Лишь во второй половине дня Монк вернулся в полицейский участок. Сообщение Ивэна совершенно ошеломило его: никто не мог пройти незамеченным в ту ночь по западной части Куин-Энн-стрит. Его бы обязательно увидели хотя бы несколько слуг, ждущих своих хозяев возле дома, где проходил званый вечер. Гостей там набралось довольно много, были и опоздавшие, и уехавшие слишком рано; экипажи, которым не хватило места на каретном дворе, стояли прямо на мостовой.

— Однако в такой толпе можно и не обратить внимания на чужака, — с сомнением произнес Монк.

— Нет, — без колебаний ответил Ивэн. — Не говоря уже о том, что в большинстве своем они все давно друг с другом перезнакомились, на них ведь были ливреи. Появись там кто-нибудь чужой, он бы смотрелся, как лошадь в стаде коров.

Монк улыбнулся, услышав это чисто деревенское сравнение. Ивэн был сыном сельского священника, и в речи его часто проскальзывали привычные с детства словечки. Кстати, это было одним из тех качеств, которые Монку очень нравились в Ивэне.

— А кто-нибудь из них?.. — предположил он, присаживаясь за свой стол.

Ивэн покачал головой.

— Они были заняты разговорами, возней с лошадьми, болтали и заигрывали с горничными, да и фонари на экипажах все горели. Если бы кто-нибудь полез по трубе на крышу, его бы обязательно успели заметить. Никто из слуг даже не выходил на дорогу в одиночку, они в этом уверены.

Монк не стал допытываться дальше. Он и не предполагал, что грабителем может оказаться какой-нибудь беспутный лакей. Лакеи все как на подбор крупные важные парни, вдобавок пышно разодетые. В таком наряде вряд ли залезешь по водосточной трубе и пройдешь потом по карнизу, балансируя в темноте. Это действие требует совсем иной экипировки.

— Значит, он попал в дом иначе, — заключил Монк. — Например, с Уимпол-стрит, дождавшись, когда пройдет Миллер. Что если он лез с тыла, то есть с Харли-Мьюз?

— Через крышу пути нет, сэр, — ответил Ивэн. — Я там все осмотрел. И слишком много шансов разбудить кучера и грумов, которые ночуют возле стойл. Грабитель побоялся бы встревожить лошадей. Нет, сэр, куда вероятнее, что он все-таки проник в дом со стороны фасада по водосточной трубе. На это ясно указывает и поврежденный плющ. Вы правы, он наверняка дождался, когда Миллер пройдет мимо. Проследить за констеблем было легко.

Монк колебался. Он боялся признаться в своей беспомощности. Скорее, по привычке, ведь Ивэн давно обо всем знал, и, будь у сержанта намерение выдать Ранкорну, что Монк утратил память, он мог бы сделать это еще несколько недель назад. Тогда они расследовали дело Грея, и Монк был потрясен, напуган и сбит с толку своими кошмарными открытиями. Ивэн единственный, кому Монк всецело доверял. Хотя была еще Эстер Лэттерли… Но об Эстер он бы предпочел не думать вовсе — эта женщина не в его вкусе. И снова в памяти всплыло лицо Имогены Лэттерли, каким он запомнил его в тот миг, когда она пришла к нему за помощью: нежные испуганные глаза, тихий голос, шуршащее, как листва, платье. Но, увы, она замужем, и мечтать о ней так же бесполезно, как о какой-нибудь герцогине.

— Может, мне наведаться в «Ухмыляющуюся крысу»? — прервал ход его мыслей Ивэн. — Если кто-то попытается избавиться от ожерелья и серег, он обратится к скупщикам краденого, но слух об убийстве должен их встревожить, тем более что полиция покоя им теперь не даст. Да и профессиональные взломщики постараются держаться от этого дела подальше.

— Да… — ухватился за соломинку Монк. — Я займусь ломбардами и скупщиками, а вы отправляйтесь в «Ухмыляющуюся крысу» и попробуйте что-нибудь выудить там. — Он пошарил в кармане и извлек изящные золотые часы.

Должно быть, ему пришлось когда-то изрядно раскошелиться, чтобы приобрести эту вещицу в угоду своему тщеславию. Теперь пальцы его равнодушно поглаживали крышку, и Монк чувствовал себя опустошенным при мысли, что память обо всем, в том числе и об этих часах, покинула его навсегда. Со щелчком он откинул крышку:

— Самое время действовать. Встретимся здесь завтра утром.

Ивэн отправился домой, чтобы переодеться, прежде чем пускаться в путешествие по окраинам преступного мира. В приличном костюме, хорошо сидящем жилете и чистой рубашке он мог бы сойти при случае за удачливого афериста, но скорее всего его приняли бы за клерка с претензиями или за мелкого дельца.



Час спустя, выходя из дома, Ивэн выглядел совершенно иначе. Его светло-каштановые волосы были засалены, а местами и грязны: лицо также не блистало чистотой. Приличный костюм с жилетом сменила куртка, свободно болтавшаяся на его худых плечах, и старая рубаха без воротника. Ботинки были приобретены по случаю у одного нищего, который хотел от них избавиться. Они были великоваты, но эту проблему Ивэн решил, надев сразу две пары носков. В таком виде он отправился в «Ухмыляющуюся крысу» на Паддинг-Лейн — провести вечерок за кружкой сидра и куском пирога с угрем, прислушиваясь к разговорам.

Трактиров в Лондоне было огромное количество, причем самых разнообразных. Большие и роскошные, в которых устраивались банкеты для благородных, обеспеченных лиц. Трактиры поскромнее, хотя и не блистали великолепием, служили местом встречи и заключения сделок для людей всех профессий: от адвокатов и студентов-медиков до художников и начинающих политиков. Далее шли трактиры, таившие в себе зародыш будущих мюзик-холлов, где собирались памфлетисты и агитаторы, уличные философы и активисты рабочих движений. Были и такие, что посещались исключительно бродягами, авантюристами, пьяницами и представителями преступного мира. «Ухмыляющаяся крыса» относилась именно к такого рода трактирам, почему, собственно, Ивэн и облюбовал его несколько лет назад. Теперь он не то чтобы стал там своим — просто к нему притерпелись.

Стоя на улице, Ивэн видел мерцающий за окнами свет, отбрасывающий блики на грязную мостовую и придорожную канаву. С полдюжины мужчин и несколько женщин болтались у входа; потрепанная одежда их была настолько темной и выцветшей, что в слабом свете ее владельцы казались просто тенями. Даже когда дверь распахнулась, раздался взрыв хохота и на крыльцо нетвердой походкой рука об руку ступили мужчина и женщина, не высветилось ни одного яркого пятна; все осталось серым и тускло-коричневым. Мужчина повернул прочь, а женщина, осев на краю канавы, выкрикнула ему вслед какую-то непристойность. Не удостоив ее взглядом, мужчина скрылся в сумраке Паддинг-Лейн, направляясь в сторону Ист-Чип.

Ивэн, тоже не обращая внимания на пьянчужку, вошел в трактир. Тепло, запахи эля, опилок и дыма сразу окутали его. Он миновал компанию, увлеченную игрой в кости, затем другую, обсуждающую достоинства бойцовых псов, темпераментного верующего, горячо и тщетно излагающего свое кредо, и наконец сел рядом с бывшим боксером с изуродованным добродушным лицом и мутным взглядом.

— Добрый вечер. Том, — дружелюбно сказал Ивэн.

— Добрый, — охотно отозвался боксер. Лицо Ивэна было ему знакомо, но имени он, конечно, припомнить не смог.

— Видел Вилли Деркинса? — как бы невзначай поинтересовался Ивэн и, приметив, что кружка соседа пуста, продолжил: — У меня найдется на пинту сидра. Взять тебе?

Том не колеблясь бодро кивнул и одним глотком прикончил остатки эля, освобождая место для угощения.

Ивэн взял его кружку и, подойдя к стойке, заказал две порции сидра. Буфетчик снял с крюка над головой одну из кружек. У каждого завсегдатая кабачка была своя емкость. Вернувшись к ожидающему с нетерпением Тому, Ивэн подал ему кружку, и тот огромным глотком отхлебнул сразу половину ее содержимого.

