КАК СЛАДОК ШУМ ВОЛН

Деревья росли точно по линейкк — одинаковой высоты, с одинаковыми известковыми пестицидными кольцами у корней. По-моему, даже число веток на каждом дереве было одинаковое. Ветки тянулись в утреннее небо, умоляя о дожде.

Впереди среди буйных зарослей мерцал хаос из призматического стекла и хирургического хрома. Судя по тому, как растения атаковали травянистый холм, заросли не окружали дом, а скорее из него улепетывали. Отлично их понимаю. Дом был почти такой же неприличный, как цена земли, на которой он стоял. Эдакая трехэтажная катастрофа, сплошь резкие углы и блестящие поверхности. Вчерашнее забытое видение завтрашнего дня.

Не успел я и рта раскрыть, как водила открыл дверцу и ткнул пальцем в сторону дома. Как будто я не заметил. Я оглянулся на кованые ворота в каменной стене. Вдали, прямо над, верхушками деревьев, виднелась токийская телебашня — липовый Эйфель, единственное напоминание о том, что я все еще в мегаполисе.

Я вылез из машины и зашагал к дому по дорожке сквозь нечто типа сада. Кипарисы сцепились с бильбао, деревья гинкго боролись с соснами, а на земле вовсю шла война между колючим кустарником, хризантемами, львиным зевом и еще кучей цветочков, названий которых я не знал, хоть убейте. Никакого тебе классического японского ландшафта, где все мелочи дотошно соединены в максимальную гармонию, а растения подстрижены и подрезаны, и вообще над ними трясутся, как над хилыми детишками. При взгляде на этот сад хотелось не медитировать, а хвататься за мачете.

Рядом с домом блестел под солнцем маленький пруд. Две дорические восьмифутовые колонны подпирали воздух там, где, как я понял, был парадный вход. Между колоннами торчал мужик в старомодном костюме дворецкого, прямиком из благонравного британского детектива. Он как будто стоял там уже лет двадцать и еще не закончил эту процедуру.

— Добрый день, господин Чака, — поздоровался он. — Полагаю, вы здесь ради встречи с господином Накодо, так?

— Как скажете, — ответил я.

Дымку над головой сверлило добела раскаленное солнце. Я слушал цикад, ворон и далекие автомобильные гудки; шуршал остроносыми ботинками по дорожке и думал, за каким же чертом я сюда приперся. А потом вслед за слугой зашел в дом.

Я, по обычаю, скинул ботинки, а слуга протянул мне пару блестящих пластиковых шлепанцев с именем Накодо на подошве, напечатанным китайскими иероглифами. Потом слуга отфутболил меня другому парню в таком же костюме дворецкого. Тот повел меня сквозь шикарный лабиринт, который этот господин Накодо звал своим домом.

По-моему, дизайнер интерьеров сговорился с ландшафтником, поскольку дом выглядел что твой ночной кошмар после целого дня, проведенного в музее с толпами народу. Картины, скульптуры и всякие дорогущие штучки были кучами напиханы по всем углам и щелям. Сдается мне, что коллекцию подбирали так же тщательно, как обычную банду линчевателей. Наверняка этот хлам стоил дороже, чем вея моя зарплата за три или четыре оборота печного колеса смерти и реинкарнации.

Поплутав по закоулкам и очутившись в маленькой комнате, я развалился в шикарном кожаном кресле. Дворецкий сказал, что господин Накодо вскоре присоединится ко мне, и предложил чаю или кофе. Я отказался, и слуга ушел, оставив меня в кабинете. В сравнении с другими комнатами кабинет был практически пуст. Окна затянуты тяжелыми шторами, в центре комнаты громоздится огромный стол, а стены увешаны черно-белыми снимками в рамках.

Минуты, прихрамывая, бежали друг за дружкой, я сидел в кресле и пересчитывал пылинки там и сям. Пылинок нашлось немного. Не успел я заскучать, как услышал позади жужжание.

В трех-четырех футах от меня сидел старик в инвалидном кресле. Невозможно хрупкое тело сплошь укутано в узорчатое многослойное кимоно, а над узлом черной и золотистой ткани торчит голова. Меня как стукнуло — этот сморчок сидит тут с самого начала, с тех пор как я зашел в комнату. Старик беззубо улыбнулся в мою сторону, и я осклабился в ответ.

— Мы пробуждаемся от глубокого сна длинной ночи, — заявил он, качая головой и ухмыляясь. Его череп туго обтягивала кожа, тонкая, как пергамент.

— Чего?

— Мы пробуждаемся от глубокого сна длинной ночи.

— Это уж точно, — согласился я, не въезжая, о чем это мы вообще. — Вы господин Накодо?

Сморчок не ответил. Захлопнул рот, и его лицо обмякло. Потом он снова едва слышно заскрипел:

— Как сладок шум волн под нами.

Я уж было собрался опять, как болванчик, кивнуть в знак согласия со сладким шумом волн, но тут старикан ткнул рычаг на своем кресле, с жужжанием проехался но ковру и вылетел прямиком из комнаты. Я даже затылка его не видел — только кресло катится по пустому кабинету, сворачивает влево и исчезает.

А я остался сидеть, соображая, что же это было.

Так ни до чего и не додумавшись, я встал и решил глянуть на фотографии по стенам. В основном безрадостные групповые портреты серьезных мужиков в костюмах. Крутые воротилы позировали на фоне больших логотипов больших компаний или сидели вокруг больших столов в безликих залах заседаний. Попалось и несколько снимков повеселее, на воздухе, где политиканы со смутно знакомыми физиономиями что-то открывали, кромсая ленточки. На лица натянуты улыбки, жесткие и неуклюжие, как церемониальные шляпы, в которых политиканы позировали.

Только потом до меня дошло, что общего на этих фотографиях, кроме жуткого дефицита joie de vivre.[9] На каждой торчал один и тот же тип. Круглолицый мужик средних лет в сером костюме. Сперва его трудно было выцепить, но потом я понял, в чем фокус. Он всегда ошивался на краю кадра, словно вот-вот улизнет со снимка. А еще, по-моему, этого мужика никто не учил улыбаться в камеру.

— Простите, что заставил вас ждать, — раздался голос за моей спиной.

Тип с зализанными волосами, открывающими широкий лоб, выглядел в точности как на фотографиях, разве что слегка вылез на передний план. Костюм дорогой и сшитый на заказ, но пузо все равно торчит. Он прошаркал в комнату, закрыв дверь, а я тем временем боролся с искушением насвистеть мотивчик «Вот идет слоненок». Мужик щелкнул выключателем, но светлее в комнате не стало.

Он подошел к большому столу красного дерева и сел. Я снова плюхнулся в кожаное желеобразное кресло. Если припомнить, надо мне было насторожиться, еще когда мужик нс поклонился. Должен был прозвенеть тревожный звоночек, потому что мужик не дал мне визитку, не повторил предложение слуги выпить чаю и не извинился за то, что дом у него не такой большой, как дома в Америке, хотя это и неправда. Мне бы прямо тогда поднять трубку и вызвать копов, но я был счастлив забить на этикет и узнать наконец, за каким хреном я тут очутился. Не знал я, насколько это затянется.

— Господин Чака, — заговорил мужик. — Меня зовут господин Накодо, и я хотел бы поблагодарить вас. Не знаю, есть ли у вас… — Он замолк, упершись взглядом в стол. Потом откашлялся и начал заново: — Я не знаю, есть ли у вас дети, но, возможно, вы в состоянии вообразить трудности. Во всяком случае, я привез вас сюда, дабы сообщить, что я перед вами в величайшем долгу за то, что вы помогли Миюки.

