— Не перебивай меня, — остановила ее Маргарет. — Сейчас самое главное. Скво и воины переженились, а год спустя у них родились детишки. Сын у младшей, сын у средней, а у старшей — два сына.

Она сделала театральную паузу, и мы замерли в ожидании развязки. Лорен рассмеялась.

— И что в конце? — спросил я.

— Сыновья скво-бегемота равны сыновьям двух скво других шкур, — ответили Лорен и Маргарет одновременно.

Я улыбнулся. Мама рассмеялась, покачав головой.

— Это и есть конец? И что тут смешного?

Мама задумалась, потом, поняв, в чем дело, опять рассмеялась.

— Самый глупый анекдот, какой я только слышала. И по-моему, скво — это оскорбительно.

— Тогда расскажи что-нибудь получше, — сказала Маргарет. — А сейчас очередь Лорен.

— Я помогала рассказывать твой, — отозвалась она, накладывая себе салат. — Это засчитывается.

— Тогда ты. — Маргарет повернулась к маме. — Я знаю, ты вспомнишь что-нибудь смешное.

— Так-так, — сказала мама, подперев кулаком подбородок. — Анекдот, анекдот, анекдот… Да, есть у меня один.

— Ну рассказывай.

— Зашли как-то в бар две женщины, — начала мама. — Первая посмотрела на вторую и говорит: «Я его тоже не заметила».

Мама и Маргарет прыснули со смеху, а Лорен застонала.

— Коротковат, — заметила Маргарет, — но принимается. Ну, Джон, теперь ты. Что у тебя?

— Вообще-то, я не знаю анекдотов, — ответил я.

— Да знаешь наверняка, — сказала Лорен. — Где наша старая книжка с анекдотами?

— Да шоб уси мои зубы задохли! — Циля уперлась кулаками в бока и, задыхаясь от злости, принялась раскачиваться с самым грозным видом. — Холоймес! Чушь! Дрэк! Собачьи сопли на постном масле! Шоб усю жизнь подтираться котячьим хвостом! Быть за такое никак не может, шоб все мои селезенки лопнули! Помяни за мое слово: быть за такое никак не может!! Не может — и за все тут! Никогда! — казалось, этот поток никогда не иссякнет.

— Я не знаю никаких анекдотов, — повторил я.

Таня лежала на диване, подогнув под себя ноги, и безжизненно смотрела на стенку напротив. В этом страшном положении отчаявшегося зародыша, который не желает появляться в этот отвратительный мир, она проводила уже третьи сутки. К концу этих третьих суток в квартире и появилась Циля, напуганная долгим отсутствием подруги, которая не только не заходила в гости, но и не появлялась в лавке на Привозе, а такого за все время, что была открыта лавка, еще не случалось.

И вспомнил, как смеялась Брук, когда мы говорили о значке «Заслуженный поджигатель», но сделать из этого анекдот не мог. Да и знал ли я вообще анекдоты?

Сначала Циля думала, что Таня так сильно увлек­лась своим Володей, что просто забыла про работу. Это было нормально, и Циля могла это понять. Она лучше всех остальных знала, что значит для Тани Володя и как он заменил для нее весь остальной мир. Саму Цилю пугала эта любовь, полная такой испепеляющей мощи, что по сравнению с ней даже огнедышащий вулкан мог показаться легоньким, тусклым огоньком.

— Постойте, Макс мне как-то рассказал один анекдот, но вам он не понравится.

Циля знала, какие страсти бушуют в душе подруги. И, хотя и не во всем это одобряла, но понять вполне могла. А потому не сильно и обеспокоилась.

— Не важно, — сказала Маргарет. — Выкладывай.

— Вам правда не понравится, — повторил я.

Она знала об исчезновении Володи — ей об этом рассказала сама Таня. И сейчас Циля была твердо уверена, что Володя вернулся и что, отгородившись от всего остального мира, закрывшись в квартире, сутки напролет они празднуют его возвращение. Обладая своеобразным тактом, Циля не хотела мешать по­друге в такой ответственный момент.

Но когда соседка из Таниного дома сказала, что Володи по-прежнему нет, а Таня не выходит из квартиры третий день, Циля серьезно забеспокоилась.

— Давай-давай, — потребовала Лорен.

Она сломя голову побежала к подруге. Произошло это только вечером, так как Циля встретила соседку, когда возвращалась с Привоза домой. Дверь квартиры Тани была открыта. А в квартире было темно. Таня неподвижно лежала на диване и показалась Циле совсем мертвой. Но она все-таки была жива.

— Если только он не грязный, — предупредила мама.

Состояние ее было ужасно. Вот уже три дня она ничего не ела и пила только воду — полупустая кружка, где воды оставалось только на дне, стояла рядом с ней на полу. Лицо Тани осунулось, под глазами пролегли черные круги, и выглядела она полумертвой. Циля перепугалась не на шутку. Быстро сбегав к себе за молоком, она заставила Таню выпить его с медом, съесть немного хлеба. Через время Таня заснула.

— Вот забавно, — ответил я. — Он как раз о мытье.

Циля же осталась в ее квартире, твердо решив ухаживать за подругой. Проснувшись, Таня рассказала ей всё. Циля всплеснула руками и разразилась пространной речью. Окончательный ее вердикт был такой: сделать так Володя не мог, здесь что-то не то.

— Я заинтригована, — прилегла грудью на стол Маргарет.

Но Таня только печально качала головой. Она была настолько обессилена, что даже не могла плакать. Но степень этого горя — с сухими глазами и черным лицом — была намного страшней, чем самые отчаянные и горькие слезы.

— Он сделал это... — качала головой Таня, — я узнала его почерк. Его не подделать. Он действительно написал это письмо.

— Что надо сделать, если посудомоечная машина перестает работать?

— Не за так, — Циля прищурилась, — заставили, напугали. За сам себя не писал.

Никто не знал. Я набрал в грудь побольше воздуха:

— Писал, — в голосе Тани звучала такая горечь, что у Цили разрывалось сердце, — он встречался с этой женщиной и раньше. До меня. И потом, он всегда ускользал. Уходил вот так, неожиданно, без всякого повода, без объяснений. Я знала, что рано или поздно он обязательно оставит меня. Так и произошло.

— Дать ей по заднице!

