комической стороной. Так, повествование о жулике Бэе («Башня Возвращения к истине») построено в виде цепи забавных проделок героя — мошенника, любителя всяческих проказ. Ли Юй говорил: «Я пишу слова, которые не могут вызвать у людей печаль, и мне становится грустно, если я не вызвал смех». Но смех у Ли Юя порой грустный, «смех сквозь слезы».

Бельтов поставил лик на землю и сел напротив него. Лик светился темнотой. Теперь он увеличился в размерах. Черный силуэт двигался в нем и рос. Он смотрел на Бельтова и ждал.

\"Ад - это город вечной тоски, ад - везде: и как я тогда, когда был живым, не замечал этого?

Повести Ли Юя затрагивают многие серьезные проблемы — социальные, философские, нравственные. Так, например, важные нравственные проблемы писатель поднимает в повести «Башня Возвратившегося журавля». В ней мы находим рассуждения автора о бедности и богатстве, о верности и долге. Ли Юй открыто выражает свое презрение к алчным богачам и симпатию к бескорыстным беднякам. Важной социальной проблемы касается писатель в повести «Башня Собрания изысканностей», где он обличает омерзительный институт евнухов, просуществовавший в Китае вплоть до XX века. Известно, что в отдельные периоды китайской истории приближенные к трону скопцы вместе с политиканами-царедворцами типа Янь Шифаня играли при дворе огромную роль. Так, в памяти Ли Юя и других современников была жива история возвышения евнуха Вэй Чжунсяня, пользовавшегося почти неограниченной властью в начале века. Изобразив жестокого евнуха Ша и сановника Яня, показав, как они исковеркали жизнь юноше, автор выразил протест против страшной действительности.

Лик вырос: он возвышался над Бельтовым: палач наблюдал за казнью. А после казни палач покажет свое настоящее лицо.

Большое место автор уделяет проблемам житейской морали. Сын своего времени, Ли Юй, естественно, связан традициями, но, как мыслящий художник и гуманист, выступает против традиционных установлений, изображает «многоженную семью» (в старом Китае чиновнику, ученому мужу, то есть представителю привилегированного сословия, не возбранялось иметь, кроме жены, еще и наложниц, в том числе и прислужниц) и показывает отношения внутри этой семьи. Он открыто не осуждает систему традиционного брака, но дает читателю понять, что многие его стороны ему не по душе. Знаменательно, что он восхваляет не феодальный домострой, а некую семейную гармонию, основанную если не на равноправии членов семьи, то на их добром и справедливом отношении друг к другу. Характерно также, что он выступает не на стороне родителей, мешающих счастью влюбленных, а на стороне влюбленных — близких между собой по духу. Не случайно в «Башне завоеванной награды» две героини достаются в жены молодому талантливому сюцаю. Обе они красивы, а красота непременно должна сочетаться с талантом. То же происходит в повести «Башня Развеянных облаков». Интересно, что здесь одна из красавиц, служанка Нэнхун, преуспевает в борьбе за свое счастье, в этом смысле взяв верх над госпожой. Создав в повести образ сметливой служанки, автор, несомненно, хотел показать свое глубокое уважение к человеческому достоинству простых людей.

Его тело задыхалось от боли, рана ныла от жжения как сумасшедшая. Кровь лилась, не иссякая. Чудовище было совсем близко: Бельтов понимал это: боль теперь грызла сразу и везде, разрывая его, и Тот, кто убивал его хотел этого. Ему это помогало идти быстрее. Он рядом: он почти здесь. Просопон ту понеру уже было как огромные врата, через которые Оно смотрело на Бельтова. Бельтову казалось, что он смотрит прямо в Его глаза: в великий страх, в неумирающую боль, в бескрайнюю тоску.

Он чувствовал это с возрастающей силой: последний круг приближался. Черное чудовище, застывшее в ледяном озере, открыло свою пасть. Он встал и пошел к этой дыре, уводящей в смерть. Нужно сделать несколько шагов. Всего несколько шагов к вечности. Так, как это сделал Феликс. \"Раз\", Бельтов приближался к краю крыши.