— Помог Миюки?

— Да. Моей дочери. Большое вам спасибо.

— Большое вам пожалуйста.

— У вас развитое чувство чести.

— Я вырос в Кливленде.

— Сожалею, что мне незнаком этот город.

— Ничего страшного, — успокоил я. — Я вот с вашей дочкой незнаком. С той, которой я вроде как помог. Не поймите меня превратно — я ценю родительскую благодарность. Я ее просто тоннами огребаю за то, что пишу. И я отвечу на письма поклонников, дам автограф, устрою вам симпатичный тур по редакции, если заглянете к нам в Огайо. Вот только мне совсем не в кайф незваные гости, которые вламываются в мой номер.

Накодо застыл в кресле, сверля меня глазами. Потом скрючился и тяжко вздохнул. Определенно, этому парню не хватает властных манер. А я-то думал, они ему полагаются по чину, при таком-то доме.

— Вы довольно хорошо говорите по-японски, — сказал он.

— Это что, плохо?

— Наоборот. Все же, боюсь, возникло недопонимание.

Вам не выучить японский, пока не усечете, что «недопонимание» имеет, грубо говоря, девять миллионов разных значений. Меньше всего мне хотелось недопонять, что он имеет в виду под «недопониманием», так что я захлопнул пасть и уставился на мужика.

— Господин Чака, знаете, почему вы здесь?

— Голова дохлой кошки?

Это ответ на один из коанов, но я их вечно путаю. Я прикинул, что если повторять это всякий раз, когда нечего сказать, авось кривая вывезет. По-моему, Накодо не впечатлился.

— В самом деле не имеете представления? — спросил он, наморщив лоб.

Я потряс головой. Накодо так и торчал за столом, глядя в никуда. Лицо у него было того же строгого пепельно-серого оттенка, что и костюм. Что-то в нем было такое, от чего мне стало его жаль, хотя, казалось бы, с чего?

— Миюки, моя дочь… можно сказать, что она стала чужой, отстранилась.

Накодо задумался над фразой, шаря глазами по комнате, будто искал телесуфлера.

— Да, думаю, именно так. \'Отстранилась. Против моей воли она решила не поступать в университет, она была склонна… ну, даже не знаю, как сказать. Кажется, она использовала термин «найти себя».

Прежде чем продолжить, он ждал от меня подтверждения. Половина японской разговорной практики — знать в точности, когда и как помычать в ответ, чтобы говорящему было спокойно. Однако я просто кивнул. У меня день не задался с самого утра, так что плевать я хотел, спокойно Накодо или нет.

— Безусловно, мы с её матерью воспитывались не на таких идеях, — наконец продолжил он. — Вряд ли мы думали о том, чтобы найти себя. Даже сейчас мне сложно понять точное значение этого термина. Но я знаю, что молодежь теперь другая. Весь мир другой. И я помню, каково это — быть молодым.

Тут он еще раз тяжко вздохнул. Взгляд стал рассеянным, и через секунду Накодо закончил:

— Вообще-то не совсем так. Иногда у меня ощущение, что мои воспоминания — из чужой жизни. Странно, не правда ли? Господин Чака, вы помните, каково это — быть молодым?

— Ну да, наверное. Прямо как сейчас, только еще больше.

— Ммм-да, — пробурчал Накодо.

Он задумался на секунду, потом встал из-за стола и начал мерить комнату шагами. Он говорил, а я смотрел на него. Да, у пего нету властного стиля, как у хозяев мульти-миллионных домов, но вот от собственного голоса он тащится, как все большие шишки.

— Время уходит, забирая с собой столь многое, — говорил Накодо, сцепив руки за спиной. — Молодые становятся взрослее, взрослые стареют, старики умирают. Лепестки вишни осыпаются, снова расцветают и снова осыпаются. Строят и сносят здания, на их месте возводят новые здания. Одно за другим, и наконец уже не узнать улицу, на которой рос. Старые обычаи просто перестают существовать, как и люди, которые их соблюдали. Как бегущие облака. Говорят, что времени подвластно все, что даже воспоминания меняются. Но я думаю — правда ли это? Неужели ничто не остается прежним? Неужели перемены — единственное, что неизменно?

— Если вы притащили меня сюда отвечать на такие вопросы, я вас жутко разочарую.

На секунду Накодо просто застыл, весь в своих мыслях. Потом кивнул и медленно пошел обратно к столу. Сел, положив сцепленные руки на стол.

— Простите меня. В последнее время то и дело впадаю в такую сентиментальность. В общем, я просто хотел сказать, что жизнь сегодня, наверное, совсем другая. Для молодых людей.

По-моему, эта мысль была ему не по вкусу.

— Короче говоря, когда Миюки исполнилось двадцать, я разрешил ей покинуть дом. Найти квартиру и гоняться за этой мечтой «найти себя». — Он глубоко вздохнул и потемнел лицом. — Я пожалел об этом своем решении. К счастью, по моей просьбе кое-кто за ней приглядывал. Отчеты этих людей были очень тревожными. В самом деле, очень. Я приказал Миюки вернуться домой. Когда я объяснил ей почему, она обвинила меня в том, что я за ней шпионю.

— Вроде так оно и было.

— Ради ее же безопасности. Есть масса причин, по которым человек с моим положением сочтет такие предосторожности необходимыми.

— Все может быть, — сказал я. — Но есть масса причин, по которым вашей дочке это могло встать поперек горла. Она молодая женщина, в самом соку. Может, хочет иметь шанс самой пройти по миру, без папочки, который вечно сопит над плечом. Посмотрите с этой стороны, тогда легко понять, чего она так хотела слинять от… ну, от всего этого.

Господин Накодо слегка скривился, потом опустил грустные очи долу.

— Я всегда завидовал способности иностранцев прямо выражать свои мысли.

— Я не хотел…

— Пожалуйста, не извиняйтесь. Искренность — это привилегия, которой мы, японцы, обладаем слишком редко. Но, господин Чака, боюсь, вы не понимаете. Моя дочь исчезла.

Вот оно, после всех хождений вокруг да около. Я все равно не въезжал, каким боком имею к этому отношение, но выпытывать не собирался. Когда возьмешь интервью у стольких людей, узнаешь, что чем меньше просишь, тем больше тебе дадут.

— Это случилось вчера, — сказал Накодо. — Я послал водителя забрать дочь из ее квартиры в Минами-Аояма, но Миюки там не оказалось. Потом, примерно в пять часов пополудни, как мне сообщили, у нес случился тяжелый эпилептический припадок в заведении, известном как «Патинко счастливой Бэнтэн». Зал рядом со станцией Уэно. В отчете говорится, что мужчина по имени Билли Чака позвонил в «скорую». Машина из больницы Токийского университета приехала через несколько минут. Медики положили мою дочь на носилки. Но не успели они дойти до машины, как Миюки проснулась. Команда «скорой» сказала, что, едва они вынесли Миюки на улицу, она просто развязалась, спрыгнула с носилок и убежала. С тех пор ее никто не видел.

— Это была ваша дочь?

— Была. И есть. Миюки, моя дочь.

Я вспомнил, как Миюки лежала, а шарики патинко медленно катились по полу. Вокруг стояли шмели, девушка спала, Гомбэй с менеджером таращились на ее нижнее белье. И конечно, я вспомнил ее родинку.

— Вы видели этот ее припадок, правильно?

— Точно, — подтвердил я.