— Зачем жениться? — глаза Цили сверкали молниями — она ненавидела Володю, страшно жалела Таню, и глубокие эмоции своей страстной натуры просто не могла сдерживать. — Зачем то, зачем сё? Разговоры, жить вместе... А любовь? Какая за то была любовь! Он же без ума по тебе сходил! Совсем без ума! Глаза бараньи! А ты говоришь за какую-то ерунду! Не могла увести его та дохлая курица! Да ты засмотри за себя до зеркала! Лучше тебя никого просто нет!

— Ты прав, — сказала мама, нахмурившись. — Ненавижу мыть посуду. Но хорошая новость в том, что ты хочешь убрать со стола. Дамы, уходим в гостиную.

— Он раньше с ней был... — настаивала Таня, — мне люди рассказали, что был давно.

— Думаю, победила я, — заметила Маргарет, вставая. — Мой анекдот был самый смешной.

— А, люди языком плещут, как тапочками до воздуху! — Циля махнула рукой. — Нашла за кого слушать! Люди брешут — все собаки обзавидуются! Как начнут разводить хипиш на ровном масле, так за мало ни до кого не покажется! Нашла до кого слушать! Брехня! Чушь! Холоймес!

— А я думаю, победила я, — возразила Лорен, — потому что я вообще ничего не рассказывала.

— Я смирилась, Циля, — Таня покачала головой, — я знала, что так будет. Самое ужасное в том, что он действительно способен поступить так. Это на него похоже.

Они зашаркали ногами, направляясь в другую комнату, а я стал собирать посуду. Обычно я ненавидел убирать со стола, но сегодня не возражал: все были счастливы, и никто не ругался. Может, мы даже продержимся больше трех часов.

— Такой падлюка? — удивилась Циля. — И ты любила падлюку?

— А что, мало кто влюбляется в падлюк? — усмехнулась Таня. — Сплошь и рядом. И он не полный падлюка. Просто боится за все.

Сложив посуду в раковину, я тоже пошел в гостиную, где уже вручали подарки. Я всем подарил лосьон для рук. Мама вручила мне настольную лампу.

— За что? — не поняла Циля. — За тебя?

— Ты столько читаешь, — сказала она, — и часто сидишь допоздна. Я подумала, тебе эта штука пригодится.

— Да. И за меня тоже. Но больше за себя. Что ко мне привык. Он ведь всегда исчезал, пытался меня бросить, а я его столько искала... — Таня горько вздохнула. — Было именно так.

— Спасибо, ма, — ответил я.

— За что ты веришь? — возмутилась Циля. — Где ты веришь? Не мог он за так поступить! Не мог — и сделаем точку!

Спасибо, что веришь моему вранью.

— Ты не понимаешь... — Таня покачала головой, — письмо это — правда. И эта правда убеждает меня больше всего.

Маргарет подарила мне рюкзак с бутылкой воды, к которой была прикреплена трубочка. Я всегда смеялся над ребятами, носившими с собой такие.

Циля замолчала — спорить с Таней было бесполезно. Тем более, что та находилась в состоянии болезненного полусна, и Циля серьезно боялась, что подруга либо сойдет с ума, либо умрет.

— Твой рюкзак разваливается на части, — сказала Маргарет. — Удивительно, как это лямки еще не оторвались.

У Тани были видения, приходящие к ней тенями даже солнечным днем. Иногда они были отчетливы и понятны, но часто — расплывчатое марево. Очертания фигур заполняли комнату — это были призраки из ее прошлого, и она умоляла их забрать ее с собой.

— На ниточках держатся, — ответил я.

Но призраки были лишь тенями, которые при более пристальном взгляде исчезали, оставляя в душе ее страшное ощущение пепла, покрывшего серым, не пропускающим воздух слоем всю ее жизнь.

— В этом можешь носить книжки, не боясь, что они вывалятся.

Однажды глубокой ночью, когда Циля мирно спала, Таня ясно и четко увидела темную человеческую фигуру, сидящую в кресле у окна. Сквозь темень она смогла разглядеть женщину в длинном платье, на плечи которой была накинута то ли мантилья, то ли длинная шаль.

— Спасибо, Маргарет.

— Бабушка? — воскликнула Таня, привстав на диване, обрадовавшись, что впервые за все это время к ней пришел призрак бабушки. — Бабушка, это ты?

Я отложил рюкзак в сторону, чтобы потом выбросить эту дурацкую трубочку.

Но тень отрицательно покачала головой. Внезапно в глазах Тани появились яркие отблески света, а душу покрыл удивительно теплый, умиротворяющий покой. Ее словно обнимали чьи-то невидимые руки, окутывая душу такой светлой любовью, что даже не желая Таня грелась в этом ощущении невероятного тепла. И вдруг показалось, что оно исцелит ее жестокие душевные раны. Таня знала, что призраки несут в себе ужас, тоску и леденящий кровь страх, и никогда не слышала о том, что их появление может сопровождаться такой радостью, такой теплой любовью. От добра и света, вдруг наполнившего ее душу, Таня буквально прозрела и все поняла.

— Сама я ее не читала, так что, может, это и дрянь, — сказала Лорен, протягивая мне книгу, завернутую в упаковочную бумагу. — Но по ней сняли фильм, да и название мне показалось подходящим.

Неожиданно для себя самой она вдруг встала с дивана и сделала шаг вперед, в темноту. И та не рассеялась, а обняла ее еще крепче. Облако прозрачной, совершенно необъяснимой любви, которой никогда не было в жизни Тани, ее не отпускало, а как будто прижимало к себе крепко и ласково, и ей было невероятно хорошо. И она вдруг поняла, что только один призрак мог нести в себе такой покой и свет, только одно видение способно было наполнить любовью и теплом ее душу.

Содрав обертку, я увидел толстенную книгу комиксов — целый роман в рисунках. Называлась она «Хеллбой».[26] Я показал всем обложку, и Лорен усмехнулась.

— Мама? — неуверенно спросила Таня и сделала шаг вперед, в темноту. — Это ты, мама?

— Два подарка в одном, — сказала она. — Книга комиксов и прозвище.

— Ну да, — отозвался я нехотя.

Темная фигура в кресле качнулась, как бы подтверждая ее слова. Это действительно был призрак ее матери, настоящей матери, которая в трудную, возможно, самую тяжелую минуту жизни Тани пришла поддержать и помочь. Она никогда не видела своей матери и ничего не знала о ней, бабушка — единственный родной человек — избегала говорить на эту тему.

— Первый, кто назовет его Хеллбоем, будет распаковывать свой подарок на улице, — предупредила мама, тряхнув головой.