— Вилли видел? — снова спросил Ивэн.

— Сегодня — нет, сэр. — Том добавил «сэр» в знак признательности за сидр. Имени благодетеля он так и не вспомнил. — А чего от него надо-то? Может, я чем помогу?

— Предупредить мне его надо, — солгал Ивэн, уставясь в свою кружку, чтобы не встречаться с Томом глазами.

— Это насчет чего?

— Скверное дело всплыло, — пожал плечами Ивэн. — Кого-нибудь обязательно притянут, а я знаю Вилли. — Он внезапно вскинул глаза и улыбнулся — обычно это производило обескураживающее впечатление и свидетельствовало о добрых намерениях. — Не хотелось бы мне, чтобы Вилли сцапали, он славный малый.

Том пробормотал что-то одобрительное. Он не был абсолютно уверен, но склонялся к мысли, что этот молодой парень либо ищейка, либо добывает для ищеек кое-какие крохи сведений. Он был и сам не прочь заняться таким ремеслом — в разумных пределах, естественно. Упаси боже, конечно, ляпнуть что-нибудь насчет мелкого воровства — это был образ жизни и часто единственный источник доходов. А вот о негодяях, которые вторгаются на чужую территорию, и о всяких там мерзких делах, поднимающих на ноги всю полицию. — это за милую душу! Убийства, поджоги, крупные аферы, из-за которых впадают в панику джентльмены в Сити, — вот это действительно скверно! Как после этого прикажете жить и заниматься привычным делом: взломами по мелочи, уличным грабежом, подделкой мелких купюр и монет? Попробуй, к примеру, сплавь скупщикам барахло или продай кому-нибудь бутылку спиртного, если полиция вокруг так и шныряет! Если бы Ивэн поинтересовался такими невинными развлечениями, как старая добрая контрабанда, азартные игры, крапленые карты, мелкое мошенничество или проституция, Том быстро бы дал ему окорот. Люди издавна добывали себе этим средства к существованию, и никто никогда не пытался такие занятия искоренить.

Однако есть вещи, делать которые просто не положено. Это глупо и весьма не одобряется теми, кто старается жить как можно тише.

— Что за скверное дело, сэр?

— Убийство, — со всей серьезностью ответил Ивэн. — Дочку одной важной шишки какой-то домушник зарезал в ее собственной спальне. Дурак…

— Я не слышал. — Том был возмущен. — Когда ж это случилось? Никто ничего не говорил!

— Прошлой ночью.

Ивэн отхлебнул сидра. Откуда-то слева грянул взрыв хохота, за ним последовало нелестное высказывание насчет шансов одной лошадки на предстоящих скачках.

— Ничего не слышал, — меланхолично повторил Том. — Чего ему было надо-то? Вот дурень! Зачем же леди-то убивать? Стукнул бы разок, раз уж проснулась, — и давай бог ноги! Да и что это за домушник, если он так шумит, что хозяев будит!

— Да еще и бьет ножом. — Ивэн покачал головой. — Это ты верно подметил: дал бы ей по макушке! Убивать-то зачем? Теперь все полицейские ищейки Уэст-Энда туда нахлынут! — Это было явным преувеличением, но Ивэн допустил его сознательно, преследуя заранее намеченную цель. — Еще сидра?

Том молча перевернул вверх дном опустевшую кружку. Ивэн взял ее и пошел к стойке.

— Вилли на такое не способен, — сказал Том, когда Ивэн вернулся. — Уж он-то не дурак.

— Если бы я думал, что это Вилли, я бы не стал его ни о чем предупреждать, — ответил Ивэн. — За такое вешают, и правильно делают.

— Ага, — мрачно согласился Том. — Но когда вешают? Когда уже кругом ищейки, дым стоит коромыслом и все дела идут к черту!

— Это точно. — Ивэн склонился над кружкой. — Так где Вилли?

На этот раз Том не стал увиливать.

— Минсинг-Лейн, — угрюмо сказал он. — Покрутись там около часа, он должен сегодня подойти к торговцу пирогами. Думаю, если ты его предупредишь, он в долгу не останется.

Том знал, что Ивэн, кем бы он ни был, потребует от Вилли что-либо взамен за эту услугу. Что поделать, так уж устроена жизнь.

— Спасибо. — Ивэн оставил свою кружку наполовину полной. Тому будет приятно допить за него сидр. — Во всяком случае, попробую предупредить. Всего хорошего!

— Всего! — Том опрокинул кружку, не дожидаясь, пока до нее доберется ретивый бармен.

Ивэн вышел в сильно похолодавший вечер, расправил воротник и, не поднимая глаз, быстро зашагал в сторону Минсинг-Лейн. Смешавшись с толпой праздных гуляк, он отыскал торговца пирогами. Это был тощий человек в фартуке и в цилиндре набекрень. От многочисленных лотков исходили умопомрачительно вкусные запахи.

Ивэн купил пирог и тут же съел его с превеликим удовольствием. Горячая корочка хрустела, а нежное мясо угря так и таяло на языке.

— Видел Вилли Деркинса? — спросил он минуту спустя.

— Нынче — нет. — Продавец был сдержан: не годится сообщать сведения даром да еще и неизвестно кому.

Ивэн понятия не имел, можно ли верить торговцу, но выбора у него не было — он отступил в тень, утомленный и продрогший, и стал ждать. Неподалеку остановился уличный краснобай и завел балладу о недавнем скандале: священник соблазнил школьную учительницу, а потом бросил ее с ребенком на руках. Ивэн знал эту историю из газет, но краснобай излагал ее куда более цветисто, так что уже через пятнадцать минут около тележки собралась добрая дюжина зевак. Купив пирог, каждый из них задерживался послушать. Таким образом краснобай разом обеспечил себе бесплатный ужин и внимательную аудиторию.

Худой человек с жизнерадостным лицом вынырнул из темноты, тоже купил пирог и съел его с видимым наслаждением. Затем купил еще один и угостил чумазого мальчонку.

— Удачный денек, Тошер?[1] — с понимающим видом спросил продавец.

— Самый лучший за месяц, — ответил Тошер. — Нашел золотые часы! Такое бывает не часто.

Продавец засмеялся.

— Не иначе какой-нибудь шикарный джентльмен в недобрый час обронил! — Он осклабился. — Вот жалость-то, а?

— Да не говори! — хихикнул в ответ Тошер.

Неплохо знакомый с уличной жизнью, Ивэн прекрасно понимал, о чем идет речь. Судя по прозвищу, этот человек добывал себе средства к существованию тем, что обшаривал сточные канавы в поисках оброненных вещей. Эти люди, как, впрочем, и рабочие, прочищающие водостоки вдоль реки, всегда были рады своим находкам, тем более что случалось такое не каждый день.



Люди подходили и уходили: отработавшие свое торговцы, кебмен, пара лодочников с пристани, проститутка и наконец — к тому времени Ивэн успел закоченеть — Вилли Деркинс.

Он бросил быстрый взгляд на Ивэна и, узнав его, заметно встревожился:

— Привет, мистер Ивэн! Чего это вы здесь? Это же не ваш район.

Ивэн решил не прибегать ко лжи; это бы не привело ни к чему хорошему.

— Прошлой ночью произошло убийство на Куин-Энн-стрит.

— И кого же кокнули? — Вилли явно смутился: в свете фонаря над тележкой было хорошо видно его настороженное лицо и прищуренные глаза.

— Дочь сэра Бэзила Мюидора зарезана грабителем прямо в своей спальне.

— Поди ты! Бэзил Мюидор, а? — Вилли недоверчиво взглянул на Ивэна. — Должно быть, спит на мешках с деньгами, но ведь у него в доме, наверное, слуги так и шныряют! Какой ненормальный додумался ее прикончить? Тупость, да и только! Дурак чертов!

— Вот и надо бы его припереть к стенке. — Ивэн выпятил губу и покачал головой.

— Мне ничего не известно, — стал по привычке отпираться Вилли.

— Возможно, — согласился Ивэн. — Но ты ведь знаешь всех домушников, промышляющих в том районе.

— Никто бы из них на это не пошел, — быстро сказал Вилли.

Ивэн скорчил гримасу.

— И уж конечно, они бы не узнали, что в их районе орудует чужак! — язвительно заметил он.