— Понятно, — протянул он, со вздохом кивая. — Скажите, с ней был еще кто-нибудь?

— Я никого не видел. Она сидела одна.

— Вы уверены? Я кивнул.

— Это подтверждает отчет моих людей, — сказал он. — И все же я надеялся, что вы видели с ней кого-нибудь до ее исчезновения.

— Что конкретно вы подразумеваете под «исчезновением»?

Накодо уставился на собственные пальцы.

— Она просто испарилась после инцидента в зале патинко. Бесследно, как говорится. Без единой зацепки. С тех пор ее нет.

— Но это было меньше суток назад.

— Тем не менее я беспокоюсь.

По-моему, парень держит дочурку на коротком поводке. Я бы понял, отчего он на ушах бегает, если бы девочке было пятнадцать или шестнадцать, но ей двадцать лет. По-моему, девочка не слишком жаждет вернуться к папочке. Побывав в доме Накодо, не могу ее винить.

— Это судороги вас так беспокоят? — спросил я.

— Отчасти. У нее нет врожденной склонности к эпилепсии и никогда не было судорог. Могу только догадываться, почему у нее случился приступ.

— А вы загляните в какой-нибудь зал патинко.

— Все же судороги — лишь один штрих в целом тревожной картины. Я беспокоюсь о ее безопасности и здоровье.

— А причины для этого есть?

— Причина в том, что я — ее отец, господин Чака.

— Господин Накодо, — начал я. — Вам это наверняка придется не по вкусу. Но я тут послушал все, что вы мне рассказали, и мне кажется, что ваша дочка не исчезла. Может, она просто дала деру.

Он задумался над моими словами или сделал вид, затем покачал головой.

— А может, дело в мальчике, — добавил я.

— У нее нет бойфренда. Мои люди уверили меня в этом.

— Тогда, значит, что-то вы темните. Вы сказали, что она уже попадала в переплет. Вот с этого места поподробнее можете?

Секунду он глядел мне в глаза, потом снова опустил взгляд. Зуб даю, что-то в вашей жизни не так, если вам нужны «люди», чтоб выяснить, есть ли у вашей дочери дружок. Накодо потряс головой, словно думал о том же. Он было заговорил, умолк, снова заговорил:

— Возможно, вы правы. Наверное, я слишком тороплюсь с выводами. Как многие родители. Уверен, Миюки может о себе позаботиться. Как вы говорите, ей девятнадцать…

— Двадцать.

Накодо глянул на меня озадаченно.

— Вы сказали, ей двадцать лет.

— Ах да, — ответил он. — И в самом деле. Ей исполнилось двадцать пару месяцев назад. Видите, что со мной делают эти волнения. Я вдруг почувствовал себя ужасно глупо, что потревожил вас своими семейными проблемами. Слушаю себя и понимаю, что превратился в старую мямлю.

Не успел я вежливо возразить — дескать, он всего лишь кажется мямлей средних лет, — как Накодо уже встал, обошел стол и протянул мне руку:

— Господин Чака, простите за беспокойство. Я очень надеюсь, что вы меня понимаете.

Я ничего не понимал, но, вероятно, такое можно понять, только когда у тебя есть девятнадцати- или двадцатилетняя дочь. В общем, я встал и потряс ему руку, улыбаясь так, будто в мире самое важное — это Накодо с его хлопотами.

— Кстати, мне сказали, что вы пишете для журнала.

— Я журналист, — сказал я. — Журнал «Молодежь Азии».

— Признаю, что не имел удовольствия читать его.

— Он для молодежи. Для подростков.

— О? Должно быть, увлекательная работа.

Судя по его тону, он считал мою работу такой же увлекательной, как налоговый кодекс. Хотя, с другой стороны, он, видать, из тех, кто тащится от налогового кодекса. По-любому сцена скоренько превращалась в подобие тех свиданий, когда вы оба знаете, что поцелуя на ночь не будет, а вот симпатичная прощальная реплика никак не придумывается.

Накодо поскреб в затылке. Я разгладил несуществующие морщинки на брюках. Мы обменялись серией неуклюжих улыбок. Только я начал кланяться, как он снова протянул мне руку. Затем мы поменялись ролями и попробовали еще раз. А потом оба сдались.

— Был рад познакомиться с вами, господин Чака, — сказал он.

Судя по фотографиям, он был рад перезнакомиться с толпами народу, но все равно эта фраза у него получалась корявой.

— Мне жаль, что это не случилось при более мирных обстоятельствах. Вас немедленно отвезут обратно в гостиницу. Еще раз простите за беспокойство.

Он открыл передо мной дверь. Выйдя из комнаты, я уперся взглядом в картину в дальнем конце коридора. Я не заметил ее раньше, или ее просто не было видно с моего места в кабинете. Скорее второе, потому что такую картинку не проглядишь. Липовый Уорхол[10] размером с рекламный Щит, пять одинаковых портретов Миюки в ярких тонах — флюоресцентно-оранжевый, неоново-синий, пенно-розовый. Лицо получилось не слишком похожим, но художник точно отразил ее главную черту. Родинка на холсте была размером с шар для боулинга.

— Кстати, — спросил я, — что это за человек в инвалидном кресле?

Накодо печально улыбнулся:

— Видимо, вы познакомились с моим отцом. Надеюсь, он вас не побеспокоил. Иногда с ним такое бывает.

— Да все в порядке.

— Среди самых старых людей в районе Минато он — четвертый. Так что мы, в общем, гордимся им. Однако видели бы вы его, когда он был помоложе. Такой сильный, гордый человек. Даже когда-то был красивым. — Накодо на секунду задумался, потом добавил: — Господин Чака, может, это прозвучит ненормально, но иногда мне кажется, что самое жестокое в жизни — это продолжать жить.

— Согласен, — сказал я. — И впрямь звучит ненормально.

Накодо скупо ухмыльнулся и дернул головой. К нам подошел дворецкий. Я хотел сказать Накодо, чтоб он не парился по поводу дочери, что наверняка она вернется, что обычно такие дела рассасываются сами собой и большинство детишек вырастает без проблем. Но не успел я открыть рот, как Накодо поблагодарил меня за любезность, развернулся и ушел по коридору. Я смотрел, как он, шаркая и сгорбившись, идет меж двух бронзовых львов, охраняющих холл, и радовался, что я — не миллионер с юной дочкой. А еще радовался, что я — не юная дочка папаши-миллионера. Не то чтобы я счастлив быть собой, но могло быть и хуже. Я бы мог быть Гомбэем.

5

ПРОФЕССОР КУДЗИМА

Вспомнив про Гомбэя, я решил, что не мешало бы проверить его историю о происхождении патинко. Вообще-то проверка фактов — страшная нудятина, и я легко мог бы сделать это по Интернету в Кливленде, но в Кливленде я не желал и вспоминать о патинко. С этой мыслью я велел водиле Накодо забыть про отель и отвезти меня в Канда-Дзимботё. Я хотел повидаться с профессором Кудзимой. Когда-то он преподавал историю в университете Нихон, а теперь у него был букинистический магазин.