В детстве маленькая Таня часто приставала к бабушке с вопросом, который задают все дети на свете: «Где моя мама? Скажи, где моя мама? Когда она придет за мной?»

— Все равно спасибо, — сказал я Лорен, и она улыбнулась.

Но бабушка всегда отвечала очень уклончиво. Таня чувствовала, что ей неприятны эти вопросы, и постепенно перестала их задавать. Бабушка ничего не рассказывала о Таниной матери, и девочка не знала ни ее имени, ни о том, жива ли она или давно умерла.

— Ну, пора открыть то, что прислал ваш отец, — предложила мама, и мы с Лорен взяли по коробке.

А со временем мысли о матери вытеснили совсем другие, взрослые проблемы. Однако в глубине души Таня никогда не переставала о ней думать. И вот теперь призрак ее матери пришел, чтобы поддержать в самый страшный момент жизни, чтобы, по всей видимости, сохранить ее жизнь.

Не сдержавшись, Таня снова сделала несколько шагов по комнате. В тот же самый момент фигура перестала быть четкой, а потом совсем исчезла, оставив после себя только это ощущение умиротворения и любви, которые стали для Тани настоящим исцелением.

Это были обычные посылки — мы не стали их открывать: вдруг подарок внутри без упаковки? С отцом никогда ничего не знаешь заранее. Мой подарок был небольшой, размером с учебник, но гораздо легче. Я взял ключ от дома и стал разрывать им скотч. Внутри оказались открытка и айпод. Не торопясь и стараясь казаться равнодушным, я развернул открытку. Там был нарисован дурацкий кот из мультика и было тупое стихотворение о том, какой я замечательный сын. В конце отец сделал приписку, и я прочел ее про себя.

На следующее утро она встала с дивана, оделась, нормально позавтракала. Циля просто не поверила своим глазам.


Привет, Тигр. Счастливого Рождества! Надеюсь, ты хорошо прожил этот год. Получай удовольствие в девятом классе, пока можешь, потому что со следующего года, в старших классах, начнется совсем другая жизнь. Девчонки так и будут вешаться на шею. Тебе понравится этот айпод — я записал на него мою любимую музыку, все те песни, что мы вместе пели. Так что я словно буду у тебя в кармане. До встречи!
Сэм Кливер


— Все изменилось, — Таня не стала рассказывать Циле о призраке — это было слишком личным, слишком потаенным, — я буду жить, и я забуду этого урода... Я вычеркну его из своей жизни и памяти и займусь тем, о чем мечтала всегда. Теперь у меня появилась цель.

Я уже стал старшеклассником — он опоздал на год, но музыка, которую он записал, так меня заинтриговала, что я не стал думать об этом сейчас. Я даже не знал, где отец живет: обратного адреса на посылке не было. Но помнил, как мы ехали в машине и подпевали его любимым рок-группам — «Иглз», «Джорни», «Флитвуд мэк» и другим. Я удивился, что он тоже это помнит. Теперь я мог взять айпод, выбрать песню и стать ближе к отцу, чем за все эти пять лет.

— Какая цель? — перепугалась Циля, которая никак не могла объяснить эти перемены в подруге.

— Я хочу узнать, кто мои настоящие родители, — твердо сказала Таня, — я хочу найти своих настоящих родителей. Я мечтала об этом всегда. И если они умерли, я хочу знать, где похоронены, как их звали и почему они никогда не пытались меня найти. У каждого человека есть родители — те, которые родили его на свет. Я хочу найти своих.

Айпод был запаян в пленку. Чувствуя смущение, я сорвал ее, вскрыл коробку. Айпод был совершенно новый. Отец забыл про записи.

Циля смотрела на подругу во все глаза — она вернулась к жизни, теперь это была прежняя, энергичная, решительная Таня, и у Цили немного отлегло от сердца. Таня выглядела так, как выглядела всегда, словно не было этих страшных дней. И с огромной радостью и облегчением Циля поняла, что подруга твердо решила жить.

— Черт тебя возьми, Сэм! — воскликнула мама.

Но с чего начать? Что может стать отправной точкой, моментом, с которого начнется правда? Следующее утро возрождения к жизни задало Тане именно этот вопрос, тем более, что она решила не откладывать свои поиски в долгий ящик.

Я посмотрел на нее: мама прочла открытку — поняла, что он перепутал, в каком я классе, и не сдержал обещание.

Она опустила голову и стала тереть виски.

Таня попыталась вспомнить, что слышала когда-то от бабушки о своем прошлом. Четких воспоминаний не было. Вещей бабушки не сохранилось. Тем более все, что удалось сберечь — письма бабушки, какие-то старинные бумаги, воспоминания, дорогие ее сердцу, — осталось в доме на Елисаветинской улице, и где сгорело при пожаре. Таня корила себя за то, что толком ничего не просмотрела. Но прикосновение к вещам бабушки причиняло ей тогда такую мучительную боль, что она так и не смогла через себя переступить.

— Мне очень жаль, Джон.

Может, и было в этих старых бумагах что-то, касающееся происхождения Тани и ее рождения, но теперь это все потеряно полностью, и от следа, даже если он и был, не осталось совсем ничего.

— А что? Здорово! — сказала Лорен, оглядываясь на нас. — Мне он прислал DVD-плеер и диск с «Озорной шайкой»[27] — мы, кажется, смотрели этот фильм вместе. Отец, наверное, решил, что в этом есть что-то особенное. А я ничего не помню.

Оставалось думать, вспоминать — и здесь был тупик. Однако Таня не впала в отчаяние — она была твердо намерена держаться своего пути. Нужно было сделать лишь первый шаг.

— Он меня просто из себя выводит! — прошипела мама, вставая и направляясь на кухню. — Даже вашу любовь не может заслужить, чтобы не проколоться.

И разгадка пришла — буквально на следующий день, неожиданно, как всегда бывает в жизни. Таня вдруг ясно и отчетливо вспомнила очень важный момент. Когда во дворе Еврейской больницы с телеги сгружали обгоревшую в пожаре бабушку, думая, что она мертва, ее пытались положить на землю. Но она издала тихий стон, и тогда ее переложили на больничные носилки и занесли в приемное отделение больницы. Потом появился доктор Петровский, который осматривал пострадавших на пожаре. Он откинул мешковину с обгоревшего лица бабушки, в которую она была завернута, и вдруг переменился в лице. А затем скомандовал быстро нести ее в операционную. Таня вспомнила лицо доктора, оно стало совсем другим — таким, словно он вдруг увидел что-то неожиданно страшное... А проходя мимо Тани, ласково погладил ее по голове и сказал: «Не плачь, девочка, мы спасем твою бабушку!» Бабушку! По обгоревшему лицу пострадавшей в пожаре нельзя было определить ее возраст, только общие черты, по которым можно было узнать. Откуда же он знал, что Таня плачет именно о бабушке, а не о матери, не о сестре? Тогда Таня просто не обратила внимания на этот момент. Но теперь ответ напрашивался сам собой.