Вилли украдкой бросил на него оценивающий взгляд. Ивэн выглядел простачком, такие лица бывают по большей части у джентльменов, но, уж во всяком случае, никак не у полицейских сержантов. То ли дело Монк! Того ни с кем не перепутаешь: с гонором, непростой, любит ввернуть крепкое словцо. Стоит один раз взглянуть в его серые пронзительные глаза — и сразу становится ясно, что с таким шутки плохи.

— Дочь сэра Бэзила Мюидора, — задумчиво произнес Ивэн. — Кого-нибудь за это обязательно повесят. Будут трясти всех подряд, пока не найдут виновного…

— Ладно! — проворчал Вилли. — Так и быть! В тех краях тогда болтался Китаец Пэдди. Он тут ни при чем, совершенно точно, так что даже и не пытайтесь под него копать. Чист как младенец. Просто поспрашивайте его… Если уж он не сможет вам помочь — значит, никто не сможет. И вообще, пойду я, а то вы мне всю репутацию испортите — на нас вон уже смотрят…

— Где найти Китайца Пэдди? — Ивэн схватил его за руку, да так крепко, что Вилли вскрикнул.

— Пустите! Вы что, руку мне хотите сломать?

Ивэн усилил хватку.

— Дарк-Хаус-Лейн, Биллингзгейт, — завтра утром, как откроется рынок. Вы его легко узнаете: волосы у него черные, точно у трубочиста, и глаза как у китаезы. Да пустите же меня!

Ивэн разжал пальцы, и в тот же миг Вилли пустился по Минсинг-Лейн в сторону пристани парома.

Ивэн пошел прямиком домой, наскоро смыл грязь с лица еле теплой водой и нырнул в постель.

Встав в пять утра, он нацепил тот же наряд и выбрался из дому. Воспользовавшись омнибусами, доехал с пересадкой до Биллингзгейта и в четверть седьмого, когда только забрезжил рассвет, уже стоял среди скопища повозок и высоких телег рыбных торговцев перед въездом на Дарк-Хаус-Лейн. Рынок был зажат домами, как морскими утесами: полотнище, призывающее покупать свежий лед, тянулось буквально от одной стены до другой. По обе стороны на прилавках высились горы свежей, мокрой, скользкой рыбы на любой вкус; продавцы расхваливали свой товар, их белые фартуки мерцали, как рыбье брюхо, а белые головные уборы четко выделялись на фоне темных каменных стен.

Разносчик с корзиной трески на голове с трудом прокладывал себе дорогу в толпе покупателей. В дальнем конце рынка виднелись спутанные снасти покачивающихся на воде лодок для ловли устриц, да временами красным пятном мелькала шерстяная шапка моряка.

Запахи стояли умопомрачительные: копченая сельдь, все виды свежей рыбы — от кильки до палтуса, омары, а кроме того, пьянящий аромат водорослей и соли, словно торговля и впрямь развернулась на самом морском берегу. Ивэн невольно вспомнил, как в детстве он впервые увидел море: от воды веяло холодом, а по песку боком трусил краб.

Но теперь все было иначе. Вместо мягкого шуршания волн — оглушительная разноголосица рынка.

— Эй! Эй! Сюда! Прекрасная копченая сельдь из Ярмута!

— А вот хек!

— Подходите! Палтусы — живее не бывает!

— Отличные крабы, живые! Налетай!

— Скаты! Свеженькие! Совсем дешево! Лучше не найдете!

— Кому трески?

— Стаканчик мятной настойки спасет вас нынче от простуды! Полпенни — стакан!

— Сюда, сэр, сюда! Смородина и мясной пудинг! Всего полпенни!

— Сюда, мэм! Треска — чудо! Сама прыгнет к вам в корзину!

— Креветки!

— Мидии! Теперь или никогда!

— Угри!

— Камбала!

— Устрицы!

— Непромокаемые плащи! С вас всего шиллинг! Берегитесь сырости!

Тут же неподалеку разносчик газет выкрикивал:

— Пища для ума! Покупайте, читайте! Ужасное убийство на Куин-Энн-стрит! Дочь лорда зарезана насмерть в собственной постели!

Протолкавшись сквозь толпу торговцев, торговок, покупателей. Ивэн приметил смуглого парня с восточными чертами лица.

— Вы — Китаец Пэдди? — спросил он, решая трудную задачу: перекричать толпу и в то же время избежать лишнего внимания.

— А то кто же? Желаете свежей трески, мистер? Лучшая на рынке.

— Желаю кое-какой информации. Вам это ничего не будет стоить, а я готов заплатить, если, конечно, сведения окажутся верными, — ответил Ивэн. выпрямившись и устремив взгляд на рыбу, словно прикидывая качество товара.

— Какой же информацией можно торговать на рыбном рынке? Вы хотите узнать время прилива и отлива, так, что ли? — Китаец Пэдди саркастически приподнял прямые густые брови. — Я не знаю, кто вы такой…

— Я из полиции, — тихо сказал Ивэн. — Ваше имя мне сообщил надежный человек, наш общий знакомый с Паддинг-Лейн. Мне употребить власть? Или мы побеседуем, как два джентльмена, после чего вы останетесь торговать, а я отправлюсь по своим делам? — Он сказал это мягко, но взгляд его, устремленный в раскосые глаза Пэдди, был холоден и решителен.

Торговец медлил.

— Вы вправе выбирать. Я могу вас арестовать прямо сейчас, и тогда беседовать вам придется уже не со мной, а с мистером Монком. — С некоторых пор репутация Монка была известна Ивэну даже лучше, чем самому Монку.

Пэдди наконец принял решение:

— О чем бы вы хотели узнать?

— Об убийстве на Куин-Энн-стрит. Вы там были позапрошлой ночью…

— Сюда! Свежая рыба! Прекрасная треска! — закричал Пэдди. — Да, я там был, — продолжил он тихо, — но я ничего не крал и, уж конечно, не убивал ту женщину! — Отвлекшись на минуту от разговора, он продал пожилой леди три большие трески, выручив шиллинг и шесть пенсов.

— Это мне известно, — кивнул Ивэн. — Но я хочу знать, кого вы там видели.

— Проклятый полицейский шлялся по Харли-стрит до Уимпол-стрит каждые двадцать минут, — ответил Пэдди, бросив быстрый взгляд на рыбу, а потом на толпу покупателей. — Вы испортите мне всю торговлю, мистер! Люди удивляются, почему вы до сих пор ничего не купили.

— Кого еще вы видели? — настаивал Ивэн. — Чем быстрее вы мне ответите, тем быстрее я куплю у вас рыбу и уйду.

— В третий дом от угла на Харли-стрит заявился лекарь, и девчонка-горничная прогуливалась с ухажером. На этой чертовой улице было людно, как на Пиккадилли! Не было никакой возможности что-нибудь провернуть.

— На какой дом вы нацеливались? — спросил Ивэн, беря в руки рыбу и внимательно ее изучая.

— Перекресток Куин-Энн-стрит и Уимпол-стрит, юго-западный угол.

— А где вы ждали? — Ивэна слегка пробрал озноб, ему стало не по себе. — И в течение какого времени?

— Да всю эту чертову ночь! — мрачно ответил Пэдди. — С десяти вечера и почти до четырех утра. За углом Уэлбек-стрит и Куин-Энн-стрит. Оттуда видна вся Куин-Энн до самой Чандос-стрит. Там принимали гостей, лакеев была — целая толпа.

— Почему же вы ждали чуть ли не до рассвета и не попытали счастья где-нибудь еще? Стоило ли оставаться в таком шумном месте?

— Сюда! Свежая треска! Еще живая, лучшая на рынке! — выкрикнул Пэдди поверх головы Ивэна. — Сюда, миссис! Восемь пенсов — только здесь! — Он снова понизил голос: — Потому что у меня была наводка на этот дом, я никогда не иду на дело без подготовки. Я ж не новичок какой-нибудь! Но эта проклятая горничная миловалась с дружком всю ночь напролет! Никакой морали!