Я познакомился с Кудзимой несколько лет назад, когда работал над статьей продвижение «Бездомным — айкидо». Правительство выделило денег на эту шарашку под названием «БА!», основанную на идее, что если научить бомжей айкидо, это даст им чувство собственного достоинства и дисциплину, нужные, чтобы жизнь у них снова наладилась. Но все пошло наперекосяк: по задворкам вспыхнули потасовки, и еще было несколько громких случаев, когда бомжи перетянули одеяло на себя, начистив рыла молодежным бандам в парке Ёёги. При подготовке к Кубку Мира копы устроили шмон в бомжевом городке в парке Синдзюку, началась свалка, и некоторым из токийских крутых полицейских поломали носы. Тут чиновники Кубка Мира ФИФА задались вопросом на миллион баксов: если токийские копы не могут приструнить кучку занюханных бомжей, живущих в картонных коробках, как же они рассчитывают контролировать пьяных вусмерть хулиганов, вооруженных сувенирными самурайскими мечами? Так накрылось медным тазом движение «Бездомным — айкидо».

В рамках статьи мне хотелось дать историческую справку о том, как Токио обращается со своими бездомными. Один из коллег порекомендовал мне Кудзиму, и мы с ним сразу поладили. Если такое с Кудзимой вообще реально. Завязать с ним разговор — все равно что с толкача завести подлодку, но уж если речь заходила об истории, Кудзима мог говорить часами.

Опять же, если эта история была не о нем самом. Закоренелый холостяк, Кудзима когда-то был восходящей звездой в университете Нихон, но потом внезапно ушел оттуда в самом расцвете, в тридцать шесть лет. Невероятное событие, учитывая, что уж если ты пустил корни в японском университете, там тебя разве что не цементируют. Когда я спросил Кудзиму, почему он ушел, он процедил только, что все было очень «сложно». Так что я связался с кое-какими источниками и раскопал, что Кудзиму «ушли» на пенсию раньше времени после скандала эндзё косай в 1989 году. Я не мог представить Кудзиму, ввязавшегося в «свидания за деньги» со студенточкой, но людские поступки вечно превосходят мое воображение. Да еще пример Эда научил меня, что кризис среднего возраста может буквально за несколько месяцев полностью изменить личность человека. Есть шанс, что я сам вдруг начну с ума сходить по гольфу, носить хаки и докеры и со страшной силой переться от фильмов Рона Говарда.[11] Даже думать об этом страшно.

Водила подкинул меня до Ясукуни-дори — широкой улицы, идущей вверх по холму к храму Ясукуни. Этот памятник выстроили в честь японских жертв войны. В последние недели храм напропалую склоняли в международной прессе, так как японский премьер планировал официальный визит в храм, дабы выполнить предвыборное обещание. И Корея, и Китай заявили официальный протест японскому правительству, потому что в храме покоились останки казненных военных преступников класса А, ответственных за чудовищные зверства по всей Азии. Официальная реакция японского правительства была в общем такой же, как реакция на все щекотливые вопросы, относящиеся к войне: правительство хранило молчание, отделываясь расплывчатыми заявлениями о новом столетии сотрудничества всех азиатских наций.

По-моему, очень правильно, что книжный магазин профессора Кудзимы стоял в тени (. два ли не самого заметного в Токио напоминания об этой темной главе в истории нации. Сколько мы знакомы, Кудзима все время проводил исследования и писал книгу о городе времен войны. Его скандальное увольнение из университета практически гарантировало, что труд его жизни никогда не выйдет в свет, но Кудзиму это не остановило. Наверняка он работал над своей книгой и в тот момент, когда я, толкнув дверь, вошел в книжный магазин «Хапран».[12]

Пробивая себе дорогу сквозь высокие кучи книг, наваленные в витрине, сквозь летучие пылинки, с улицы в глубину комнаты сочился неровный свет. Тут профессор Кудзима изучал некий таинственный фолиант размером с телефонный справочник. Его письменный стол служил, во-вторых, прилавком, в-третьих, картотекой и, в-четвертых, пожалуй, мусорной корзиной, так он был завален бумагами. Занимательное, должно быть, чтиво — меня Кудзима даже не заметил.

Судя по виду «Ханрана», люди сюда вообще нечасто заглядывают. Единственный свет шел с улицы, а в комнате витал некий дух, что роднит все бизнесы на грани банкротства в любой точке мира. Обреченность, банальный ежедневный фатум цифр, идущих не в ту графу. Только зайдешь в такое место, сразу настроение падает ниже плинтуса.

— Профессор Кудзима, — позвал я. — Сто лет не виделись.

Он дернул головой, раскрыл рот и пару секунд недоуменно пялился на меня своими щелочками, как будто не узнал.

— Билли Чака, — возвестил он.

— В яблочко. Как дела?

— Что вы тут делаете?

Я спросил его, здоровается ли он так со всеми покупателями, и он криво улыбнулся. Одна эта улыбка сказала мне о состоянии «Ханрана» больше, чем банковские документы. Кудзима чуть постарел и чуть подурнел, но по-настоящему поменялась только его шевелюра. Буйную серую гриву в стиле эйнштейновского хаоса выдрессировали и превратили в короткую, воспитанную, вполне респектабельную стрижку. Если б не поношенный вельветовый пиджак, вы бы по ошибке решили, что Кудзима — замначальника отдела в какой-нибудь компании из списков Токийской фондовой биржи.

Несколько минут мы потрепались о том о сем, причем я старательно избегал любых упоминаний университета Нихон. Кудзима был холост, всю жизнь прожил в Токио и клал на все, кроме истории, так что завести с ним светскую болтовню — та еще задача. Слава богу, трепотня описала полный круг, и Кудзима снова спросил, с чего это я к нему заявился.

Я повторил историю Гомбэя — про то, что патинко изобрели как способ разделаться с избытком шарикоподшипников после Второй мировой. Пока я распинался, Кудзима кивал в такт, затем подошел к полке у входной двери и пробежался пальцем по выровненным корешкам. Наконец остановился на толстой книге с тускло-зеленой обложкой и золотыми тиснеными буквами. Название гласило: «Как поймать удачу? Краткое руководство. Обзор и анализ эволюции субкультуры азартных игр, а также ее политических, социальных и экономических аспектов с эпохи Камакура[13] до наших дней». Я чуть не уснул, пока читал название.

— Вот тут должен быть ответ, — сказал Кудзима, сняв огромный том с полки и сунув его мне, как мешок с цементом. В воздухе, очнувшись от комы, заплясали пылинки.

— Супер. Гоните еще погрузчик, и я возьму книжку.

— Погрузчик?

— Проехали. Сколько я вам должен?

— Считайте это подарком.

— Очень любезно, но я настаиваю.

— Эта книга только место занимает, — сказал Кудзима. — Боюсь, тут и без того книг завались. Сейчас людям не до прошлого, будь это азартные игры или что. Пожалуйста, избавьте вы меня от этой книги. Окажете мне огромную услугу.

Я еще разок попытался всучить ему деньги, но он не поддался. По-моему. Кудзима был не в своей тарелке с того момента, как я ввалился в его магазин. Я почуял, что у него гора с плеч свалилась, когда мы попрощались. У меня, впрочем, тоже.

Но прямо перед уходом я набрался наглости и спросил:

— Так и работаете над книгой? Тут глаза у него загорелись.

— Она почти закончена, — объявил Кудзима. А потом ткнул пальцем в сторону стола, на груду картонных коробок, заваленных листами рукописи. Тысячи три страниц, если не больше. — С прошлого раза, когда мы виделись, я довольно сильно расширил рамки проекта. Да вы сами видите. В книге будет не просто история Токио времен войны. В общем, я решил исследовать историю города вплоть до эпохи Токугавы.[14] Чем больше я занимался современной историей, тем отчетливее понимал, что ее нельзя понять, если не углубиться в прошлое гораздо, гораздо дальше. В любом случае осталось внести несколько ключевых элементов. Уже вышел на финишную прямую.