— Айпод — шикарный подарок, — заметила Маргарет. — Он что, не работает?

Выходило, что доктор Петровский знал ее бабушку. Получалось именно так, не иначе.

Она прочла открытку и вздохнула.

Таня задумалась: это могло быть или реальной зацепкой, или просто плодом ее фантазии. Воспоминание было отчетливым и четким. И потом, доктор Петровский всегда помогал ей: давал бесплатно лекарства для бабушки, даже пытался устроить Таню на работу в больницу. Он искренне хотел помочь. Конечно, все это могло быть от простой доброты — доктор Петровский был исключительной, редкой доброты человеком. Ну а если он действительно знал ее бабушку раньше, до пожара?

— Наверняка он просто забыл, Джон.

В любом случае, это было лучше, чем ничего, с этого можно было попробовать. И Таня решила отправиться в Еврейскую больницу.

— В том-то и дело! — крикнула мама из кухни.

Она с грохотом перекладывала тарелки из раковины в посудомоечную машину, вымещая на них свою злость.

В кабинете доктора Петровского все было по-прежнему, словно не прошло всех этих ужасных лет, щедро политых кровью и посыпанных пеплом. Тане повезло: доктор заметил ее в коридоре и сразу к ней подошел.

— Таня! Как я рад вас видеть! Прямо не поверил своим глазам! Надеюсь, вы не больны? — В его голосе прозвучало участие, словно он искренне интересовался ее жизнью. Тане сразу стало теплей на душе.

— И все же, — продолжала Маргарет, — лучше иметь айпод без записей, чем никакого. Ты сможешь заполнить его чем хочешь. Дашь посмотреть?

— Нет, все в порядке, спасибо. Мне переговорить с вами нужно, доктор... — Голос Тани дрогнул, — по очень важному делу.

— Смотри, — разрешил я и встал. — Я ухожу.

— Хорошо, — он окинул ее внимательным взглядом, — идемте в кабинет. Но у меня сейчас два пациента, я не могу их оставить. Вы сможете подождать меня?

— Погоди, Джон, — остановила меня мама, вбегая в гостиную, — сейчас будет десерт. Я купила два разных пирога, взбитые сливки и…

— Подожду, сколько скажете.

Не обращая внимания на ее слова, я прихватил куртку, висевшую в коридоре, и взялся за ручку двери. Мама позвала меня снова, но я хлопнул дверью и сбежал по лестнице. Сел на велосипед и поехал прочь, ни разу не оглянувшись, чтобы посмотреть, бегут они за мной или нет, смотрят ли в окно. Я не оглянулся на дом мистера Кроули, не посмотрел туда, где жила Брук, просто крутил педали, не отрываясь смотрел на бегущую навстречу разметку и на каждом перекрестке молился Богу, чтобы меня размазал по асфальту какой-нибудь грузовик.

— Вопрос, как я понимаю, конфиденциальный?

Через двадцать минут я был в центре города. И неожиданно понял, что приехал к приемной доктора Неблина. Разумеется, все было заперто. Я сошел с велосипеда и минут десять просидел там, глядя, как ветер закручивает снежные вихри и швыряет ими в кирпичную стену. Делать было нечего, пойти некуда, поговорить не с кем. Не находилось ни малейшей причины, чтобы жить дальше.

— Да, — Таня потупила глаза, — именно так.

Доктор усадил ее в своем кабинете и ушел. Таня снова задумалась о прошлом. Ей было странно находиться здесь. Воспоминания нахлынули, окутав плотным облаком прошлого. Подумать только: ей было совсем не много лет, но какая же пестрая, бесшабашная, страшная и невероятная была ее жизнь!

Все, что у меня было, — это мистер Кроули.

Перед глазами Тани вдруг ясно, отчетливо снова встало любимое лицо бабушки — еще один призрак из прошлого. Но бабушка не осуждала ее — наоборот, с любовью улыбалась ей.

По таксофону в конце улицы я месяц назад набирал службу «911». Не зная, зачем это делаю, я прислонил к будке велосипед, сунул в щелку двадцатипятицентовик и набрал сотовый мистера Кроули. Пока шли гудки, натянул на трубку футболку, чтобы он не узнал голос. Я просто молился, чтобы Кроули меня не узнал. На четвертый гудок он ответил:

Петровский вернулся через час, застав Таню так же неподвижно сидящей на одном месте. Лицо ее было таким белым, что он тут же налил ей стакан воды.

— Алло?

— Вам плохо? Что-то случилось? Вы попали в беду?

— Алло, — отозвался я, не зная, о чем говорить дальше.

— Нет, — Таня вскинула на него удивленные глаза, — со мной все хорошо. Я по другому вопросу... Мне очень трудно начать.

— Кто это?

— Ну, хорошо, давайте я начну. Как вы жили все это время? — Доктор сел напротив, не сводя с Тани внимательных глаз. Она отметила, что он постарел, осунулся, волосы и борода стали совсем белыми, но в чертах его лица по-прежнему было благородство, а в глазах — доброта. — Так чем вы занимались?

Я молчал, а потом сказал:

— Разным, — улыбнулась Таня. — Я была воровкой.

— Тот, кто присылал вам письма.

— Я догадывался об этом, — кивнул доктор, — все думал, что не надо было отпускать вас, когда вы пришли ко мне за снотворным. Вы ведь использовали его для воровства, да?

Он отключился.

Я чертыхнулся, вытащил еще один четвертак и снова набрал его номер.

— Да, — кивнула она. — А еще я возглавляла банду и сама была в банде Японца. Потом открыла лавку на Привозе. И наконец встретила свою любовь, а затем умудрилась все потерять.

— Алло?

— Это не страшно, — вздохнул доктор, — вы еще очень молоды. Ничего нельзя потерять безвозвратно. Жизнь всегда дает второй шанс.

— Я пришла не по этому поводу... — запнулась Таня, а потом без обиняков выпалила: — Скажите, доктор, вы знали мою бабушку Наталью Алмазову раньше, до пожара? Вы были знакомы с ней до того, как она...