— Так кто проходил мимо вас по Куин-Энн-стрит? — Ивэн уже не скрывал нетерпения. Кто бы ни убил Октавию Хэслетт, он не мог миновать лакеев и кучеров, равно как и проникнуть через конюшни. Следовательно, он обязательно должен был пройти мимо затаившегося Китайца Пэдди. И если Пэдди не врет, он обязан был заметить убийцу. Ивэн снова почувствовал легкий озноб.

— Да никто не проходил — только лекарь да эта горничная, — раздраженно отмахнулся Пэдди. — Я все глаза проглядел, пока ждал, не подвернется ли шанс, но все без пользы! Дом, куда шел лекарь, весь освещен, двери то открываются, то закрываются — попробуй мимо проберись! Да еще девчонка эта со своим хахалем! Никого я больше не видел, жизнью клянусь! Так и передайте мистеру Монку. Кто бы там ни прикончил эту женщину, он уже наверняка был у нее в доме. Желаю вам удачи, а я больше ничем помочь не могу. Теперь купите рыбу, заплатите вдвое — и уходите поскорее. Из-за вас просто невозможно торговать!

Ивэн взял треску и выложил за нее целых три шиллинга. Знакомство с Китайцем Пэдди следовало при случае продолжить.

«Наверняка был у нее в доме…» — эти слова неумолимо звенели в голове Ивэна. Конечно, он мог бы разыскать еще и горничную, и если она все подтвердит, то Китаец Пэдди прав — Октавию Хэслетт убил кто-то, живущий с ней под одной крышей. Не было никакого грабителя, была попытка замести следы, инсценировав ограбление.

Ивэн протолкался сквозь толпу и, миновав лотки и телеги, вышел на улицу.

Он представлял себе лицо Монка, когда тот об этом услышит. И еще лицо Ранкорна… История принимала неожиданный и весьма скверный оборот.

Глава 2

Разведя огонь, Эстер Лэттерли выпрямилась и оглядела длинную тесную палату лазарета. Узкие койки, отделенные одна от другой всего несколькими футами, стояли вдоль стен сумрачного помещения с высокими, потемневшими от дыма потолками и грязными окнами. На койках под серыми одеялами лежали взрослые и дети, одолеваемые отчаянием и самыми различными недугами.

Слава богу, хоть угля хватало, и в помещении было довольно тепло. Правда, пыль и легкая зола покрывали все тонким слоем. Женщины, чьи постели располагались у самой печки, жаловались на духоту; бинты у них мгновенно становились черными, и Эстер без конца приходилось протирать стол, стоящий посередине комнаты, и несколько стульев, на которые изредка присаживались и отдыхали идущие на поправку пациенты. Этим больничным покоем заведовал доктор Померой, хирург. Иными словами, все здешние обитатели либо ждали операции, либо восстанавливали силы в послеоперационный период. Однако в большинстве случаев они умирали от гангрены или от горячки.

В дальнем конце палаты снова заплакал ребенок. Ему было всего пять лет, и он очень страдал от воспаления плечевого сустава. Он поступил в лазарет еще три месяца назад, и каждый раз, когда его забирали в операционную, трясся, стучал зубами, а личико его от страха становилось совсем белым. Потом, просидев в приемной около двух часов, он слышал, что оперировать его сегодня не будут, и вновь возвращался в палату.

К ярости Эстер, доктор Померой ни разу не удосужился объяснить ни мальчику, ни ей самой, почему так происходит. Впрочем, доктор Померой относился к сиделкам ничуть не хуже большинства своих коллег-врачей; женщины в медицине, по общему мнению, были способны выполнять лишь физическую работу: мыть, протирать, чистить, менять повязки, а также стирать и скатывать бинты. Старшие медицинские сестры должны были к тому же поддерживать дисциплину и следить за нравственностью среди пациентов, достаточно окрепших, чтобы представлять угрозу для местного шаткого порядка.

Эстер оправила юбку и одернула передник — скорее по привычке, нежели по необходимости, — и поспешила к больному ребенку. Она прекрасно сознавала, что не в силах облегчить его боль, но могла хотя бы взять мальчонку на руки, приласкать, успокоить.

Мальчик свернулся на койке и тихо плакал, уткнувшись лицом в подушку и стараясь не шевелить больным плечом. Это был плач отчаяния и безнадежности, он уже ни во что не верил — просто не мог выносить мучения молча.

Эстер присела на краешек койки и осторожно, чтобы не причинить боли, взяла мальчика на руки. Он так исхудал, что ей это не составило труда. Прижав его голову к своей щеке, она стала приглаживать мальчику волосы. Эти ласки не имели ничего общего с тем, что она привыкла считать своей профессией. Бывшая сестра милосердия, прошедшая Крымскую войну, Эстер и раньше имела дело с ужасными ранами и экстренными операциями, выхаживала людей, умирающих от холеры, тифа и гангрены. Она вернулась домой подобно многим другим крымским сестрам с надеждой изменить старые порядки в английских больницах. Однако задача оказалась куда труднее, чем ей это представлялось. Даже получить место в лазарете было непросто, что уж там говорить о каких-то реформах!

Конечно, Флоренс Найтингейл была национальной героиней. Пресса посвящала ей цветистые фразы, публика обожала ее. Мисс Найтингейл была единственной, кто стяжал славу в этой плачевной кампании. В памяти людской еще были свежи рассказы о горячей, безумной атаке Легкой бригады на жерла русских пушек; редкая семья потомственных военных не понесла потерю в последовавшей затем бойне. Эстер сама присутствовала при этом и беспомощно следила за битвой с холма. До сих пор вспоминался ей лорд Реглан, подчеркнуто прямо сидящий в седле с таким видом, словно он выехал на прогулку в какой-нибудь английский парк. В самом деле, он и сам потом признался, что в эти мгновения думал о своей жене, оставшейся дома. Едва ли это было тогда уместно, ибо именно в те минуты он отдал самоубийственный приказ, о котором столько спорили впоследствии. Лорд Реглан сказал одно; лейтенант Нолан передал лордам Лукану и Кардигану нечто иное. Нолан был разорван на куски русским ядром, когда, размахивая саблей и крича, скакал к лорду Кардигану. Возможно, он всего лишь хотел сообщить, что перед ними готовые к обороне батареи, а не оставленные врагом позиции, как предполагалось ранее. Теперь этого уже никто не узнает.

В итоге сотни убитых и искалеченных; цвет британской кавалерии обратился под Балаклавой в кровавое месиво тел. Храбрость и самоотверженность солдат вошли в историю; с военной же точки зрения атака была бессмысленна.

И еще была тонкая красная линия на речке Альме, когда уже Тяжелая бригада, действительно выглядевшая издалека как неровная цепь алых мундиров, держалась до последнего. Стоило одному человеку упасть, как его место занимал товарищ, и строй стоял насмерть. Сам факт их героизма стал легендой, подпитывая бесконечные истории о мужестве на полях сражений, но кто, кроме скорбящих родственников и друзей, вспомнит лица убитых и искалеченных в той битве!

Эстер крепче обняла больного ребенка. Он уже не плакал, и она тоже почувствовала себя спокойней. Ее приводила в ярость сама мысль об этой бездарной неподготовленной кампании. Условия в крымском полевом госпитале были ужасны, и Эстер порой казалось, что если ей не изменит здравый смысл и чувство юмора, то по возвращении на родину каждая мелочь будет вселять в нее покой и уверенность. По крайней мере в Англии нет ни телег, нагруженных ранеными, ни свирепствующих эпидемий, ни людей с обмороженными ногами, подлежащими немедленной ампутации, ни замерзших насмерть, как это часто случалось на высотах под Севастополем. Пусть грязные английские больницы кишат вшами и клопами, зато там нет полчищ крыс, карабкающихся по стенам и падающих с отвратительным шлепком, как гнилые фрукты, на пол барака и на тела раненых. Этот кошмар до сих пор преследовал Эстер во сне. И уж конечно, в английских лазаретах не растекаются по полу лужи крови и экскрементов. А крысы если и встречаются, то не тысячами!

Все эти ужасы не сломили Эстер, как не сломили они многих других женщин, отправившихся с мисс Найтингейл сестрами милосердия в Крым. Зато теперь Эстер Лэттерли чувствовала, что силы ее на исходе. Она ощущала полную беспомощность перед лицом заскорузлых английских традиций и косностью начальства, считающего любую инициативу непристойностью и посягательством на устоявшийся порядок. А уж если инициатива исходила от женщины, то это рассматривалось как нечто абсолютно противоестественное.