— Не терпится купить экземпляр, — сказал я. И не врал, вот только этому не бывать, потому что из-за увольнения Кудзимы из университета ни один издатель и смотреть не станет на его рукопись. Должно быть, подсознательно Кудзима это понимал. Но ему надо было притворяться, что не понимает, просто чтобы вставать по утрам, чистить зубы, есть, дышать и все такое прочее. И по той же причине я сомневался, что профессор когда-нибудь закончит свой труд. Всегда надо будет внести еще несколько ключевых пассажей. Он так и будет расширять тему и чего-то подгонять, разматывая клубок своей жизни. Я натянул на лицо улыбку, пожелал Кудзиме удачи и снова отправился на улицу. Утренняя дымка уже выгорела, становилось все жарче. По небу плыло всего несколько облачков, белых, пушистых и грозных, как спящие котята.

6

«КАК ПОЙМАТЬ УДАЧУ? КРАТКОЕ РУКОВОДСТВО»

Сорок минут спустя я с боем пробивался с линии Яма-нотэ, а половина токийского населения перла мне навстречу. Слова «железнодорожный вокзал» совершенно не объясняют, что такое Синдзюку-Эки. Если это — просто вокзал, тогда Нотр-Дам — просто церковь. Амазонка — просто речка, а «Битлз» — просто рок-н-ролльная группа. То и дело отходили поезда, каждые две-три минуты, но платформы все равно так и кишели людьми. Район Синдзюку — эпицентр самого густонаселенного города на планете, и уж тут об этом ни на секунду не забудешь. Общего веса людей, собранных на одной квадратной миле, занятой Синдзюку, хватило бы, чтоб навеки прогнуть земную поверхность, выбить планету из колеи и по кривой орбите швырнуть нас всех к солнцу.

Днем я наливался кофе со льдом, торча в кондиционированных интерьерах «БиБоп Сафари», африканской джаз-кофейни, в тот день безумно популярной среди меня и еще парочки людей. Сидя там, я прочел все, что говорилось о патинко в «Руководстве». Этого «всего» оказалось с избытком. На девяти десятках страниц прослеживалось происхождение патинко — от импортной детской игры времен эпохи Тайсё[15] до нынешней хай-тек индустрии с оборотом в 250 миллионов баксов.

История Гомбэя о стране, заваленной бесполезными шарикоподшипниками после Второй мировой, и об эврике, стукнувшей в голову какому-то безымянному складскому рабочему, оказалась апокрифом. Развитие патинко, как и многого в Японии, было сложным процессом: импортировали иностранную идею и укутали ее в такое количество слоев новизны, что она стала неузнаваемой, однозначно японской.

Если верить «Руководству», дело было так.

В 1920-е годы предшественник пинбола, штатовская игрушка под названием «Коринфянин», стала популярной в японских кондитерских. В 1926 году какой-то владелец магазина решил перевернуть «Коринто Гэму», как эту игрушку обозвали, и поставил ее вертикально, чтобы сэкономить драгоценное пространство.

Эта перевернутая игрушка стала известна как гатян-ко. Как она же получила название патинко, осталось тайной, покрытой мраком, хотя в книжке говорилось, что «пати-пати» — это звукоподражание, описывающее перестук жестких предметов друг о дружку, а также потрескивание огня. Первый зал патинко открыли рядом с Нагоя, но, когда разразилась война на Тихом океане, индустрию патинко вынудили перепрофилировать фабрики на производство боеприпасов.

Гомбэй сказал, что корни этой игры — в поражении, и в каком-то смысле был прав. После войны игра снова всплыла на поверхность и стала безумно популярной среди людей, жаждущих бездумного побега от реальности. (Примечательно, говорило «Руководство», что оставшийся в живых после войны Накадзима, кореец по происхождению, назвал свою компанию по производству автоматов патинко «Хэйва», что означает «мир». В то время японцы всем сердцем принимали эту идею). В 1950-е годы залы патинко начали появляться, словно грибы после дождя, сначала в развлекательных центрах больших городов, потом возле железнодорожных станций, а скоро без них уже и шагу нельзя было ступить.

В книге я нашел подробные описания и путаные чертежи самых разных автоматов и их техноэволюции в течение лет. Приводился доскональный план шаблона «Маса-мура» — сочетания металлических штырьков, ставшего стандартом для автоматов типа «Ханэмоно», у которых в центре была прорезь в форме тюльпана. Рассказывалось об электронных автоматах «Дэдзи-Пати»: они появились в семидесятые как реакция на видеоигры. На таких автоматах можно было выиграть больше, потому что в них сочетались патинко и жидкокристаллический дисплей, как у одноруких бандитов. Здесь уже не требовалось вычислять, между какими штырьками покатятся шарики, и игра лишилась многих навыков. Не так давно стали популярны автоматы «пати-суро»: тут штырьки были совсем без надобности, поскольку то были обычные игровые автоматы, вот только вместо монет или фишек они выплевывали шарики патинко. Но в «Руководстве» говорилось, что любители стратегии все же предпочитали автоматы типа «Кэнримоно»: чем дольше человек играет на таком автомате, тем больше у него шансов на выигрыш.

Оставшиеся сорок страниц о патинко рассказывали про экономические и юридические аспекты игры. С 1948 года, когда был принят «Акт о контроле над компаниями, могущими повлиять на общественную мораль», игра патинко считалась занятием для дегенератов. С самого начала индустрия патинко так и кишела мафией, потому что азартные игры — это живые деньги, идеальная среда для отмывания финансов и уклонения от налогов. Хотя «Руководство» об этом умалчивало, вначале речь шла и о расизме, так как многими залами автоматов владели корейцы.

На поверку официальная история патинко оказалась постоянным перетягиванием каната между Государственным полицейским агентством, владельцами галерей и компаниями, производящими автоматы патинко. Главная проблема была в том, что в Японии запрещены азартные игры — за исключением ставок на такие явно произвольно выбранные виды спорта, как велосипедные и лодочные гонки и скачки (о которых тоже подробно рассказывалось в «Руководстве»). Поэтому игрокам патинко было запрещено выигрывать наличку или призы стоимостью больше сотни баксов. Вместо этого им приходилось менять шарики патинко на сигареты, журналы, галстуки и дешевые часы.

Но уж конечно в Японии все было не так просто. Рядом с каждым залом патинко найдется буквально окно в стене под названием рёгаэ-дзё, «центр обмена призов». Тут бесполезные призы, типа кремней для зажигалок и очистителей мячиков для игры в гольф, меняли на наличные, а потом те же призы вновь продавали галерее патинко в рамках запутанной трехсторонней системы, которая доказывает: если только японцы когда-нибудь допрут, как экспортировать посредников и дырки от бубликов, их экономика моментально взлетит до небес.

Нередко такие центры обмена призов крышевала якудза или этнические китайские и корейские банды, но полиция неофициально закрывала на это глаза. Так как безработные чаще играют в азартные игры, индустрии патинко, одной из немногих, были по барабану экономические спады, и воротилы этого бизнеса знали, что не смогут убедить тридцать миллионов человек тратить в среднем по 325 долларов в неделю без живой денежной приманки. Потому многие годы воротилы всеми правдами и неправдами умудрялись заставлять власти игнорировать криминальные элементы, взамен обеспечивая членов Государственного полицейского агентства, вышедших в отставку, непыльной работенкой консультантов за хорошие бабки. И какие же консультации давали индустрии патинко эти копы в отставке? Как освободить индустрию от криминальных элементов, разумеется.