— Не вешайте трубку.

— Да, знал, — прервал ее доктор Петровский и нахмурился: — зачем это вам?

Щелчок.

У меня осталось только два четвертака. Я набрал его еще раз.

— Тогда, может... — запнулась Таня. — Вы знаете, откуда у бабушки появилась я? Ведь я была ей не родная, правда?

— Не родная по крови, — уточнил доктор Петровский, все так же хмурясь, — зачем теперь ворошить прошлое? К чему это вам, Таня?

— Оставьте меня в покое, — сказал мистер Кроули. — Если вам столько обо мне известно, вы знаете, что я сделаю, попадись вы мне в руки.

— Я хочу найти свою семью. Я хочу узнать, кто мои родители. Я хочу понять, кто я и откуда, и почему никто никогда не пытался меня найти, — на одном дыхании выпалила она, чувствуя, как с плеч ее скатывается огромная тяжесть, и грудь расправляется, и становится легче дышать.

Щелчок.

Нужно было что-то придумать, чтобы он не отключался. Я должен с кем-нибудь поговорить — с кем угодно, хоть с демоном, хоть с самим чертом. И я забросил в щелку последний четвертак и снова набрал его номер.

Доктор Петровский встал и тщательно запер дверь на замок. Таня не поверила своим глазам, когда он повернул в замке ключ.

— Я ждал этого разговора, — он снова сел напротив Тани, и лицо его стало невероятно серьезным. — Я все время ждал, когда вы ко мне придете. Рано или поздно.

— Я же сказал!..

— Почему? — почти шепотом спросила она.

— Вам больно? — перебил я его.

— Наталья Алмазова предупреждала меня об этом — перед смертью. И даже попросила рассказать правду... Беда в том, что я не так много могу вам рассказать...

Было слышно, как он тяжело дышит. Но не отключается.

— Откуда я появилась у бабушки? — снова выпалила Таня, выстреливая слова, как очереди из пулемета.

— Вы оторвали свою руку, — продолжал я, — вскрыли себе живот. Я хочу узнать: это больно?

— Отсюда, из Еврейской больницы... — улыбнулся доктор Петровский, — а отдал вас бабушке я.

Он молчал.

— Вы? — Глаза Тани полезли на лоб.

— Все, что вы делаете, бессмысленно, — сказал я. — Одни тела вы прячете, другие — нет. Улыбаетесь человеку, а через секунду вырываете у него сердце. Я даже не знаю, что вы…

— И совершил этим уголовное преступление — подлог документов. Впрочем, я не жалею ни о чем.

— Пожалуйста, доктор, — Таня молитвенно сложила руки на груди, — пожалуйста, расскажите мне все, что знаете!

— Это чертовски больно, — ответил мистер Кроули и умолк. — Каждый раз.

— Я знаю не так много... — Петровский печально покачал головой и начал свой рассказ.

Он ответил мне. В его голосе было что-то, чего я не мог понять. Не то чтобы радость или усталость… Нечто среднее.

Облегчение?

В тот год мануфактурная мастерская купца Аристида Сарзаки получила крупный заказ на изготовление постельного белья, полотенец и перевязочных материалов для Еврейской больницы, щедро оплачиваемый ее попечителями — высокими чиновниками города. Для уточнения деталей заказа и количества необходимых комплектов в больницу пришла швея, возглавлявшая мастерскую.

Любопытство, разбиравшее меня в течение нескольких месяцев, так и рвалось наружу.

Это была высокая, статная и очень красивая дама в дорогом, элегантном, модном наряде. Она подъехала в роскошном экипаже, в ушах ее сверкали бриллианты. Злые языки поговаривали, что эта дама была любовницей Аристида Саркази, но в любом случае, он доверял ей во всем и она была его правой рукой. Даму звали Наталья Алмазова.

— Бабушка была любовницей Аристида Сарзаки? — охнула Таня.

— Вы ждете, когда какой-нибудь из ваших органов выйдет из строя, и заменяете его? — стал я спрашивать. — Вам приходится изымать органы у других людей? А что было с тем человеком из Аризоны — Эмметом Опеншоу? Что вы взяли у него?

— Я не знаю этого в точности, — доктор покачал головой, — но так поговаривали. Ваша бабушка была очень красива. Она занимала высокое положение, и у нее были деньги.

Молчание.

Он продолжал. Чтобы уточнить количество перевязочных материалов, даму из мастерской отправили к главному хирургу доктору Петровскому. Ей предложили подождать в кабинете, так как он осматривал поступившего пациента, но дама заявила, что у нее нет времени, и она сама его найдет. И нашла.

— Я взял его жизнь.

В длинной палате со множеством коек доктор Петровский склонился над тельцем ребенка, который неподвижно застыл на старом матрасе. Он был совсем маленький, не старше года, и почти не подавал признаков жизни.

— Вы убили его.

Это была крохотная девочка с синим, застывшим лицом, на котором уже отчетливо проступила печать близкой смерти.

— Не просто убил, — сказал Кроули. — Я украл его жизнь. Думаю, он мог бы жить долго. До сегодняшнего дня уж точно. Мог бы жениться и завести детей.

— Что с ней? — Голос дамы дрогнул, и доктор Петровский удивленно вскинул на нее глаза. — Она умрет?

Что-то в этих словах было не так.

— Скорей всего да, — его поразило выражение лица роскошной, богатой дамы — никогда в жизни он не смог бы предположить, что она заинтересуется умирающим ребенком.

— Сколько ему было лет? — спросил я.

— Бедные родители... — Дама сокрушенно покачала головой.

— Тридцать, кажется. Я всем говорю, что мне семьдесят два.

— Родителей у нее нет, — ответил доктор Петровский, — у нее нет даже имени.

Я думал, Опеншоу был старше, как недавние жертвы.

— Откуда она у вас?

— Вы спрятали его тело… так надежно, что его никто не нашел. Почему же не спрятали труп Джеба Джолли? И двух других, которые были после?

— Час назад принесли два рыбака. Сказали, на­шли на берегу. Откуда она там — неизвестно. Ночью был сильный шторм, потонуло много судов и прогулочных яхт. Может, она была на одном из них. Рыбаки сразу принесли ее к нам. Состояние очень тяжелое.

Молчание. Щелчок закрывающейся двери.

— Так, значит, вы еще не знаете?