Старая китайская повесть всегда отличалась дидактичностью. Мораль автора-рассказчика присутствует в самом сюжете, в авторских высказываниях и в рассуждениях героев, в нравоучительных стихах, в стихотворных концовках к главам. Ли Юй не скрывает своего желания преподать читателю мораль. Рассуждения писателя касаются разных явлений жизни. Они не просто назидательны, но имеют и познавательный интерес. Некоторые из них напоминают иносказательные миниатюры и притчи. Взять хотя бы рассуждения писателя о людях и их поступках на примере животных. «Скажем, пчела привыкла непрестанно теребить цветок, не проявляя зачастую к нему ни малейшего интереса. Так поступают и люди-пчелы. Они суетятся всю жизнь, наполняя ее сверх меры пустыми хлопотами и волнениями». В другом месте Ли Юй говорит о положении человека в семье, о его достойном (или недостойном) поведении в обществе, о добродетели женщины. Иносказательные миниатюры иногда сопровождаются соответствующими поучениями. В повести «Башня Возвратившегося журавля» Ли Юй вкладывает свои моралистические рассуждения в уста одного из героев — Дуаня.

Шум, раздавшийся сзади, даже не отвлек его, просто небольшая помеха. \"Два\".

\"Эй, послушай: Не двигайся, пожалуйста, хорошо? Остановись на секунду, я: я просто хочу тебе сказать:

Жанр повести хуабэнь, в котором писал Ли Юй, имел свои особенности, ставшие к XVII веку литературной традицией. Ли Юй воспринял многое из того, что было свойственно его предшественникам, но и внес немало нового. Старые повести часто имели длинные и замысловатые названия. Известная легенда о Белой змейке в переложении Фэн Мэнлуна называлась: «Повесть о том, как Белая волшебница была навеки погребена под Громовой башней». Ли Юй был одним из первых авторов, отказавшихся от пространных и замысловатых названий. В его книге названия всех двенадцати повестей лаконичны и фиксируют внимание читателя на главном — башне. Отличительной чертой повествовательной прозы Китая было широкое использование элементов фольклорной традиции, а также различных литературных клише. Так, значительную роль в повествовательной прозе играли разнообразные зачины и концовки, стихотворные включения в тексте (например, описание пейзажа, портретная характеристика). В прозаическом тексте часто встречаются сказовые штампы («рассказывают, что...», «кто мог предположить, что...»). Ли Юй не часто использует традиционные правила, многое в них изменяет, а от некоторых вообще отказывается. К примеру, стихотворный зачин он обычно сохраняет, но заостряет его символический смысл, тем самым углубляя содержание рассказа. От стихотворной концовки он фактически отказался, видимо, как от ненужной условности. Сравнительно редко прибегает Ли Юй к стихотворному портрету или пейзажу, предпочитая дать их в прозаическом тексте.

\"Три\" Бельтов замер. Этого не должно быть, ведь он видел, что было на самом деле! В том пророческом сне все до последнего мига его гибели, он видел. Смеющегося истерическими взрывами Феликса Чудовище разорвало на части одним мощным движением своих щупалец. А затем Бельтов прыгнул в Него и увидел себя, идущего к краю. Летящего вниз:

Прозаический текст и стихи у Ли Юя часто носят весьма личностный характер, чего почти не было в предшествующей прозе. Например, в шестой повести после стиха следуют слова: «Эти стихи сочинил лет двадцать назад один поэт, которого звали Литератором, мир пробуждающим. Как-то раз он отправился к Тигровому холму, собираясь купить там цветы...» Ли Юй пишет здесь о самом себе, так как «Литератор, мир пробуждающий» — это он сам. В последнем рассказе он говорит прямо: «Эти стихи я сочинил еще до смутного времени, в те годы, когда покинул город и поселился в деревне». Далее следуют воспоминания о «смутной поре». Примечательно, что Ли Юй часто выступает в рассказе от первого лица. Раньше в повествовательной прозе этого практически не было. «Я намерен нынче поведать вам сию историю, с тем чтобы...» Подобные фразы, абзацы, даже в том случае, когда рассказ дальше развивается в русле повествования от третьего лица, заостряют субъективные, личностные черты повествования. Или такой распространенный сказовый штамп, как обращение к читателю и слушателю, поскольку сказ обычно слушали и смотрели, как театральное представление. Ли Юй охотно прибегает к нему, считая, что он придает повествованию динамичность и эмоциональность. Но в отличие от более ранней прозы Ли Юй превращает это клише в оживленную беседу автора с читателем, доверяет читателю свои мысли, высказывает сомнения, спорит, убеждает.

\"Никто не знает все кроме сотворившего все\". Бельтов обернулся, Чудовище, пробирающееся в него что есть силы вцепилось в него, ВНИЗ! ВНИЗ! ПОСМОТРИ НА МЕНЯ!