Раздел о патинко заканчивался кратким обзором того, как индустрия патинко расширяла базу своих клиентов, чтобы включить в нее женщин. Не скажу, что все этому радовались, потому что было несколько громких случаев, когда в припаркованных машинах задохнулись младенцы, пока их мамаши крутили ручки игровых автоматов. В последние годы ребята из маркетинга также старались привлечь безбашенный молодняк в залы автоматов патинко, где нет табачного дыма, зато можно устраивать свидания, и в массивные пятиэтажные галереи патинко, до которых прокуренным залам патинко прошлых лет — как до Луны. Есть даже канал кабельного телевидения, посвященный только патинко, — с самыми последними репортажами о том, какие автоматы в какой галерее дали самый большой выигрыш. И еще есть по меньшей мере семнадцать журналов на ту же тему.

Я же говорю, информации хоть завались, мне столько не надо. Вообще, листая книгу, я просто откладывал тот момент, когда придется писать про Гомбэя Фукугаву. Мне не улыбалось таскаться по всему городу с этой увесистой книженцией, и я выбросил ее рядом со стопкой манга за последний месяц, где заметил нечто под названием «Лол-Нет». Это оказался журнал, объявивший себя «суперфантастическим девчачьим журналом про сотики». Я пролистал калейдоскоп страниц, где тучи сияющих школьниц держали свои сотовые, как трофеи, флуоресцентные надписи кричали о том, что можно скачать десятку лучших мелодий для звонка этого месяца, где найти лучшие цветные мультяшки для экрана, где лучше всего купить дизайнерские панельки. И что, сейчас детишки читают вот это? Журналы о телефонах? Если да, то «Молодежь Азии» отстала от жизни больше, чем я боялся.

Выйдя из кафе, я решил было звякнуть старым токийским друзьям, с которыми сто лет не виделся, но в конце концов передумал. Рано или поздно речь обязательно зайдет о том, над чем я сейчас работаю, и тогда в диалоге появятся фальшивый интерес и вежливые вопросы, ответы на которые никому не хочется слышать. Конечно, я в любой момент могу наврать и сказать, что приехал сюда писать статью про сотики, но эта мысль угнетала еще больше.

Мне в голову пришло еще штук пятьдесят идей, чем заняться в Синдзюку, лишь бы не возвращаться в отель «Лазурный» сочинять статью, но я решил, что пора завязывать с отмазками. И с этой твердой решимостью отправился еще поубивать время в свою любимую лапшевню на Мэйдзи-дори, напротив здоровенного универмага «Исэтан».

Забегаловка была из разряда тех, где делаешь заказ через автомат у входа. Суешь деньги, тыкаешь в кнопку, получаешь билетик. Заходишь внутрь, хлопаешь билетом по стойке, ждешь заказа. Человеческое взаимодействие сводится до минимума. В таком месте ясно: чем больше людей напихано в город, тем больше они стараются друг друга избегать.

В забегаловке было не протолкнуться, как и повсюду в Синдзюку. Но я умудрился найти место, кинул билет на стойку и стал ждать. Над кухней висел телик, показывали новости. Индекс Никкей[16] падал, безработица росла, какого-то чиновника префектуры в Фукуоке прищучили за взятки. Здесь, в Токио, женатая парочка, угрожая пушкой, сперла в «Макдоналдсе» тридцать биг-маков, но настояла на том, чтоб заплатить за две большие колы. Задолженность по кредитам дошла до тридцати трех триллионов йен, уровень юношеской преступности побил все рекорды, а уровень рождаемости сполз до послевоенной отметки. В Киото распинался политик, предупреждая, что Япония должна подходить к умеренным реформам чрезвычайно осторожно, но тут хозяин забегаловки решил, что сыт по горло, и вырубил звук.

Принесли мой заказ. Удон[17] слегка передержали на огне, но, в общем, жаловаться не на что. В итоге я слопал три порции. Есть мне было неохота, но существует миллион отмазок, чтоб не садиться за статью, и я собирался перепробовать их все, прежде чем свалить из «Молодежи Азии». Покончив с лапшой, я отхлебнул светлое пиво «Кирин». На барной стойке вспотевший бокал, на барной табуретке вспотевший я, еще один день утекает сквозь пальцы.

Потягивая пиво, я вспомнил тот вечер, когда журнал закатил вечеринку в честь Эдова ухода на пенсию. Все собрались в мартини-баре «Небритый цирюльник», с видом на реку Кайахога. Говорят, что хороший редактор невидим, и когда ночь плавно перетекла в утро, до нас вдруг дошло, что Эд исчез. Я решил выяснить, куда же он слинял, и нашел его в патио. Эд одиноко стоял у перил и тоскливо пялился на реку.

Он был под мухой — как и все мы, — но по Эду никогда не скажешь, сильно ли он нажрался. Я встал рядом и давай вспоминать старые добрые деньки, когда он был редактором с пуленепробиваемыми принципами и курил как паровоз, а я был журналистом-сорвиголовой, которому нечего терять. Эд ни слова не говорил, только кивал, а я пытался его развеселить, размазывая ностальгические сопли про разные сенсации, которые мы отхватили раньше других; про молодежные движения, которые мы предсказали и пережили; про странные подростковые зрелища, которые мы отрыли и осветили; про те события, которые мы напророчили, вытащили на свет божий, похоронили и прославили.

Когда я выдохся, Эд произнес единственное слово:

— Хулахупы.

Затем хлопнул меня по спине, развернулся и поплелся обратно в бар. Я остался сидеть дурак дураком, думая, что, блин, это за хрень такая была? Когда я вернулся в бар, все колбасились по-прежнему, но Эд ушел домой, на пенсию.

Но я еще не готов последовать за ним. А это значит, что я буду гоняться с языком на плече за «Павшими звездами» и за прочими историями, которые Сара сочтет важными для подростков во всем мире. Однажды мне тоже устроят пенсионную вечеринку, а наутро я проснусь в своей кливлендской квартирке в одиночестве, с диким бодуном, и на меня будет хмуро таращиться остаток моей жизни.

Я прикончил пиво и встал, собираясь уходить.

А потом краем глаза увидел кое-что но телику.

Узкая река, на ней трое копов в лодке маневрируют между огромных бетонных опор. Следующий кадр — репортер на мостике над темной водой. Снова в кадре коны, в свете прожекторов затаскивают труп в лодку. Труп в белом платье без рукавов. В кадре снова репортер.

В Токио масса женщин. Миллионы и миллионы. Многие носят белые платья без рукавов. Особенно летом. Толпы стройных женщин с длинными волосами. Иди встань у западного выхода Синдзюку, велел я себе, и за минуту насчитаешь штук десять почти таких же девчонок, как она.

Но тот, кто монтировал эпизод, должно быть, облажался, или ошибка была наморенной, эдакая мерзкая подколка. Потому что, когда легавые подняли тело женщины на бетонную набережную, лицо было четко видно. Всего на секунду, а потом его снова затуманили увеличенные пикселы, которыми скрывают лица. Затем безжизненное тело погрузили на носилки и вывезли из кадра. В последнем кадре репортер стоял под автострадой, за ним в темноте едва виднелся канал. Звук был выключен, я не слышал, что говорит репортер, но мне это было без разницы. Только у одной женщины была такая родинка.