Дама все смотрела на девочку, а затем, выйдя уже из палаты, оплатила для ребенка самые дорогие лекарства. Это и была Наталья Алмазова. Она приходила навещать девочку каждый день. Со временем она рассказала доктору Петровскому о себе, о том, что в ее жизни произошла страшная трагедия: ее трехлетняя дочь Таня умерла от оспы, а муж сразу после этого ушел к другой женщине...

— Вы действуете как новичок, — сказал я, подбирая слова. — С каждым новым трупом вы набираетесь опыта, начали прятать тела, что разумно, если вы не делали этого раньше. Но вы так и делали. Это что, представление? Но почему вы притворяетесь неопытным, если можете сделать так, чтобы все было шито-крыто?

— Подождите, — попросил он и закашлялся.

Девочка-найденыш, между тем, поправлялась, и Наталья Алмазова страстно привязалась к ней. После выздоровления ее должны были направить в приют, но Алмазова умоляла доктора помочь забрать девочку.

Прикрыл микрофон, но я все равно слышал громкий кашель. Это были странные громыхающие звуки. Он убрал руку с трубки, но теперь его было плохо слышно, словно на линии появились помехи.

Петровскому тоже не хотелось, чтобы девочку отправили в приют. Ему было очень жаль и бедную женщину, для которой этот ребенок стал единственной радостью в жизни. В общем, попирая все законы, доктор обратился к своему пациенту — фальшивомонетчику из криминального мира, которого лечил от огнестрела и ничего не сообщил об этом в полицию. Тот обещал помочь и помог: бандит достал фальшивое свидетельство о рождении, выписанное на имя Татьяны Алмазовой, дочери модистки Натальи Алмазовой. Предъявив эти фальшивые документы, дама забрала ребенка...

Что он сделал?

— Так вы приняли имя покойной дочери Натальи и стали Таней Алмазовой, — вздохнул доктор. — Когда Наталья забрала вас, ей было больше 50-ти. Поэтому она стала для вас не матерью, а бабушкой. Я рад, что не ошибся, отдав ей ребенка.

— Значит, меня принесли рыбаки... — задумчиво произнесла Таня.

— Я действовал как неопытный, потому что таким и был, — продолжал он. — Я отнял больше жизней, чем вы можете себе представить, но Джеб был первым, кого я… не забрал.

— Не рыбаки, контрабандисты, — поправил ее Петровский. — Они назвались рыбаками, но на самом деле это было не так, я понял сразу.

— Не забрали? Но…

— Вы знаете, кто они? Как мне их найти?

Неужели он мог забирать души? Поглощать их, как и части тел?

— Один был в возрасте, его звали Седой. Второй — молодой, имени не знаю. Седой в свое время был известным контрабандистом.

— Вы забрали тело Эммета целиком, — сказал я, — и приняли его форму. А перед этим забрали тело у кого-то другого, еще раньше — у третьего. В этом есть логика. Прежде вам не надо было прятать тела, потому что вы забирали их целиком, оставляя свое старое тело. Вот почему в доме Эммета было найдено так много черного вещества: вы бросили там все ваше тело, а не какую-то его часть, и вы…

— Они могли меня украсть?

Тук… тук… тук…

— Нет, — Петровский покачал головой, — вы долго были в воде, успели наглотаться. Скорей всего, они рассказали правду.

— Это что? — спросил я.

— Вы что-то знаете о них?

— О чем вы? — ответил он вопросом на вопрос.

— Про Седого слышал, что он и сейчас выходит в море, несмотря на возраст. Он живет в Рыбачьей балке за Фонтанским мысом. Во всяком случае, там стоят его лодки.

— Этот звук. Похоже на…

Я бросил трубку и схватил велосипед, в страхе оглядывая дорогу.

Это был звук поворотника. Кроули ехал в машине — он искал меня.

Глава 10

На Мейн-стрит никого не было. Я вскочил на велосипед и бросился за угол, но ехал слишком быстро, и на льду меня занесло. На этой улице Кроули тоже не было видно. Я выровнял руль и изо всех сил крутил педали до следующего поворота, свернул и помчался в противоположном направлении, подальше от его дома и того маршрута, которым он мог ехать.

Смерть Седого. Призраки в подземельях Аккермана. Приглашение на банкет

Где-то вдалеке выла собака. Ее глухой, утробный вой напоминал волчий. Темные тени близкого вечера опускались на землю, приглушая яркие краски дня. Потеряв ослепительную синеву, всеми оттенками лазури играющую на солнце, море постепенно становилось спокойным, завораживающих пастельных тонов, к приближающемуся вечеру приобретая мягкость нежного шелка. А ближе к ночи спокойные краски моря напоминали уже приглушенную расцветку дорогой натуральной ткани, в которую так хотелось укутаться.

Вот почему он стал таким разговорчивым. Мистер Кроули говорил со мной по сотовому с определителем номера. Вероятно, он сообразил, что я звоню из таксофона, и стал поддерживать разговор, а тем временем вышел из дому, сел в машину и поехал меня искать. В городе было всего два-три таксофона, и он, по-видимому, проверял все — «Флайинг джей», заправку у лесопилки и заправку на Мейн-стрит, откуда я и звонил. На праздники заправка, слава богу, закрыта, поэтому никто не сможет меня описать, если всеми уважаемый мистер Кроули станет задавать вопросы. Но Рождество — это еще одна проблема: все здания в центре закрыты, двери заперты, магазины пусты. Спрятаться мне негде.

Таня твердой походкой шла по берегу моря, с наслаждением вдыхая неповторимый запах, где для нее слились воедино ароматы надежды, бальзам уверенного спокойствия, горечь воспоминаний, отблески уходящих любимых и терпкая печаль от долгой, возможно, непреодолимой дороги домой. А море — море всегда было живым, и Таня всегда воспринимала его, как живое существо. Словно большой ласковый друг, оно согревало ее душу. И Таня как будто прижимала этот воздух к самому своему сердцу, наслаждаясь этим и надеясь, что это повторится не однажды. Она ступала возле самой кромки моря по песку и чувствовала, как это придает ей силы. Она была благодарна судьбе за эту случайную передышку, загнавшую ее сюда, к морю.

Что может работать на Рождество в таком крошечном городке, как Клейтон? Больница? Но там тоже, наверное, есть телефон, и Кроули, возможно, заедет туда, чтобы проверить. Я услышал шум машины, свернул с дорожки на засыпанную снегом лужайку, с трудом прокручивая педали, и направился вдоль здания. Там было пространство между двумя домами, а на полпути — газовый счетчик. Я протиснулся за него и, присев по другую сторону, стал следить за улицей в конце длинного кирпичного забора. Машина, которую я услышал, не появлялась. Я не знал, чья она и куда едет, но понимал, что лучше спрятаться.