К особенностям художественной манеры Ли Юя можно добавить еще одну важную черту — его удивительное умение свободно и смело использовать разговорный язык своей эпохи, причем не только в диалоге, но и в авторском тексте. Диалоги у Ли Юя очень живые, звучат легко и свободно. Авторская речь богата и колоритна. Конечно, автор прибегает и к книжному языку (порой усложненному), но лишь в тех случаях, когда это совершенно необходимо. Читатель без труда заметит еще одну особенность художественной речи Ли Юя — обилие образных слов, пословиц и поговорок, народных выражений, крылатых слов и книжных речений. «Герой ростом в семь чи от страха сократился сразу на несколько цуней»; когда юноша хочет получить сразу двух дев, автор замечает: «Не захватив местности Лу, он уже думает о царстве Шу». Для XVII века, когда демократическая литература, в том числе и ее язык, находились в стадии формирования, появление повестей Ли Юя было явлением знаменательным.

\"Там ничего интересного, поверь мне\". На Бельтова смотрел высокий красивый человек в ослепительно белой одежде. Он стоял, скрестив руки и тихо улыбаясь спокойно наблюдал за Бельтовым.

* * *

Чудовище завыло, забилось в нем, запаниковало. Оно что-то кричало Бельтову, но стремительно уменьшалось в размерах и грозный его голос превращался в отвратительное визжание. Оно не выносило Того, кто вмешивался в его дела.

Судьба творческого наследия Ли Юя сложилась не вполне благополучно. В маньчжурскую эпоху произведения Ли Юя почти не печатали, если не считать пьесы. Малоизвестен Ли Юй и в переводах на другие языки. Исследования этого интересного автора до последнего времени почти не велись. Научный интерес к Ли Юю возник лишь в последние годы, когда о нем появились очерки синологов X. Мартина (ФРГ), Н. Мао (США), Хуан Ли-чжэня (Тайвань). Начинают появляться отдельные очерки и статьи в КНР. Частичный перевод цикла «Двенадцать башен» сделан был в свое время Ф. Куном на немецкий язык. Американский синолог Н. Мао пересказал повести на английском языке.

Ситуация изменялась так быстро, что Оно растерялось и отпустило Бельтова из своих лап. Миф о Его несокрушимости рассеивался как дым. Таял Его обман, лопались сети: жертва переставала быть жертвой. \"Молодец. А теперь сделай то, что ты действительно хочешь сделать\". И Бельтов понял его. Он повернулся опять к краю. Маленькая черная иконка валялась у него под ногами. Неуклюжий паук медленно полз по ней. \"Получай, сволочь! Выполз? Так убирайся обратно в свой дерьмовый ад! \". И, выбрасывая Его из себя, он раздавил убегающего паука. \"Шедевр? Вот тебе и твой шедевр! \" И Бельтов, схватив паучий Лик, швырнул его вниз.

Настоящая книга представляет собой первый полный перевод повестей Ли Юя, осуществленный по китайскому изданию книги «Двенадцать башен» («Ши эр лоу»), опубликованной в 1947 году в Шанхае.

Голос, опустившийся до неразборчивого писка смолк. Бельтов был свободен. Кровь перестала течь.

 

\"Я не знаю, Кто ты, но:. Спасибо тебе, ты спас меня. Ты: \". Но Бельтов не увидел того странного человека. Перед Бельтовым стоял маленький, сморщенный, в грязных отрепьях старик, испуганно глядящий на него.

Д. Воскресенский.

\"Да что ты, сынок, ты: молодец, молодой ведь, жить и жить еще. Не стоило, правда, туда-то... Спасибо, что послушал меня, старика. Я вот - видишь, хуже собаки, а живу. Нельзя так... \".

Бельтов узнал его: тот самый старик, который устроился в подъезде этого дома на ночлег. Этот жалкий человек выбрал именно этот дом. Бельтов знал почему: для него.

Двенадцать башен

Они бросились друг другу навстречу: Бельтов рухнул и повис на его руках, внезапная слабость обрушилась на него. Не в силах сдерживаться, Бельтов зарыдал. Старик похлопал его по плечу (Все нормально) и тихо улыбнулся. Ведь он знал все с самого начала:

Повести

Мертвая кровь испарялась.





А Просопон ту понеру падал в тот подземный мир, где сотворил его тысячи лет назад гениальный самоубица.





Я УВОЖУ К ОТВЕРЖЕННЫМ СЕЛЕНЬЯМ, Я УВОЖУ СКВОЗЬ ВЕКОВЕЧНЫЙ СТОН, Я УВОЖУ К ПОГИБШИМ ПОКОЛЕНЬЯМ.