7

БОГИНЯ БЭНТЭН

Размышляя о девушке с родинкой и пытаясь переварить то, что видел по телику, я вошел в отель «Лазурный». Со мной поздоровался Морж, мы обменялись парой бездумных любезностей, и тут, не успел я въехать, что происходит, он вышел из-за стола и объявил:

— Самое знаменитое морское сражение в истории нашей нации — это сражение, которое так и не произошло.

Я понятия не имел, как реагировать, но любая реакция смысла не имела. Морж просто перехватил инициативу и ринулся в тур по отелю. В тот момент мне это было нужно, как собаке пятая нога, но Морж пер на всех парах, и его было не остановить.

— В 1281 году китайский император послал в Японию огромную флотилию. Несомненно, это вторжение изменило бы течение мировой истории, если бы Японию не спас тайфун у побережья Кюсю, — рассказывал Морж, таща меня через вестибюль. — Шторм уничтожил корабли Кублай-хана, и Япония была спасена от гнева Монгольской орды. Вообще термин «камикадзэ», или «божественный ветер», берет начало именно в этом тайфуне. Продолжим тур на этаже номер пять.

Мы дошли до лифта, и Морж ткнул кнопку. Всю жизнь не доверяю лифтам, и по веским причинам, но, по-моему, сегодня эти причины от меня слиняли. Я не мог думать ни о чем, кроме трех темных силуэтов, плывущих на лодчонке через канал. Из воды вытаскивают мертвую женщину, все краски тела будто смыты, и под резким светом прожекторов она похожа на привидение.

Приехал лифт, Морж, шевеля усами, ослепил меня улыбкой и открыл дверь. Глубоко вдохнув, я шагнул внутрь. Мы молчали, пока лифт, жужжа, поднимался на пятый этаж. Снова и снова, почти в бессознательности, перед глазами вставал этот кадр с женским лицом. В капельках воды, тусклым, безжизненным. И родинка. Я все вспоминал эту родинку и не мог остановиться.

Двери лифта бесшумно раскрылись, за ними показался вестибюль, затопленный темно-зеленым светом. Стены и потолок задрапированы рыбачьими сетями, в которых запутались пластиковые ракообразные. Декор в стиле морской китч плюс готика, граф Дракула пополам с «Красным омаром».[18] Снова заговорил Морж, голос превратился в тихий шепот. Мне казалось, его слова накатывают и затихают, как волны.

— Сёгун Токугава… морская нация… наш большой опыт в навигации… датчанин, потерпевший кораблекрушение… капитан Уильям Адамс…[19]

Я сосредоточивался как мог, но все равно половина его речи пролетала мимо ушей. Мало того, что он говорил приглушенно, так еще и на замороченном диалекте, который обычно слышишь только в театре кабуки. Мы шли по холлу, и я подумал, что, наверное, уже уснул. Вижу сон, уже черт знает как давно, и в любой момент проснусь, окажусь снова в Кливленде — в своем кабинете, развалившись на стуле, закинув ноги в остроносых ботинках на стол, а сквозь шторы будет сочиться вечернее солнце.

— Два века изоляции… адмирал Перри,[20] американец, как и вы… Токийский залив в 1853-м… двенадцать черных кораблей… в американских школах?

Если я и вправду считаю, что утопленница — Миюки Накодо, за каким хреном я здесь, на полуночной экскурсии по стремному отелю? Разве не надо попробовать достучаться до господина Накодо? Но он не дал ни визитки, ни телефонного номера, ни адреса электронной почты, ничего. Мне до него не добраться, разве что перелезть через бетонную стену и вломиться к нему в дом. И вообще, если он еще не знает плохих новостей, мне не улыбалось оказаться тем, кто вывалит их ему на голову. Сомневаюсь, что он такой человек, кто спокойно воспримет смерть дочери, и мне неохота знакомиться с таким человеком.

— Господин Чака?

— А?

— Я спрашивал, рассказывали вам в американских школах об адмирале Перри и его двенадцати черных пароходах?

— Ну, в колледже меня заставили прочесть «Гека Финна».

Он склонил голову точно под углом норд-норд-вест, как и многие мои японские знакомцы, когда решают, насколько же я на самом деле туп. Мы прошли полный круг и снова торчали перед лифтом.

— Отлично, — пробурчал Морж, так и не придя к решению. Он ткнул в кнопку, и лифт открылся. — На этом кончается вторая часть нашего тура. Если вы будете любезны войти в лифт, мы приступим к третьей части. Все на борт.



Части третья, четвертая и пятая оказались практически одинаковыми. Мы останавливались на каждом этаже по пути вниз и слонялись по коридорам, а Морж бормотал свою лекцию по истории японского мореплавания. Из тех отрывков, в которые я врубился, я узнал факты до того бесполезные, что они наверняка застрянут у меня в башке навсегда. Однажды я окажусь на смертном ложе и стану грузить медсестер в хосписе всяким фуфлом про Цусимскую битву, про то, что японские подлодки называли в честь китов, а эсминцы второго класса — в честь деревьев. Если и от этого сестрички не забьются в экстазе, я всегда смогу процитировать статистику патинко из «Как поймать удачу?».

Сдается мне, к самой гостинице тур не имел никакого отношения. С тем же успехом мы могли бы ползти по тропе Готэмба на горе Фудзи или бродить по пивоваренному заводу в Саппоро. Если бы отель торчал в «Морском парке „Одайба“», как изначально планировалось, из этой морской лекции вышло бы чуть больше толку. Но вот уже пятнадцать с лишним лет отель стоит на приколе вдали от моря. За это время он мог уже и корни пустить.

В конце концов мы добрались до подвала. Тут было довольно простенько, по сравнению с другими этажами. Никаких вам пластмассовых рыбок и поддельных водорослей. Только зелено-синий ковер и сине-зеленые стены. Морж не переставал бормотать, но я почуял, что, пожалуй, тур наконец-то заканчивается.

— После Тихоокеанской войны… мы слушаем голоса с моря… потеряны под килем, на глубине девять саженей… переход к миру… конституцией японскому флоту запрещается… однако тридцать шесть процентов промышленных транспортных судов, производящихся в мире… Япония по-прежнему нация любителей рыбы, рыбаков, поклонников аква культуры…

Он все говорил, а мы прошли мимо ниши, где притулился автомат, продающий пиво «Кирин», свернули за угол и остановились посреди коридора. В конце холла на двери висела картина в раме. Старая, поблекшая ксилография женщины с бива, старинной лютней. На женщине было традиционное красное кимоно, а у ног кольцами свернулись четыре белые змеи. Номера на двери не было, и, по-моему, картинка и море не имели ничего общего. Встав передо мной, Морж загородил гравюру.

— Господин Чака, на этом наш скромный тур заканчивается, — сказал он, вдруг прибавив громкость. — Я искренне надеюсь, что он был для вас познавательным и приятным. Если у вас есть вопросы о том, что я рассказал, или о самом отеле «Лазурный», буду счастлив ответить на них сейчас же.

— Что это за картинка там висит?

— Картинка? — удивился Морж. Глянул через плечо, потом снова повернулся ко мне. — Ах, эта картинка. Это Бэнтэн. Одна из Сити Фукудзин — Семи Богов Удачи. А я упомянул, что сейчас наша страна производит целых тридцать шесть процентов мирового количества промышленных транспортных…

— Не против, если я поближе взгляну?

Морж дернул усами из стороны в сторону, но промолчал. Не знаю, с чего вдруг меня заинтриговала эта картинка, но чуяло мое сердце, что адмирал Хидэки, он же Морж, не хотел, чтоб я ее увидел. Ясное дело, от этого мое любопытство только разгорелось. Обогнув Моржа, я бесшумно зашагал по ковру через холл.