Королева могла оказывать почести Флоренс Найтингейл, но медицинские учреждения отнюдь не приветствовали молодых женщин, мечтающих о реформах, и Эстер быстро в этом убедилась, встретив повсюду тупое и яростное сопротивление.

Видеть это было тем более мучительно, что хирургия в последнее время сделала гигантский шаг вперед. Вот уже десять лет, как в Америке успешно применяли анестезию. Чудесное открытие! Теперь стало возможно то, о чем до сих пор и мечтать не приходилось. Разумеется, блестящий хирург мог и раньше ампутировать конечность: от него требовалось рассечь плоть, артерии и мышцы, распилить кость, прижечь культю и зашить в течение сорока или пятидесяти секунд. Роберт Листон, самый проворный из них, был способен всего за двадцать восемь секунд ампутировать ногу, сгоряча отмахнув заодно пару пальцев у ассистента и фалду фрака у приглашенного на операцию восторженного зрителя.

Но боль, которую приходилось испытать при этом пациенту, была невыносима. К тому же за операции внутренних органов не брался никто: в мире не нашлось бы веревки, которая удержала бы оперируемого на столе в неподвижном состоянии, давая возможность хирургу работать ножом с должной точностью. Хирургия вообще не считалась уважаемым занятием. Фактически хирурги приравнивались к цирюльникам; и в тех и в других ценились, скорее, быстрота и твердость рук, нежели глубина познаний.

Теперь же, после внедрения анестезии, становились возможными не только ампутация раненой или обмороженной конечности, но и такие сложнейшие операции, как удаление пораженного внутреннего органа. Можно было, например, спасти этого мальчика, уже засыпающего на руках Эстер. Лицо его горело, он свернулся калачиком и притих.

Эстер еще продолжала его укачивать, когда в палату вошел доктор Померой — невысокий, рыжеватый, с аккуратно подстриженной бородкой. Он явно собирался кого-то оперировать: на нем были старые темные брюки — все в пятнах запекшейся крови, сорочка с разорванным воротом и привычный старый жилет, также весь перепачканный. Впрочем, в таком виде работали все хирурги — какой смысл портить хорошую одежду!

— Доброе утро, доктор Померой, — быстро сказала Эстер. Ей нужно было обратить на себя внимание хирурга, поскольку она не теряла надежды убедить его прооперировать мальчика на этой неделе, а еще лучше — немедленно. Эстер знала, что шансы на успех весьма средние — сорок процентов больных гибли вследствие занесенной в ходе операции инфекции. Но иного выхода не было — мальчик чувствовал себя все хуже и слабел день ото дня. Эстер заставляла себя быть вежливой, даже почтительной, но давалось ей это с трудом. Она понимала, что доктор Померой весьма искусный хирург, но как человек он был ей неприятен.

— Доброе утро, мисс… э… — Он сделал вид, что удивлен ее присутствием в палате, хотя Эстер работала здесь уже никак не меньше месяца и неоднократно беседовала с доктором Помероем на повышенных тонах. Вряд ли он забыл эти стычки. Просто он не одобрял, когда медсестры первыми заговаривали с врачом. Каждый раз, сталкиваясь со столь вопиющим нарушением субординации, он бывал недоволен.

— Лэттерли, — подсказала она и едва удержалась, чтобы не добавить: «Я не меняла фамилию со вчерашнего дня, да и вообще ни разу не меняла».

Фраза уже вертелась на кончике языка, но судьба ребенка была для Эстер важнее собственного самолюбия.

— Да, мисс Лэттерли, что у вас? — Произнося слова, хирург смотрел не на нее, а на койку напротив, где с беспомощно открытым ртом лежала на спине немощная старуха.

— У Джона Эйрдри продолжаются боли, и состояние его не улучшилось, — как можно вежливее проговорила она, стараясь придать голосу больше мягкости. Неосознанно она прижала ребенка к груди. — Мне кажется, его еще можно спасти, если прооперировать в ближайшее время.

— Джон Эйрдри? — Доктор Померой взглянул на Эстер и нахмурился.

— Ребенок, — произнесла она сквозь зубы. — У него воспален плечевой сустав. Вы должны вырезать опухоль.

— В самом деле? — холодно переспросил хирург. — А где вы получали ваш медицинский диплом, мисс Лэттерли? Вам никто не давал права что-либо мне советовать. И я не раз уже напоминал вам об этом.

— Диплом я получила в Крыму, сэр, — немедленно отозвалась она, не опуская глаз.

— Ах вот как? — Он засунул руки в карманы. — И часто вам приходилось иметь дело с детьми, у которых воспален плечевой сустав, мисс Лэттерли? Я знаю, это была нелегкая кампания, но неужели нашей стране пришлось настолько туго, что в армию призывали пятилеток! — Он улыбнулся — тонко и самодовольно. Затем решил добавить еще одну колкость: — Но если дело обстояло так плохо, что уже и женщинам пришлось изучать медицину, то Англия переживала поистине трудные времена.

— Полагаю, вас здесь часто вводили в заблуждение, — парировала она, вспомнив восторженную и слащавую ложь, которую печатали о Крымской войне все газеты — с тем чтобы спасти авторитет правительства и генералитета. — Но нашу помощь там ценили высоко, да и здесь тоже, если помните. — Эстер намекала на почести, оказанные Флоренс Найтингейл, и они оба прекрасно это поняли. Незачем было даже называть имя.

Доктор Померой моргнул. Ему не нравились восторги и шумиха, которыми окружили эту женщину простолюдины в мундирах, очевидно не видевшие никого более достойного. Медицина держится на высоком мастерстве и знаниях, а не на случайно приобретенном опыте.

— Тем не менее, мисс Лэттерли, мисс Найтингейл и ее помощницы, включая вас, были не более чем дилетантками. Ими вы и останетесь. В стране нет и, похоже, не будет ни единой медицинской школы, которая принимала бы женщин. Боже правый! Лучшие университеты до сих пор не принимают даже людей иного вероисповедания! Что уж там говорить о женщинах! Да и кто, скажите мне, позволил бы им практиковать? Вы бы лучше приступили к своим непосредственным обязанностям! А свое мнение будьте любезны держать при себе! Сделайте перевязку миссис Уорбертон… — Лицо его сморщилось от гнева, поскольку Эстер не двинулась с места. — И положите наконец этого ребенка! Если вам нравится нянчить детей, выходите замуж и заведите своих, а не сидите здесь, как кормилица. Принесите чистые бинты, чтобы я мог осмотреть миссис Уорбертон. И захватите немного льда. Кажется, у нее жар.

Эстер оцепенела от бешенства и беспомощности. Хирург обращался к ней свысока, не скрывая презрения. Конечно, можно высказать этому человеку в глаза все, что она думает и о нем, и о его самомнении, но тогда они стали бы навсегда злейшими врагами. И возможно, он назло ей откажется оперировать Джона Эйрдри.

Усилием воли Эстер подавила раздражение, и достойный ответ так и остался при ней.

— Когда вы собираетесь оперировать мальчика? — спросила она вместо этого, глядя хирургу в глаза.

Он слегка покраснел. Что-то в глазах сестры приводило его в замешательство.

— Я еще утром решил, что прооперирую его сегодня, мисс Лэттерли. Так что ваши советы несколько запоздали, — солгал он, но Эстер даже виду не подала, что раскусила его.

— Уверена, вы, как всегда, приняли верное решение, — подыграла она ему.

— Ну так чего же вы ждете? — осведомился Померой, вынимая руки из карманов. — Положите ребенка на место и займитесь наконец делом! Вы что, не знаете, как менять повязку? Вашего умения наверняка хватит для такой задачи. — Голос его вновь зазвучал язвительно — хирург брал реванш. — Бинты — в шкафу, в том конце палаты, а ключ, вне всякого сомнения, находится у вас.

От ярости Эстер не сразу смогла ответить. Она молча положила ребенка на койку и выпрямилась.

— Разве ключ не висит у вас на поясе? — продолжал ехидничать Померой.