Я просидел в снегу до самого вечера, дрожа от холода. Весь закоченел, но боялся шелохнуться. Представлял, как мистер Кроули с горящими глазами носится по улицам, словно все туже затягивает петлю. Я выждал еще час после наступления темноты и взялся за велосипед. Тело занемело, руки и ноги горели от холода. Я добрался до дому, увидел, что машина Кроули припаркована где обычно, и поднялся к себе.

День, между тем, быстро уходил, время от времени роняя яркие отблески в закатные тени, уже начинающие скользить по берегу. Наступающая темнота грозила окутать мягкость вечера непроницаемой для глаз чернотой.

Дома никого не было.

Этот район заброшенных рыбачьих лачуг со скелетами старых лодок, доживающих свой век на пустынном морском берегу, всегда был полностью безлюдным. Таня прошла уже несколько километров вдоль пустынного песчаного пляжа, и на всем отрезке этого пути не встретила ни единой живой души. Только утробный собачий вой надрывал ее душу. Этот вой указывал на близость человеческого жилья где-то там, за песчаным холмом, возможно, и не так далеко.

Уже представляя, как берег моря полностью покрывается темнотой, Таня ускорила шаг. К Рыбачьей балке за Фонтанским мысом вели две дороги. Одна была проездной, шла по хорошему пути наверху, над холмом, и по ней ездили пролетки, автомобили и телеги, которыми вполне можно было добраться до места и бистро. Вторая же шла по берегу моря, внизу, и представляла собой путь в обход. Она была намного длинней, потому что спускалась с холма, а потом делала крюк, минуя разбросанные рыбачьи постройки и причалы. Кроме того, дорога эта была безлюдной. На всем пути можно было в лучшем случае не встретить никого, ну а в худшем — напороться на лихие души, грабящие подгулявших путников. Когда Тане рассказывали про два пути, которыми можно добраться до Рыбачьей балки, ей не советовали именно этот, второй путь.

Глава 14

Поэтому она его и выбрала. Ее прельстила полная безлюдность отдаленного места. К тому же Таня, человек из близкого круга Мишки Япончика, не боялась «лихих душ», зная, что ни один вор Одессы не посмеет ее тронуть. И в довершение ко всему, ее очень соблазняла возможность пройти по берегу моря и вздохнуть обожаемый с детства запах. Запах, который в самые тяжелые моменты жизни придавал ей сил. Он заставлял думать, позволял взглянуть по-другому на прежние, как будто бы знакомые вещи. Недаром Таня запомнила услышанное когда-то: «Море — это путь домой».

В течение трех следующих дней, забыв обо всем на свете, я снова и снова прокручивал в голове разговор с мистером Кроули. Мама вернулась домой в рождественский вечер в слезах. Она кричала, что они весь день искали меня, не зная, куда я подевался, радовалась, что я жив и здоров, и говорила еще много всяких слов, которых я не слышал, потому что был занят мыслями о мистере Кроули. На следующий день после Рождества пришла Маргарет, и мы втроем отправились в стейк-хаус, но я не замечал ни тех, с кем сижу за столом, ни того, что ем, погруженный в свои мысли. Они наверняка думали, что я переживаю из-за отцовского подарка, но я практически забыл о нем и мог думать только о намеках и признаниях мистера Кроули, так что в голове у меня не осталось места ни для чего другого. К среде мама оставила попытки поднять мне настроение, хотя иногда я ловил ее на том, что она внимательно смотрит на меня через всю комнату. Я был рад, что в конце концов меня оставили в покое.

Море действительно вело домой, она чувствовала это, в самое ее сердце, в уютный дом уверенности и покоя, который сойдет наконец на ее измученную душу. И, ступая по песчаному пляжу, чувствуя, как шуршит под ногами песок, Таня ощущала почти физически, как на нее опускается благостное умиротворение, окутывает теплом и заставляет жить дальше, несмотря ни на что...

Если бы только не собачий вой... Он вибрировал в воздухе, тревожа самые потаенные душевные струны, и оставлял такое невероятное ощущение тревоги, от которого по телу буквально ползали липкие мурашки страха. Если бы Таня не знала, что здесь, на черноморском побережье, нет никаких волков, она точно подумала бы, что так злобно и отчаянно может выть только вожак волчьей стаи, ждущий того момента, когда сможет вцепиться в горло подгулявшему путнику и ощутить на острых клыках горячие капли настоящей человеческой крови.

Мистер Кроули признался, что прежде забирал тело целиком, а теперь — только отдельные его части. В общем, это было логично, так как объясняло, почему ДНК черного вещества во всех случаях принадлежала одному и тому же человеку: потому что все тело раньше было Эмметом Опеншоу. Стало понятно и то, почему Кроули, с одной стороны, был опытным убийцей, а с другой — так неумело скрывал следы своих преступлений. Вероятно, Джеба Джолли он убил от отчаяния — без новой почки он бы просто умер — и даже не задумался, что делать с телом, ведь прежде он такими вещами не занимался. Время шло, он убивал все больше людей и набирался опыта. Даже стал подыскивать безвестные жертвы вроде того бродяги, которого отвез на Фрик-Лейк. И теперь, месяц спустя, никто не знал, что этот человек пропал и что Клейтонский убийца перед Днем благодарения забрал еще одну жизнь. Об убийстве перед Рождеством тоже никто не знал — о том убийстве, которое я пропустил. Наверное, и в этом случае жертвой стал какой-нибудь бродяга. А могли быть и другие, о которых не знал даже я.

От осознания того, что этим подгулявшим путником может оказаться она, Тане было неуютно. И, уговаривая себя, что это просто собака воет на привязи в одной из хижин, она никак не могла отделаться от мысли, что этот страшный зверь все равно будет быть волком. Волком из темноты, охотящимся если не за ее жизнью, то за ее душой.

Из всего этого можно было сделать вывод, объясняющий, почему он за один раз не забирает у жертвы больше одного органа. Если, забрав все тело, он получил ту внешность, которую имеет сейчас, возможно, он опасался, что, забрав слишком много органов из другого тела, спровоцирует изменение собственной наружности, а ее-то ему важно сохранить. Тело Кроули могло принять почку, руку, но, если забрать слишком много органов, он может утратить внешность Билла Кроули, к которой все привыкли.