Гравюра оказалась маленькой, не больше квадратного фута. Богиню Бэнтэн изобразили с загадочной миной, какие нередко видишь на японских портретах. В ее чертах сквозило веселье, как будто она знает про вас какой-то секрет, но никому не расскажет. У ног ее покоилась черная деревянная шкатулка, которую сторожили белые змеи, а на заднем плане виднелся пруд, заросший лотосами. Морж встал рядом со мной и откашлялся.

— Вам знакомы японские Семь Богов Удачи? — спросил он.

— Есть такое дело, — ответил я.

— Изначально Бэнтэн была индийской богиней удачи по имени Саварти. В Японии она стала покровительницей музыкантов, писателей, гейш и азартных игроков. В деревнях она также охраняет родники, ручьи и пруды. Змеи служат ей, выполняют ее повеления. Говорят, это очень ревнивая богиня.

— А какое отношение Бэнтэн имеет к навигации?

— Некоторые верят, что она также морская богиня, — ответил Морж. — Каждый год она вместе с другими Богами Удачи плывет на Такарабунэ — корабле сокровищ, который привозит новогодние подарки. В праздник Нового года многие люди совершают паломничество в храмы Семи Богов Удачи, веря, что это принесет им счастье. А сейчас позвольте проводить вас в номер?

И тут я заметил, что дверь запечатана сваркой. Я слыхал, что некоторые японские гостиницы запечатывают номера, где останавливался его императорское величество. Но как-то я сомневался, что император когда-нибудь спал в этом подвальном номере, меньше чем в миле от императорского дворца.

— А зачем вы дверь запаяли? — спросил я.

Морж слегка дернул усами, выдавая неловкую улыбку. Снова откашлялся и уставился в пол.

— Пожалуйста, примите мои самые искренние извинения. Официальная политика отеля «Лазурный» запрещает обсуждать именно этот момент.

— Это еще почему?

— Мне очень жаль, но политика отеля запрещает мне обсуждать политику отеля.

— Ну тогда, сдается мне, вы только что нарушили политику отеля.

Он на секунду задумался.

— Кажется, и правда.

— Тогда, может, вы продолжите и расскажете остальное?

Я одарил его самой невинной из своих улыбок. Морж подумал, а потом выдохнул объяснение:

— При покупке здания прежние владельцы настояли на том, чтобы номер остался запечатанным. А еще настояли, чтобы картина по-прежнему висела на двери. Это было условием продажи. Видите ли, за свою короткую историю отель много раз менял хозяев. Но всегда оставались пустой номер и гравюра Бэнтэн.

— Но почему?

— Простите?

— Ну, она удачу приносит или…

— Да! — воскликнул Морж. — Да, точно так. Как вы говорите, это на удачу. Это давняя и благородная традиция, и отель «Лазурный» гордится ею.

Этот город вечно находит новый способ сбить меня с панталыку. Гостиничный управляющий в прикиде флотского офицера девятнадцатого века, золотая рыбка вместо карпа, гравюра Бэнтэн на двери пустого номера, запечатанного в честь почетной традиции, которую отелю запрещено обсуждать. В отеле «Лазурный» все было как-то мутно, но я лишь уверил Моржа, что буду нем как могила, и поблагодарил его за тур.

Сунув руку в карман, Морж вытащил часы — с откидной крышкой, на золотой цепочке. Открыв часы на секунду, Морж захлопнул их и вернул в карман. Затем отвесил мне небрежный поклон, развернулся на каблуках и потащился к лифту.

Что-то в его шагах напомнило мне унылую походку Накодо после нашей утренней встречи. Я припомнил свои жизнерадостные утешения, как я практически в открытую разнес в пух и прах его беспокойство о пропавшей дочери. Конечно, я ничего не мог сделать для них с Миюки. Но все равно утром что-то было не так. Я снова уставился на Бэнтэн. Все не так.

8

РЕКА НИХОМБАСИ

На следующий день никаких чуваков в белом, дымящих в моем номере, так что начало удачное. Однако, так и не научившись не искать от добра добра, я решил позвонить частному детективу Ихаре — одному знакомому мудозвону из Роппонги. Хотя было еще рано, я знал, что Ихара уже торчит в своем офисе. Этот чувак первый на очереди на кароси — смерть от сверхурочной работы. Только японцы могли придумать такой термин.

— «Глаз Сыскаря», — ответил усталый голос.

— Доброе утро, могу я поговорить с Ихарой-сан?

— Ихара на проводе.

По-моему, он не в восторге быть Ихарой или быть на проводе. И я не ждал, что от моей следующей фразы он забьется в экстазе.

— Это Билли Чака.

На семь секунд трубка наполнилась нерешительной статикой. Я смотрел, как на другом конце комнаты золотая рыбка нарезает круги в аквариуме, и так и видел Ихару — как он сидит за огромным столом в навороченном офисе, пялится на телефон сквозь очки толщиной с бутылочное донышко и жалеет, что не заставил свою дорогущую секретаршу приходить в офис пораньше, чтобы отсеивать звонки.

— Значит, тебя снова пустили в страну.

— Соскучился?

— Как по своей опухоли.

— Не знал, что у тебя опухоль.

— Больше нет. И я по ней не скучаю.

Мы с Ихарой знаем друг друга сто лет. Когда мы познакомились, он был заурядной ищейкой и еле сводил концы с концами, а я был безбашенным репортером, у которого слишком много свободного времени и вечно свербит в одном месте. Наши дорожки пересеклись в Иокогаме, когда из-за его страсти к приемчикам «упреждающего слежения», как он это называл, меня едва не угробила куча оболваненных рогоносцев из морской пехоты. С тех пор Ихара превратился в крутейшего частного детектива и открыл шикарный офис в районе Роппонги — Аояма. Название своей шарашки — «Глаз Сыскаря» — он произносил с таким смаком, что брызгал слюнями прямо вам в лицо. Ихара особенно перся от того, что когда-то его наняли проверить родословную потенциальных невест наследного принца Нарухито, чтобы Императорское придворное агентство могло дать от ворот поворот тем кандидаткам, в чьих родословных оказались намеки на рак, болезнь Альцгеймера, церебральный паралич, менингит, агнозию на лица, проказу, плохие зубы или — о ужас! — «иностранные влияния».

Я давным-давно рассчитался с Ихарой за Иокогаму, и с тех пор мы стали не то чтобы друзьями, но вынужденными союзниками. Полностью я ему не доверял, но этот парень знает о сильных города сего больше, чем кому-либо полезно для здоровья. А Накодо со своим особняком за миллионы баксов, уютно пристроившимся в Арк-Хиллз, как раз из тех, на кого у Ихары наверняка есть досье.

— Мне нужна кой-какая информация, — сказал я.

— Попробуй поисковик.

— Мшу купить тебе конфеты и сочинять любовные вирши про луну, но я рассчитывал все это пропустить и сразу перейти к делу. Мы оба знаем, что я у тебя не интервью беру.

— А какие конфеты? — спросил он.

Тут уж я воззрился на телефон с недовернем.

— Я серьезно, — повторил Ихара. — Какие конфеты?

— А хрен его знает. «Поки Стикс».[21]

— Хмм. Шоколадные или клубничные?

— Шоколадные.

— Шоколад мне нельзя, — пожаловался он. — Врач запретил.

— Ну, значит, клубничные.

— Терпеть их не могу.

— Слушай, Ихара…

— Да не парься ты, Билли, — захихикал он. — Что, от жары чувство юмора засохло?