Размахивая связкой ключей и не без умысла задев ими фалды несносного начальника. Эстер стремительным шагом двинулась в дальний конец палаты — за бинтами.



Сегодня она дежурила с самого утра и уже к четырем часам пополудни почувствовала себя морально опустошенной, да и физическое состояние оставляло желать лучшего. Ломило спину, ноги почти не гнулись в коленях, ступни болели, обувь казалась тесной; шпильки в прическе так и норовили впиться в голову. У нее не было никакого настроения продолжать затянувшийся спор с начальством относительно того, каких именно женщин следует принимать на работу в лазарет. Эстер, в частности, хотела бы, чтобы уход за больными стал уважаемой и достойно оплачиваемой профессией, привлекающей умных и культурных женщин. А миссис Стенсфилд — старшая сестра — выросла среди женщин грубых и исполнительных, умеющих только чистить, мыть, разводить огонь и приносить уголь, стирать, убирать мусор и готовить бинты для перевязок. Такие, как она, должны были ко всему прочему еще и поддерживать дисциплину. В отличие от Эстер, миссис Стенсфилд не имела ни малейшего желания изучать медицину, самостоятельно, в случае отсутствия хирурга, давать больным лекарства и делать перевязку, не говоря уже о том, чтобы помогать оперировать. Сестер милосердия, вернувшихся из Крыма, она считала зазнавшимися молодыми выскочками, а их взгляды — вредными, причем мнения своего она даже не скрывала.

Но этим вечером Эстер просто пожелала ей всего доброго и вышла, оставив миссис Стенсфилд в некотором недоумении: та как раз собиралась прочесть подчиненной целую лекцию о нравственном и служебном долге — и вот, надо же, не удалось. Какая досада! Придется прочесть ее завтра.

До дома с меблированными комнатами, где поселилась Эстер, было рукой подать. Прежде она жила вместе со своим братом Чарльзом и его женой Имогеной, но в связи с финансовым крахом семьи и смертью родителей было бы просто нечестно взваливать на плечи Чарльза еще и сестрицу, вернувшуюся из Крыма, чтобы поддержать родственников в скорбный час утраты. После того как закончилось следствие по делу Грея, Эстер с помощью леди Калландры Дэвьет получила место в лечебнице, позволившее ей самостоятельно зарабатывать себе на жизнь и попытаться реализовать свои таланты администратора и медицинской сестры.

В Крыму Эстер часто встречалась с Аланом Расселлом, военным корреспондентом, и, когда тот умер в госпитале, именно она разослала его последний очерк в лондонские газеты. Позже, пользуясь тем, что весть о его смерти затерялась среди тысяч подобных трагических вестей. Эстер стала посылать в газеты сообщения от имени ушедшего друга, и, к ее радости, они были опубликованы. Теперь, вернувшись в Англию, она уже не могла использовать имя Алана, но продолжала публиковать материалы в газетах, подписываясь просто: соратница мисс Найтингейл. Приносило это занятие от силы несколько шиллингов, однако дело тут было не столько в деньгах, сколько в возможности ознакомить людей со своими взглядами, внушить им мысль о необходимости реформ.

Когда Эстер добралась домой, ее хозяйка, худая работящая женщина, обремененная множеством детишек и больным мужем, радостно сообщила, что в гостиной мисс Лэттерли ожидает некая дама.

— Дама? — У Эстер уже не было сил обрадоваться кому бы то ни было, даже милой Имогене, о которой она прежде всего и подумала. — И кто же это, миссис Хорн?

— Какая-то миссис Дэвьет, — пожала плечами хозяйка. Она была слишком занята, чтобы интересоваться чужими посетителями. — Эта дама сказала, что дождется вашего прихода.

— Благодарю вас.

Эстер ощутила внезапный душевный подъем. Она любила леди Калландру Дэвьет, пожалуй, больше всех своих знакомых. Кстати, пренебрежение к титулу было весьма характерно для ее подруги и наставницы. Редкое качество!

Калландра сидела в маленькой, давно уже требующей ремонта гостиной возле скудного огня. Пальто она сняла, хотя помещение порядком выстудилось. При виде Эстер ее выразительное запоминающееся лицо просияло. Одежду Калландра предпочитала скорее удобную, нежели модную; волосы были уложены, как всегда, небрежно.

— Эстер, моя дорогая, ты выглядишь чудовищно уставшей. Иди-ка сюда, присядь. Тебе срочно нужно выпить горячего чаю. Кстати, и я не откажусь. Я уже попросила эту женщину принести чашечку… Бедняжка, как ее зовут?

— Миссис Хорн.

Эстер села, расстегнула пряжки на туфлях, разулась и, испытав огромное облегчение, выдернула из прически самую докучливую шпильку.

Калландра улыбнулась. Вдова военного хирурга, она давно уже миновала возраст, который принято называть средним. С Эстер они познакомились задолго до того, как их пути вновь пересеклись в ходе следствия по делу Грея. Урожденная Калландра Грей, дочь покойного ныне лорда Шелбурна, она приходилась теткой нынешнему лорду Шелбурну и его младшему брату.

Эстер понимала, что Калландра посетила ее неспроста — иначе не явилась бы она в конце трудного дня, когда измученная Эстер менее всего годилась в собеседницы. Для дневного визита вежливости время было слишком позднее, для ужина — слишком раннее. Эстер ждала, что скажет Калландра.

— Послезавтра состоится суд над Менардом Греем, — негромко произнесла та. — Мы должны свидетельствовать в его пользу. Полагаю, ты еще не отказалась от своего намерения?

— Конечно, — без промедления ответила Эстер.

— Тогда будет лучше, если мы немедленно отправимся на встречу с адвокатом, которого я наняла для защиты Менарда. Он даст нам советы, касающиеся наших показаний в суде. Я условилась с ним о встрече у него дома нынешним вечером. Прости за спешку, но у нас просто нет выбора. Хотя можем сначала перекусить. Или потом — как тебе будет угодно. Мой экипаж вернется через полчаса; я решила, что не стоит оставлять его ждать у дома. — Она криво усмехнулась — дальнейших объяснений не требовалось.

— Разумеется. — Устроившись на стуле, Эстер подумала, что сейчас и впрямь хорошо бы сначала выпить обещанную миссис Хорн чашку чая, а потом уже переодеться, снова влезть в тесные туфли и отправиться на консультацию к какому-то адвокату.



Оливер Рэтбоун имел репутацию одного из самых блестящих судебных защитников и ценил себя соответственно. Стройный мужчина среднего роста, одетый изящно, но неброско; только присмотревшись, можно было подметить сперва высокое качество ткани, а затем безупречный покрой костюма, сидящего на владельце без единой морщинки. Светлые волосы обрамляли узкое лицо; обращали на себя внимание длинный нос и чувственный рот прекрасной формы. А в целом Оливер Рэтбоун производил впечатление сдержанного и очень умного человека.

Его уютный кабинет освещался люстрой, свисающей с украшенного роскошной лепниной потолка. В дневное время помещение наполнялось светом, льющимся сквозь три больших подъемных окна, которые сейчас были задернуты шторами из темно-зеленого бархата. Из мебели внимание привлекали стол красного дерева и очень удобные на вид стулья.

Рэтбоун провел гостей в комнату и предложил сесть. Поначалу он произвел на Эстер не слишком благоприятное впечатление; казалось, Рэтбоуна больше заботит удобство дам, чем суть предстоящего разговора. Однако впечатление это мгновенно рассеялось, стоило адвокату перейти к делу. Голос его ласкал слух, а четкость дикции просто поражала. Что же касается интонации, то она потом еще долго преследовала Эстер.

— Итак, мисс Лэттерли, — начал он, — мы должны уточнить, что вы скажете на суде. Вы ведь понимаете, что не удастся отделаться кратким изложением известных вам фактов. Вас так просто не отпустят.

Раньше Эстер об этом как-то не задумывалась, а теперь вдруг поняла, что подсознательно представляла себе допрос именно так. Она решила, что будет все отрицать, но тут осознала, что Рэтбоун легко читает ее мысли, и передумала.

— Я ждала ваших инструкций, мистер Рэтбоун. И потому не составила собственного мнения.

Губы адвоката тронула очаровательная улыбка.

— Вот и славно. — Он прислонился к краю стола и серьезно оглядел гостью. — Сначала задавать вопросы вам буду я. Вы ведь мой свидетель, не так ли? Я попрошу рассказать подробности вашей семейной трагедии — попросту, с вашей точки зрения. То, чего вы сами не пережили, а знаете с чужих слов, лучше не упоминать, иначе судья тут же предупредит присяжных о том, что они не должны принимать ваши слова во внимание. И каждый раз, когда он будет вас таким образом останавливать, доверие присяжных будет падать. В конце концов они подвергнут сомнению все ваши показания.

— Понимаю, — заверила его Эстер. — Я буду говорить лишь то, что знаю сама.

— Вы легко можете сбиться, мисс Лэттерли. Ведь дело это затрагивает ваши самые глубокие чувства. — Он устремил на нее свои ясные лукавые глаза. — Все не так просто, как кажется на первый взгляд.

— Много ли шансов у Менарда Грея избежать виселицы? — хмуро спросила Эстер. Она умышленно выбрала самые резкие слова. Рэтбоун был не тот человек, с которым стоило изъясняться иносказаниями.

— Мы сделаем все, что можем, — ответил он, и лицо его несколько омрачилось. — Но я не рискну поручиться, что исход будет благоприятным.

— А что вы называете благоприятным исходом, мистер Рэтбоун?

— Высылку обвиняемого в Австралию, где у него со временем возникла бы возможность начать новую жизнь. Но вот уже три года, как туда отправляют лишь тех, кто приговорен к пятнадцати и более годам… — Он помедлил.

— А неблагоприятный? — еле слышно спросила Эстер. — Виселица?

— Нет, — сказал Рэтбоун, чуть подавшись вперед. — При неблагоприятном исходе ему суждено провести остаток жизни где-нибудь в Колдбат-Филдз. Лично я предпочел бы виселицу.

Некоторое время Эстер молчала — после услышанного просто нечего было сказать, а какая-нибудь банальность прозвучала бы как никогда глупо и нетактично. Калландра неподвижно сидела в углу комнаты.

— Что мы можем сделать? — спросила Эстер спустя несколько секунд. — Пожалуйста, посоветуйте мне, мистер Рэтбоун.

— Отвечать только на мои вопросы, мисс Лэттерли, — сказал он. — Ничего не добавлять от себя, даже если это будет вам казаться очень удачной идеей. Сейчас мы все обсудим, и я определю, что произведет на присяжных благоприятное впечатление, а что может повредить делу. Они не знают всей вашей истории, многое из того, что совершенно ясно для вас, может показаться им сомнительным. — Он улыбнулся: глаза блеснули насмешливо и печально, уголки рта чуть изогнулись. — И их представления о войне тоже могут сильно отличаться от ваших. Вполне возможно, что все без исключения офицеры — тем более имеющие боевые ранения — являются для них героями. И если мы неуклюже попытаемся убедить их в обратном, для них это будет настоящим крушением идеалов. Подобно леди Фабии Грей они верят только в то, во что хотят верить.

Эстер внезапно со всей ясностью вспомнила Шелбурн-Холл и искаженное, мгновенно постаревшее лицо Фабии, когда единым ударом были уничтожены все ее иллюзии, все сладкие воспоминания о прошлом.

— Горечь утраты часто порождает ненависть, — продолжал Рэтбоун, словно читая мысли Эстер. — В таких случаях мы ищем виноватого, потому что можем справиться с болью лишь при помощи гнева. Ведь это, согласитесь, самый простой выход.

Эстер невольно вскинула глаза и, встретившись взглядом с адвокатом, едва не вздрогнула — настолько проницателен был этот взгляд. Он ободрял, но в то же время приводил в замешательство. Нет, этому человеку она бы никогда не смогла солгать. Слава богу, сейчас в этом не было никакой необходимости!

— Вам не стоит объяснять это мне, мистер Рэтбоун, — произнесла она и слабо улыбнулась в ответ. — Я уже достаточно долгое время провела дома, чтобы понять, что многие здесь предпочитают лелеять свои иллюзии, отвергая ту толику правды, которую я могла бы им предложить. Уродливая действительность невыносима, если не соседствует с настоящим героизмом. Терпеливый труд, невзирая на невзгоды, верность долгу, когда, казалось бы, все цели утрачены, смех сквозь слезы. Но вряд ли это удастся выразить словами — если человек сам не прошел сквозь все это, он просто не поверит.

Лицо Рэтбоуна осветилось внезапной улыбкой.

— Вы более благоразумны, мисс Лэттерли, чем я ожидал. Теперь у меня забрезжила надежда на успех.

Эстер почувствовала, что краснеет, и немедленно разозлилась. Надо будет поговорить с Калландрой и выяснить, что та успела нашептать адвокату. Хотя, скорее всего, Калландра тут ни при чем; столь нелестное мнение об Эстер Рэтбоун наверняка составил после беседы с этим несчастным полицейским Монком. Если не считать нескольких мгновений полного взаимопонимания, Монк и Эстер ссорились постоянно. Да Монк ни от кого и не скрывал, что считает Эстер заносчивой особой, вдобавок склонной совать нос в чужие дела. Хотя, конечно, первой свои взгляды на характер и замашки Монка высказала именно Эстер, причем со всей прямотой.

Рэтбоун обсудил с ней все вопросы, которые собирался задать в суде; все аргументы, которые, возможно, прозвучат из уст прокурора, все ловушки, которые обязательно будут ей расставлены. В заключение Рэтбоун еще раз предостерег Эстер против излишнего проявления чувств, дающего присяжным повод предположить, что она необъективна в своих суждениях.

Когда адвокат проводил обеих дам до дверей, было уже без четверти восемь. Эстер вновь ощутила, насколько она утомлена, снова заныла спина, заболели ноги. Мысль о свидетельстве в пользу Менарда Грея уже не казалась ей такой простой и ясной, как тогда, в Шелбурн-Холле, где она объявила во всеуслышание о своем намерении.

— Он тебя немножко сбил с толку, не так ли? — сказала Калландра, когда они уселись в экипаж и двинулись в обратный путь.

— Будем надеяться, что он точно так же собьет с толку и обвинителя, — ответила Эстер, поудобнее устраивая ноющие ноги. — Мне кажется, Рэтбоун крепкий орешек.

Смущенная собственным иносказанием, она отвернулась от Калландры, демонстрируя подруге лишь контур лица, обрисовавшийся на фоне фонаря кареты.

Калландра издала утробный смешок; уловка Эстер ее весьма позабавила.

— Милая моя, ты не первая женщина, которая не знает, как выразить свое отношение к Оливеру Рэтбоуну.

— Проницательности и представительной внешности может оказаться недостаточно, чтобы спасти Менарда Грея, — ответила Эстер чуть резче, чем собиралась.

Наверное, Калландра и так поймет, что Эстер преследуют мрачные предчувствия относительно послезавтрашнего дня и крепнущий страх перед возможной неудачей.



На следующий день Эстер прочла в газетах об убийстве Октавии Хэслетт на Куин-Энн-стрит, но поскольку фамилия инспектора полиции, расследующего это преступление, публику не интересовала и, стало быть, нигде не упоминалась, то мысль о Монке ей и в голову не пришла. Эстер вспоминала о нем лишь в связи с делом Грея да еще с трагедией ее собственной семьи.

Доктор Померой пребывал в сомнениях, не зная, как ответить на просьбу Эстер отпустить ее в суд для дачи свидетельских показаний. По ее настоянию он прооперировал Джона Эйрдри, и мальчику стало заметно лучше. Еще небольшое промедление — и было бы поздно; ребенок оказался куда слабее, чем это представлялось Померою. Теперь ему явно не хотелось отпускать Эстер, однако, поскольку прежде он часто твердил о ее никчемности, громогласно заявить о неудобствах, которые вызвало бы отсутствие строптивой медсестры, было выше его сил. Растерянность хирурга невольно позабавила Эстер, но ее тайная радость сильно отдавала горечью.



Дело Менарда Грея слушалось в Центральном уголовном суде в здании Олд-Бейли, а, так как речь шла о зверском убийстве отставного крымского офицера и в воздухе попахивало сенсацией, все места были заняты и все газеты в радиусе сотни миль сочли долгом прислать в зал суда своих репортеров. Улицу перед зданием запрудила толпа. Мальчишки-газетчики размахивали свежими выпусками; вновь прибывшие расплачивались с возницами; тележки торговцев проседали под весом самых различных товаров; продавцы во все горло расхваливали свои сандвичи и пироги; от чанов с горячим гороховым супом поднимался пар. Бродячие краснобаи уже сложили подробные баллады о слушающемся деле и распевали их на потеху зевакам. Не будь Эстер и Калландра вызваны в суд в качестве свидетелей, они бы ни за что не смогли пробиться к дверям.

В самом зале суда атмосфера была иная: сумрачная, официальная, внушающая трепет. Здесь не было места человеческим чувствам и слабостям, здесь правил безжалостный слепой закон.

Темные мундиры и высокие шлемы полицейских, начищенные до блеска бляхи и пуговицы; клерки в полосатых брючках; члены суда в мантиях и париках; приставы, рассаживающие публику на свободные места — всё невольно внушало почтение. Эстер и Калландру проводили в комнату для свидетелей, где они должны были дожидаться вызова. Присутствовать в зале суда им запрещалось, поскольку на их мнение могли повлиять показания других свидетелей.

Эстер, чувствовавшая себя неловко, хранила молчание. Несколько раз она открывала было рот, но тут же понимала, что слова здесь прозвучат бессмысленно и вряд ли развеют общую напряженность. В такой тишине прошло уже около получаса, когда открылась дверь, и Эстер сразу узнала этого человека, хотя в тот момент он стоял к ней спиной, обращаясь к кому-то в коридоре. Особой радости она при этом не ощутила.

— Доброе утро, леди Калландра. Мисс Лэттерли! — Мужчина наконец повернулся и вошел, прикрыв за собой дверь.

— Доброе утро, мистер Монк, — ответила Калландра, вежливо наклонив голову.

— Доброе утро, мистер Монк, — эхом отозвалась Эстер и повторила ее кивок.

Вновь увидев его лицо — уверенный спокойный взгляд серых глаз, широкий нос с горбинкой, тронутый небольшим шрамом рот, — она невольно вспомнила все, что им пришлось пережить в связи с делом Грея: гнев, смятение, жалость и страх, краткие мгновения такого полного взаимопонимания, какого ей никогда и ни с кем не приходилось испытывать раньше. Тогда перед ними маячила общая цель, ради которой оба готовы были пожертвовать чем угодно.

Теперь же эти двое лишь раздражали друг друга. На сей раз их свело только желание спасти Менарда Грея от дальнейших мучений да смутное чувство ответственности — ведь, в конце концов, именно они раскопали правду.

— Прошу вас, садитесь, мистер Монк. — Предложение Эстер прозвучало почти как команда. — Располагайтесь поудобнее.

Он остался стоять.

Несколько секунд все хранили молчание. Эстер сосредоточенно перебирала в памяти наставления Рэтбоуна: как следует давать показания, как отвечать на вопросы прокурора и, наконец, как вовремя остановиться и не сболтнуть чего-нибудь лишнего, что могло бы навредить обвиняемому.

— Мистер Рэтбоун вас консультировал? — не подумав, спросила она.

Монк приподнял брови.

— Мне и раньше приходилось давать свидетельские показания, мисс Лэттерли, — довольно язвительно ответил он. — В том числе и по весьма незаурядным делам. Так что процедура мне известна.

Эстер почувствовала, как нарастает ее раздражение: и на себя — за необдуманную фразу, и на него — за резкий ответ. Инстинктивно она перешла в наступление, выбрав в своем арсенале самое мощное оружие:

— Похоже, с тех пор как мы виделись в последний раз, ваша память значительно окрепла. Если бы я знала об этом, я бы, разумеется, воздержалась от своего замечания. Мне просто хотелось быть полезной, но, судя по всему, моя помощь уже не требуется.

Кровь отлила у него от лица, затем на скулах выступил румянец. Монк лихорадочно подбирал ответную колкость.

— Я многое забыл, мисс Лэттерли, но все же у меня по-прежнему есть преимущество перед теми, кто вообще ничего никогда не знал, — едко ответил он и отвернулся.

Калландра улыбнулась, но в разговор решила не вмешиваться.

— Речь идет не о моих знаниях, мистер Монк, — огрызнулась Эстер. — Речь идет о советах мистера Рэтбоуна. Но если вам все известно лучше, чем ему, то я за вас рада. То есть не за вас, конечно, а за Менарда Грея. Надеюсь, вы не забыли, ради чего мы сюда явились?

Первый раунд остался за ней, и она это знала.

— Разумеется, не забыл, — холодно бросил Монк через плечо и засунул руки в карманы. — Я препоручил сержанту Ивэну текущее расследование и пришел сюда раньше на тот случай, если мистер Рэтбоун пожелает меня видеть. Но, естественно, пока он лично не изъявит такое желание, я не стану его беспокоить.

— Он может и не знать, что вы здесь, — заметила Эстер.

Монк повернулся к ней лицом:

— Мисс Лэттерли, отчего бы вам не попробовать хотя бы на секунду перестать вмешиваться в чужие дела? Почему вы считаете, что без ваших указаний никто прожить не может? Как только я вошел в здание суда, я первым делом сообщил о своем прибытии его секретарю.

— Будь вы чуточку повежливее, мистер Монк, вы бы без труда объяснили мне это с самого начала, — ответила Эстер, уязвленная совершенно несправедливым, по крайней мере, не вполне справедливым, упреком. — Но вам, по-моему, чужда обыкновенная вежливость.

— Зато вы необыкновенная особа, мисс Лэттерли. — Его лицо напряглось. — Вы невыносимы, у вас замашки диктатора, и вы почему-то уверены, что всем необходимо ваше руководство. Вы удивительным образом сочетаете в себе черты гувернантки и надзирательницы работного дома. Вам не следовало покидать армию — там вы чувствовали бы себя как рыба в воде!

Удар был блестящий; Монк знал, до какой степени Эстер ненавидит армейское начальство — за чудовищную бездарность, из-за которой в последнюю войну столько людей приняли бессмысленную и страшную смерть. В приступе бешенства Эстер чуть не захлебнулась собственной тирадой.

— Ошибаетесь, — выдохнула она. — В армии служат мужчины, а те, что командуют, как правило, тупы и заносчивы — вроде вас. Они сами не понимают, что делают, — просто идут напролом, ни о чем не заботясь и не останавливаясь ни перед какими потерями, и им не дано осознать свою бездарность и усвоить дельный совет. — Она перевела дыхание и продолжила: — Да они бы скорее умерли, чем приняли помощь от женщины. Впрочем, их смерть меня бы не покоробила! Непростительно то, что они с легкостью посылают на смерть других людей!

Монк даже не успел обдумать ответ. Дверь открылась, и пристав пригласил Эстер проследовать в судебный зал. Она поднялась с величайшим достоинством и, пройдя мимо Монка, задержалась на пороге, чтобы одернуть платье, — процедура, которая всегда ее безумно раздражала. Послала Калландре улыбку через плечо и, чувствуя, как сжимается желудок, проследовала за приставом по коридору.

В огромном помещении с высоким потолком и забранными в деревянные панели стенами было столько народу, что людские массы, казалось, напирают на Эстер сразу со всех сторон. Повсюду — любопытные лица. Эстер чувствовала тепло, исходящее от собравшихся тел, слышала, как они ерзают и тянут шеи, чтобы рассмотреть ее получше, как они дышат, перешептываются и шаркают ногами, стараясь удержать равновесие. В ложе для прессы порхали карандаши, царапая на бумаге предварительные заметки и набрасывая контуры лиц и шляпок.

Глядя прямо перед собой, Эстер прошла к возвышению для свидетелей, ненавидя себя за легкую дрожь в коленях. На ступеньках она споткнулась и была вынуждена опереться на руку пристава. Эстер поискала глазами Оливера Рэтбоуна и сразу же увидела его, хотя в белом адвокатском парике он был плохо узнаваем. Рэтбоун улыбнулся ей с отстраненной вежливостью незнакомца, чтобы не сказать — холодно.