БАШНЯ СОЕДИНЕННОГО ОТРАЖЕНИЯ

БЫЛ ПРАВДОЮ МОЙ ЗОДЧИЙ ВДОХНОВЛЕН: Я ВЫСШЕЙ СИЛОЙ, ПОЛНОТОЙ ВСЕЗНАНЬЯ И ПЕРВОЮ ЛЮБОВЬЮ СОТВОРЕН.





ДРЕВНЕЙ МЕНЯ ЛИШЬ ВЕЧНЫЕ СОЗДАНЬЯ, И С ВЕЧНОСТЬЮ ПРЕБУДУ НАРАВНЕ. ВХОДЯЩИЕ, ОСТАВЬТЕ УПОВАНЬЯ.

(Данте Алигьери. Божественная комедия, Ад 3; 1-9)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Страшась сластолюбцев воров, хотели от них уберечься, однако нежданная страсть явила подлинный образ


Случается в жизни: возжаждет кто-то
Пресечь сокровенные чувства влюбленных.
Глубокий ров он тогда прорывает,
Чтоб разделить две души истомленных.
Надеждой он тешится, что друг друга
До самой кончины не встретить влюбленным,
И вправду глубок этот ров, но вряд ли
Для них он станет вечным заслоном.
Пусть доверху ров заполнен водою,
Но вспыхнувшей страсти он не потушит,
Как древле Хуннян[2], так зеленые воды
Помогут — сведут влюбленные души.
Воды из дворцового рва черпнешь,
И в ней благовонную тушь[3] найдешь[4].



Эти стихи, написанные на мелодию «Красавица Юй», таят в себе мысль о том, что люди, живущие в нашем мире, могут без труда удержаться от опрометчивых действий, дабы не нарушать правил поведения. Гораздо труднее преодолеть влечение, которое возникает между мужчиной и женщиной, желание насладиться на ложе любви. И если удается погасить страсть, то лишь в самом начале. А так здесь бессильны даже сила верховной власти, не то что домашние запреты. Да, все бесполезно! Пусть сам Нефритовый владыка[5] грозит грешникам суровой карой, а правитель ада Яньло[6] велит тащить их в обитель мрака — влюбленным все нипочем. Что задумали, то и сделают, наперекор всем и вся. Ополчатся на них горы, реки, деревья и травы; обрушат град стрел и каменьев небесные светила — они все равно не отступятся. Ведь через тысячи, тысячи лет, если в этой жизни им не повезет, они уверены, что вознесутся в высотные дали[7] и там, став небожителями, сочетаются в браке. Потому они и готовы погибнуть или, оставаясь демонами сластолюбия, ждать десять тысяч лет, отказавшись от перерождения в человеческом облике[8]. Где же, скажите мне, найти в мире запрет, способный остановить этих грешников, если им все в жизни постыло и они мечтают о смерти? Вот почему и надобно выдернуть с корнем росток сластолюбия, пресечь разврат, пока он не набрал силу. Тогда и не потребуются особые запреты, разве что строгость в общении обитательниц внутренних покоев дома с посторонними мужчинами, и то без излишней подозрительности.

В сочинениях ученых-конфуцианцев[9] говорится: «Мужчинам и женщинам в общении своем сближаться не должно!» В даосских книгах[10] пишется так: «Если нет в сердце влечений, в нем не найдется места для метаний». Оба этих речения необыкновенно точны. Допустим, некий мужчина сделал девице подарок или назначил свидание, пренебрегая запретами дома: я-де сам себе хозяин, наплевать мне и на преграды, и на запреты! Заметим, однако, что в древности совершенномудрым людям тоже не были чужды страсти. В то же время они знали: если ты возжелал с кем-то увидеться или чем-то обладать, значит, совершил сие действие хоть и без особого умысла, но не случайно. Но тогда ты уже сам себе не хозяин, тебя охватило смятение. Скажем, какая-то дева вознамерилась передать тебе пустяковую вещицу. Протянула руку и, будто невзначай, легонько коснулась тебя. А ты уже возомнил, будто дева к тебе неравнодушна, возможно, даже заигрывает с тобой, словом, как говорится, «пририсовал змее ноги». Ее легкое прикосновение навело тебя на мысль об известной истории про добрую жену, которая подносила пищу на уровне бровей[11] или, на худой конец, ты усмотрел в нем проявление добрых чувств и некое намерение, которое презреть невозможно. Едва сия мысль втемяшилась тебе в голову, ты не раздумывая ответил деве согласием, забыв о возможных бедах. Но уверен ли ты, что она не помышляет обратить твою слабость себе на пользу? Этими рассуждениями мы и хотели предварить нашу любовную историю, очень похожую на пьеску. Заметим, что встречи влюбленных чреваты большими опасностями. Случайно брошенный взгляд, неосторожно оброненное слово, даже вздох грозят бедой. Потому лучше, когда люди остерегаются взаимных сближении или вовсе друг с другом не общаются. Если не верите, напомню вам две истории, случившиеся в древности. Первая рассказывает о певичке Чжан — Красное Опахало, которая досталась аптекарю Ли. Когда она жила еще в покоях Яна (того самого, что носил титул Юэского гуна[12]), то, пожалуй, не разбиралась в мужчинах. Так же, как и девица Хунсяо — Красная Шелковинка, которая в свое время жила у вельможи Го. Ее умыкнул некий Цуй по прозванию Тысяча Буйволов[13]. Обе истории произошли оттого, что хозяева, вознамерившись похвастаться своей роскошью перед гостями, заодно показали посторонним мужчинам и своих возлюбленных. Глупцы! Они, видно, забыли, что беседу можно вести и глазами, и даже перстами. И тот, чью душу всколыхнула подобная беседа, не остановится ни перед высоким забором, ни перед стенами, даже если они сделаны из железа и меди. Кто-то рано или поздно убежит из дома, а кто-то умыкнет предмет своей страсти. Ничего такого не случится, если чтить две заповеди, упомянутые выше: «...в общении своем сближаться не должно», а также вторую: «Если нет в сердце влечений, в нем не найдется места для метаний».

 

Я намерен поведать вам нынче сию историю, с тем чтобы предостеречь каждого, кто живет в семье. Дабы уберечь себя даже от самой малой опасности, не следует показывать без надобности не только своего облика, но даже тени своей. В противном случае в душе родится легкомыслие, и тогда перед талантливыми юношами и прелестными девами[14] раскроются врата любовных страстей.

В годы Высшей Истины — Чжичжэн[15] — династии Юань[16] в уезде Цюйцзян области Шаочжоу, которая, как известно, расположена в провинции Гуандун[17], жили в праздности два шэньши[18]: Ту и Гуань. Тот, кто прозывался Ту, однажды добился больших успехов на столичных экзаменах[19], получил степень Первейшего[20], а позже дослужился до поста инспектора. А вот второй, Гуань, имевший степень сянгуна[21], дослужился лишь до тицзюя — чиновника по делам обучения. Случилось так, что оба собирались стать зятьями в доме некоего человека, которому до сих пор не удавалось подыскать женихов для своих дочерей внутри своего рода, а потому он согласился принять женихов, как говорится, со стороны. По уму и образованности молодые люди как будто не уступали друг другу, зато различались нравом и некоторыми привычками. Гуань, на редкость упрямый, был приверженцем старого уклада и истинного учения[22]. Что до инспектора Ту, то его за необузданный и вольнолюбивый нрав можно было причислить к «ветротекучим талантам»[23]. Их жены поначалу были дружны, однако со временем они, как ни странно, вдруг стали между собой враждовать. Видно, так было угодно Небу, которое ниспослало им это наказание за какую-то былую провинность. Однако супруга Гуаня, внемля истинам праведного учения, пуще всего боялась услышать легкомысленные речи. Жена Ту, напротив, привыкнув к ветреным мыслям, не могла терпеть заумных речений. Обе сестры, еще недавно близкие, как полы одного халата или как две тыквы, растущие на одной плети, теперь всячески поносили друг друга и возводили хулу. Понятно, что привязанности и склонности они имели сейчас вовсе различные. Они были как две враждующие державы — день ото дня их распря росла.

Поначалу обе семьи жили вместе, однако после смерти родителей усадьбу пришлось разделить на две половины с отдельными дворами. Между двумя частями ее появилась высокая стена, дабы обитатели той и другой половины не могли видеть друг друга. В саду позади усадьбы находился пруд и на его берегах два павильона. Обращенный на запад принадлежал инспектору Ту, на восток — Гуаню. В этом месте очень уместно привести такой стих:



Давно известно: ивы возле дома
Нам помогают вход быстрей найти,
А здесь цветущий лотосами пруд
Не позволяет к дому подойти.



Итак, обе семьи разделяла теперь высокая стена и глубокий водоем, спуститься к которому без ступеней было невозможно. По правде говоря, этот водоем был серьезной преградой, все равно что река Хуанхэ. И все же Гуань не чувствовал себя в безопасности. Он боялся, как бы свояк не стал подглядывать со своего берега и пялить глаза на его жен и наложниц. Потому он не поскупился на деньги и врыл в дно пруда каменные столбы, а на них наложил каменные плиты наподобие заслона. Словом, соорудил еще одну стену, разделив на сей раз не только сушу, но и воду. С этого времени ни один мужчина ни из той, ни из другой семьи не мог увидеть своих родственниц. Да и вообще семьи теперь меж собой почти не общались.

Рассказывают, что у инспектора Ту родился сын, которого назвали Чжэньшэном, Драгоценно-рожденным. За полгода до его рождения на свет появилась дочь Гуаня, и нарекли ее Юйцзюань — Прекрасная Яшма. Поскольку их матери были единоутробными сестрами, мальчик и девочка, оба прелестные, очень походили друг на друга — ну прямо две картинки, вышедшие из-под печатной доски. В ту пору, когда младенцы еще лежали в пеленках, обе семьи жили вместе, и матери нередко путали детей. То госпожа Ту покормит грудью Прекрасную Яшму, то госпожа Гуань начнет баюкать Чжэньшэна. Дети росли и кормились как будто сразу у двух матерей. В «Книге песен»[24] есть такие строки: «Шелкопряд имеет детей своих, но порой оса похищает их, учите и вразумляйте детей своих, подобными себе воспитайте их».

Известно, что дитя обычно походит на мать, которая его кормит, ибо связаны они нерасторжимыми узами.

Покуда семьи жили вместе, детям, по их несмышлености, было решительно все равно, как они выглядят и на кого походят. Когда же они подросли и изменили прическу[25] (мальчику отрастили длинные волосы, а девочке заплели косички — рожки), дети, слушая взрослых, стали размышлять над их разговорами, и им захотелось посмотреть друг на друга, дабы убедиться в достоверности услышанного. Но сделать это было невозможно, к этому времени семьи уже жили порознь, и расстояние, которое их разделяло, хоть и ничтожное, превратилось в преграду, такую же непреодолимую, как грань между Небом и Землей.

Прошло несколько лет. Молодые люди часто любовались своей наружностью перед зеркалом, и каждому, как это ни странно, приходили в голову одинаковые мысли. «Как видно, в Поднебесной нет никого мне под пару», — скажет, бывало, один из них с восхищением. «В самом деле, вряд ли есть кто-то еще, обликом похожий на меня. Ведь в жизни редко встречаются люди с одинаковой внешностью!» — подумает другой.

Надо заметить, что в подобных рассуждениях чувствовалась не столько симпатия к тому, другому, сколько зависть. В жизни часто бывает, что рядом с девятью долями согласия непременно соседствует частица несогласия. Но наши герои не знали, что в неприязни порой таится и взаимное расположение. Вот отчего и произошла история, которую мы назвали любовной пьеской.

Юйцзюань, как и положено приличной девице, не могла выйти за ворота своего дома, чтобы встретиться с двоюродным братом. А Чжэньшэн действовал свободно и смело. Ведь он был юношей!

— Почему бы мне их не навестить? Надо же поддерживать родственные отношения! Навещу вторую матушку, и, может быть, посчастливится увидеть сестру! А родители пусть остаются в ссоре, нас это не касается!

И вот, вопреки запретам, он отправился навестить родственников. Но в доме Гуаня на стене гостевой залы вдруг обнаружил надпись, сделанную, видимо, его дядюшкой, предугадавшим заранее визит племянника. Несколько фраз, написанных крупными иероглифами, гласили: «Родственникам по линии жены входить во внутренние покои воспрещается! В нашем доме соблюдаются строгие различия между мужчинами и женщинами, какие бы узы их ни связывали. Уразумей сие каждый сюда входящий!» Юноша невольно замедлил шаг, не рискнув переступить порог внутренних покоев. В это время вошел хозяин — господин Гуань. Юноша сообщил дяде, что хотел бы встретиться с матушкой и сестрицей. Гуань позвал жену. Имени дочери он будто не расслышал. Молодой человек повторил просьбу, однако дядя промолчал, напустив на себя вид серьезный и важный. Чжэньшэн все понял и не дерзнул вновь досаждать дядюшке своей просьбой. Он посидел какое-то время и откланялся.