Всеми своими силами Таня старалась идти быстрее, и вскоре за поворотом песчаного мыса она разглядела чернеющие сваи возле самой воды. Это были очертания Рыбачьей балки, где давным-давно контрабандисты построили свою пристань и до сих пор удачно использовали ее. Еще несколько шагов, и глазам Тани открылся деревянный настил, покосившейся от штормов, морских ветров и времени. Он чернел в закатном свете, и, как собачий вой, почему-то вызывал ощущение надсадной тревоги.

Значит, так и есть: он совершенствовал новые для него навыки убийства. Но вопрос оставался: почему он пошел на эти изменения? И почему жил сорок лет, не убивая? Я попытался поставить себя на его место: демон бродит по земле, убивает человека, вселяется в его тело и начинает новую жизнь. Но если я могу делать все, что заблагорассудится, зачем мне торчать здесь, в округе Клейтон? Если я могу быть молодым и сильным, зачем мне оставаться старым — даже дряхлым? Если я мог убить одного человека и бесследно исчезнуть, зачем мне убивать десятки людей, оставляя все больше и больше улик?

К деревянным сваям были привязаны лодки. Их было не так много. Еще давно, с самого начала войны, контрабандный промысел начал угасать, потому что слишком увеличилось количество опасностей, подстерегающих в море. Перевозить товары стало все трудней и трудней. Постепенно промысел этот стал переходить к более крупным артелям, которые владели большими судами. Маленькие, легкие рыбачьи лодки контрабандистов, похожие на почти невесомые перышки в грозных объятиях свирепой морской стихии, постепенно отживали свой век.

Я стал рисовать другой психологический портрет и начал с ключевого вопроса: что сделал убийца такого, чего мог не делать? Оставался жить на одном месте. Сохранял одну и ту же внешность. Старел. И убивал снова и снова — в этом, несомненно, был какой-то смысл. Нравилось ли ему это? Не похоже. Но если я верно понял мотивы, убийство такого числа людей не являлось для него обязательным. У него был выбор. Так почему же он делал то, что делал?

От пристани вела тропинка к холму, за которым виднелись старые рыбацкие хижины. Они лепились друг к другу, как ракушки на отмели, и выглядели так же убого, как и сама Рыбачья пристань, живой свидетель разрушения, которое несет в себе время.

Если делать что-то было не обязательно, но он это делал, значит, ему так хотелось. Зачем ему стареть? Зачем оставаться в этом забытом богом городишке среди ледяной пустыни? Что было в Клейтоне, чего демон не мог найти в другом месте? Сам я не мог ответить на этот вопрос. Мне нужен доктор Неблин. Встреча назначена на четверг, а значит, у меня оставался еще один день, чтобы выработать стратегию: как получить ответы, не выдав того, что мне известно.

Обогнув причал и лодки, Таня вышла на тропу и стала подниматься наверх, по дороге, по-прежнему не встретив ни единого человека. Нужный ей дом был вторым слева, и, как и первый, лепился к краю песчаного обрыва. Старый деревянный забор покосился, прогнил и рухнуд в нескольких местах. Уже от калитки было видно, что дом очень старый и отчаянно нуждается в ремонте. Крыша его прохудилась, в черепице виднелись дыры. Окна вместо стекла были затянуты желтоватыми рыбьими пузырями, не пропускающими ни воздуха, ни света. Ступеньки сгнили и опали.

Мама напомнила мне о сеансе терапии утром за завтраком и, по-моему, очень удивилась, когда я без всяких напоминаний вышел из дому, сел на велосипед и поехал в центр. Думаю, с ее точки зрения, это был мой первый нормальный поступок с тех пор, как я убежал из дому на Рождество. Для меня же это был шанс поговорить с человеком, которому я доверял.

Отворив со страшным скрипом калитку, Таня пошла по заросшей бурьянами дорожке к самому дому. Может, когда-то здесь и был сад, но со временем он весь зарос сорной травой и так же, как и всё остальное, пришел в запустение.

Это рыбацкое жилище, похожее на тысячи остальных рыбачьих хижин, разбросанных вдоль побережья, явно было домом бедняка. Возможно, из-за старости — и своей, и его — хозяин уже не мог выходить в море так, как раньше, а потому и не мог зарабатывать так, как прежде. Вот его жилище и стало разрушаться и постепенно приходить в полное запустение.

— Ну как провел Рождество? — спросил Неблин, наклонив голову.

Слева, за домом, были развешены для просушки рыбачьи сети — такие же рваные в нескольких местах, как и у других рыбаков. От них шел острый, резкий запах водорослей и моря. Кому-то, может, этот специ­фический запах показался бы вонью... Но только не Тане. Она очень любила запах моря, и все, что было с ним связано, все, что пропитало сети острым сочетанием прожитых лет и высохшей морской воды.

Обычно он так делал, когда хотел что-то скрыть. Вероятно, ему уже все известно от мамы. Доктор Неблин не умел блефовать. Хорошо бы когда-нибудь сыграть с ним в покер.

Собачий лай зазвучал снова и так близко, что Таня вздрогнула. Ей вдруг показалось, что собака очутилась совсем рядом — либо в самом доме, либо в соседнем, уж слишком отчетливо зазвучали эти тоскливые, вибрирующие ноты... Утробный собачий вой поневоле нагнетал атмосферу липкого страха.

— У меня есть для вас сценарий, — сказал я. — Интересно узнать ваше мнение.

Таня поднялась по просевшим в землю ступенькам и заколотила кулаком в дверь. Из щелей посыпалась пыль, от сильных ударов старая дверь зашаталась. Ответом Тане была полная тишина. Прервавшись на мгновение, собачий вой зазвучал с новой силой. Теперь, находясь возле двери, Таня поняла, что собака не в доме. Скорей всего, воющий пес был где-то рядом, по соседству.

— Какой сценарий?

Подождав, она снова заколотила в дверь. В этот раз ее удары звучали чуть тише. Ответа на них так и не последовало. Тишина была словно разлита в воздухе. Таня вздрогнула — во всем этом молчании было что-то зловещее. А еще и собачий вой... Ей было не по себе.

— Выдуманный психологический портрет, — продолжал я. — Все каникулы я составлял психологические портреты, и, по-моему, один мне особенно удался.

Она снова толкнула дверь. Заперто. Спустившись со ступенек, Таня подошла к окну и начала стучать: