— Этот твой Хаммуд вызывает у меня глубокие сомнения, поскольку обстановка у нас сейчас напряженная.

— Я в курсе.

— Не сомневаюсь. Кстати, говорят, у вас тоже беспокойно.

— Наши профсоюзы?

— Ага. Не совсем понятно, на кого они работают.

— Мне тоже, и плевать на них.

— Ты слишком правильный для такой работы, но это я тебе, кажется, уже говорил.

— Я просто стараюсь не ошибаться при определении противника.

Мужчины пили виски. Сингл молт.[181] Ради него они и стали с сентября ходить в этот бар. Они насладились несколькими глотками, и «Арно» снова заговорил:

— По причине, которая мне неизвестна, ливанец имеет какое-то отношение к нашей кухне. Его досье теперь «охраняется», если я правильно понял намеки, сделанные мне, когда я попытался в нем покопаться. У нас сейчас в моде охранять досье. Почему этот парнишка так тебя интересует?

Понсо допил стакан и спросил у собеседника, собравшегося закурить трубку, не хочет ли он еще. Утвердительный кивок, второй заход.

— Вообрази, ему пришла в голову дурацкая идея умереть. Его выловили в Сене. Пока ничто не говорит мне, что это не просто несчастный случай, однако…

«Арно» перебил его:

— Но ты не можешь уговорить себя, что типы вроде него «вот так запросто» падают в воду. Я угадал?

— Ага.

— И это все?

Полицейский пожал плечами:

— Думаю, и это уже неплохо. — Ему не хотелось говорить о Сесийоне или Стейнере. И о журналистах тоже. Пока нет.

— Об этой последней детали я не знал. Я имею в виду его утопление.

Что-то насторожило Понсо в том, как «Арно» произнес эти слова. Возможно, интонация, немного натянутая и какая-то фальшивая. Он не был уверен.

— «Охраняется». Как ты знаешь, у нас такая классификация уже в некотором роде показательна. Теоретически из таких досье ничего не извлечь, но, раз тебе так надо, я все же изловчился. Не очень-то было легко: те, кто этим занимается, не входят в число моих друзей.

Однажды придет время отплатить услугой за услугу.

— Прошлым летом Хаммуд долго болтался по Пакистану и Афганистану. И в Сирии тоже, возле иракской границы.

— Я думал, его дружки не большие фанаты старика Саддама. Что он мог там искать?

«Арно» тихонько засмеялся:

— Ты прав, раис[182] — человек светский. Официально он не вступает в разговоры с фундаменталистами, которые к тому же всегда поднимают его на смех. Возможно, Хаммуд проявил себя более открытым для общения, чем его братья. Как знать, возможно, слишком открытым.

— Что ты хочешь сказать?

— Франция — многолетний друг Ирака, это ни для кого не секрет. Старая дружба не забывается. Ты, разумеется, в курсе прошедших в сентябре полицейских операций, поскольку участвовал в них.

Понсо молча кивнул.

— Что послужило толчком для тех задержаний?

— Наблюдения, прослушка, сопоставление фактов — рутинная работа.

— Нет, я имею в виду до всего этого.

— Конфиденциальная информация, поступившая из Объединенных Арабских Эмиратов. Помнится, переданная от вас. Они получили признания одного из наших подданных.

— Точно. Эмиратские сыщики не случайно получили эту информацию. Им ее дал информатор. И информатор весьма неожиданный.

— Хаммуд?

— Молодец! Так что, сам понимаешь, типы вроде него, разумеется, сами не «падают» в Сену, стоит ли удивляться, что с ним свели счеты? — «Арно» залпом допил остатки виски, последний раз затянулся и, попрощавшись, встал, чтобы уйти. — Береги себя.



Линкс стоял на пороге камеры.

Фодиль валялся у него в ногах, умоляя о пощаде. Когда дверь открылась, первым желанием пленника было в страхе отскочить подальше, потом он передумал и пополз к своему мучителю. Он был перепуган.

С допросом пора было кончать. Линкс имел то, что хотел, но тянул время. Без всяких оснований. Он вздохнул и склонился к Мустафе, чтобы стянуть с него заскорузлый от блевотины и засохшей слюны вонючий капюшон. И увидел часто моргающие глаза пленника. Привыкнув к свету, они расширились от удивления и еще большего страха, чем тот, который он переживал прежде. Пленник увидел подлинное лицо своего похитителя и осознал свою ошибку.

Агент некоторое время молча наблюдал за ним, затем, повинуясь внезапному порыву, мягко провел рукой по небритой щеке Фодиля:

— Я тебя отпущу, но сначала я должен тебя усыпить, понимаешь?

Исступленные кивки. Он подчинится, и все пройдет хорошо.

Линкс решил использовать ту же процедуру умерщвления, что и для Хаммуда, но еще не знал, что должно за этим последовать. Чтобы добраться до тыльной стороны колена, он перевернул Мустафу на живот.

В тот момент, когда игла уже почти вошла в плоть, Фодиль с силой рванулся. Агент потерял равновесие и воткнул иглу в пол. Шприц стукнулся о покрытый пенкой бетон, сухо лязгнул металл переломившейся иглы. Промах.

Мустафа не стал терять время, он вскочил на связанных ногах и мощно ударил своего палача в грудь. Линкс упал назад и ощутил, как пленник всей тяжестью навалился на него, изо всех сил неловко пытаясь придушить мучителя и осыпая его ударами, стараясь прикончить.

Живым из этой схватки выйдет только один.

После нескольких минут бестолковой борьбы агенту, который не был связан, удалось оттолкнуть противника. Вскочив, он загнал Фодиля в угол камеры, свалил его с ног и набросился на пленника, осыпая его лицо градом коротких ударов.

Когда Мустафа был почти оглушен, Линкс обошел его со спины и произвел захват, чтобы придушить исламиста. Отбиваясь, тот заорал изо всей силы. Кольцо еще сжалось. Вскоре слышалось лишь хрипение обоих сражающихся. Фодиль делал отчаянные попытки вырваться. Он дернулся назад и вверх, изогнулся и прижал агента к стене. Но захват был крепким, кольцо неуклонно все больше сжималось. Раздался сухой треск, и они сползли по стене вниз.

Неподвижность и тишина.

Линкс долго сидел, не шевелясь и обхватив руками шею мертвеца.



Амель внезапно проснулась. Она никак не могла отделаться от воспоминания об осуждающих глазах того человека из бара в двадцатом округе. Вместе с ее лионским «спасителем», с его угрозами и проклятиями на устах и гигантским карающим перстом, он всю ночь преследовал девушку.

Она лежала рядом с Сильвеном, живот свело от страха. Муж спал, повернувшись к ней своим спокойным лицом. Это безмятежное выражение, которое она так часто видела за последние четыре года, больше не приводило ее в восторг. И теперь оно не только не успокоило ее, но еще и оживило кошмарное чувство вины, преследовавшее молодую женщину во сне. Ей стало трудно смотреть на мужа, даже спящего.

Амель перевернулась на спину. Запах мужа стал немного слабее. Их с Ружаром профессиональная деятельность приобрела определенный смысл. Предстояли бои, и молодая женщина чувствовала, что готова снова принять в них участие. Не может быть и речи, чтобы она позволила кому бы то ни было запугать себя.

Амель тихонько повернула голову направо. Будильник подтвердил, что еще очень рано. Слишком рано. Они легли меньше четырех часов назад, а ей уже не спалось. Безотлагательная потребность. Иначе она не могла бы описать чувство, овладевшее ею в последние два дня и дающее ощущение, что все, что она переживает, происходит слишком медленно и скучно. Она испытывала потребность двигаться, что-то переделывать, исправлять, причем быстро. До чего глупо.

Вчера вечером в ресторане Сильвен решил, что она устала. Амель не принимала участия в разговорах и молча изнывала от тоски, неспособная заинтересоваться тем, что происходит за столом. Чтобы скоротать время, она написала Сервье эсэмэску и стала ждать ответа. Когда около часу ночи она отключила мобильный, ответа все еще не было. Это лишь усилило ее чувство тревоги и неудовлетворенности.

Когда они возвращались, муж заметил ее состояние. «Погасшая». Он произнес это слово в машине, имея в виду «отсутствующая». Ответом ему было ее упорное молчание, и он предпочел воздержаться и не углубляться в эту тему. Оба не имели ни малейшего желания касаться деликатного вопроса. Не сейчас. Момент выбора между доверием и откровенностью еще не пришел, если когда-то и придет.

Амель попыталась вспомнить, где она оставила телефон. В сумке, далеко от спальни. Осторожно, чтобы не разбудить Сильвена, она встала. День обещал быть длинным.



Камель и Фарез находились в плохо освещенном, сыром, холодном и зловонном туннеле. На обоих были защитные очки, строительные каски и непромокаемые комбинезоны канализационных рабочих. Свод над их головами в радиусе примерно двух метров был освещен мощными прожекторами, которые они сами установили в кромешной темноте.

Ксентини кивнул, и Фарез запустил колонковую трубу. Прочно прикрепленный к стенам и полу канализации инструмент вгрызся в потолок. К их ногам, смешиваясь со сточными водами, сразу потекли конденсат и смазка.

После получаса непрерывной работы машина остановилась, и они из предосторожности отодвинулись от проделанного отверстия.

Камель отправил в дыру контрольный зонд, подтвердивший, что отверстие безупречно. Он показал Фарезу бетонный керн:

— Режет пробку длиной пятьдесят сантиметров. Буду демонтировать оборудование и начну укладывать.

Прошло еще три часа, в течение которых они трудились, не теряя ни минуты. Туннель опустел и понемногу приобрел тот вид, какой имел до их прихода вскоре после полуночи. Пикап с логотипом «Париж», на котором они прибыли, снова принимал все их имущество. Отходы отправились в соседний главный коллектор.

Когда, вернувшись снаружи, Фарез встретился с Камелем, тот внимательно осматривал свод:

— Видимых следов почти нет. Если не знать, что это здесь, невозможно заметить, что кто-то пробурил потолок. Отличная работа, брат. — Он положил горячую руку на плечо Хиари, так ловко скрывшего результат их работы. — Когда, ты сказал, будет следующий эксплуатационный осмотр?

— Когда я узнавал в канализационной службе, он был назначен на двадцать второе ноября.

— Значит, через пять дней?

Фарез кивнул:

— А потом ничего целых четыре месяца. Мы спокойно сможем работать по всей зоне. Даже будем оставлять оборудование на месте. На плане я обнаружил подсобку, которую мы можем использовать. Хочешь, покажу?

Ксентини покачал головой:

— В другой раз. Сначала посмотрим, не заметил ли нас кто-нибудь. Пошли отсюда, не могу больше терпеть эту вонь.



В конце тупика в тринадцатом округе находился заброшенный вокзал. Во избежание проникновения в него двери и окна первого этажа были замурованы. Иллюзия. Лестница, теоретически закрытая металлическими воротами и решеткой, этим вечером не помешала проникнуть на пути малого кольца.[183] А оттуда люди могли попадать в здание с перрона.

Приглушенный, быстрый и назойливый электронный бит заполнял все звуковое пространство квартала и сопровождал их приближение. Вскоре за грязными стеклами Карим заметил вспышки стробоскопа и сумел различить движущиеся внутри здания неясные силуэты. Много. Было одиннадцать вечера, суббота, и они с Неззой совершали первый обход клиентов.

На ступенях группа из трех десятков подростков. Все исхудалые, все одинаково одетые: черные и защитные куртки с капюшонами, спортивные штаны. У всех татуировки, пирсинги; все меченые, клейменые. Под охраной голодных собак они несли караул и проверяли входящих. Пиво и сигареты с дурью переходили из рук в руки.

Они с Неззой пришли пешком со стороны улицы Луаре, и Феннек сразу заметил припаркованную метрах в тридцати от входа машину с тремя пассажирами. Легавые. Возможно, не одни. Было не похоже, что их интересует происходящее в воротах. Они здесь не для того, поскольку мало что могут сделать, и знают это. У Карима возникло подозрение, что они, скорее всего, подстерегают дилеров, достаточно тупых, чтобы явиться без прикрытия. Вроде них с Неззой: с преступными рожами и образцами пилюль, коки и гашиша в рюкзаках. Да еще с пистолетом девятого калибра, который Незза засунул себе за пояс. Ввязаться в перестрелку или быть арестованным за торговлю дурью — не лучший способ завершить в целом блестящую карьеру офицера разведки.

Карим легонько ткнул Нуари локтем, тот кивнул — он тоже видел, — но продолжал идти вперед, не проявляя ни малейшего признака паники. Они беспрепятственно подошли к воротам. Его товарищ поздоровался с какими-то знакомыми и направился к лестнице. Поднимаясь, он по-арабски высмеивал всех этих выродков, хатаи, которые покупают у него дерьмо, чтобы задурить себе башку. Его последние слова потонули в звуках баса, сила которых увеличивалась по мере того, как они поднимались по лестнице. Оказавшись на перроне, Незза едва уловимым движением подбородка велел Феннеку осмотреться на местности.

Плотная толпа подпрыгивала на месте — отсутствующая, погруженная в тупое созерцание высоких стен ограды, буквально сотрясающихся от музыки. Если не считать нескольких разноцветных бенгальских свечей и отхаркиваний глотателей огня, вокруг которых образовались небольшие группки, никакого постоянного освещения внутри здания не было.

Незза и Карим внедрились в плотную копошащуюся темноту. Их толкали люди с закрытыми и подозрительными или отсутствующими лицами. Мужскими или женскими, определить было невозможно. Усиленная бетонными стенами музыка оглушала. Атмосфера могла бы быть праздничной, но отдавала скорее жестокостью, вытесненной на периферию сознания.

Нуари проорал агенту в ухо:

— Заткнуть бы всех этих дерьмоедов.

Кивок. Феннеку не потребовалось совершать над собой усилие, он был согласен. Его внезапно осенила мысль о том, что все это он делает впустую, и игла гнева стала колоть его изнутри. Эти люди не стоили трудов.

— Давай пошевеливайся, у меня нет никакого желания здесь поселиться. Еще две ходки после этой — и смываемся. Арруа!

Незза двинулся вперед в поисках покупателей.



18.11.2001

Несмотря на сильный холод, Линкс вспотел. Изнурение и напряжение. Он спотыкался под тяжестью Фодиля, стараясь одолеть препятствие в виде густого подлеска. Тропинки не было, он вошел в плотные заросли колючего кустарника. Сквозь ткань униформы ветки царапали кожу на ногах. Линкс с облегчением принимал эту боль, она поддерживала его в состоянии бодрствования, боевой готовности.

Над ним нависло обложенное, непроницаемое небо: ни звезд, ни луны. Он шел без фонарика, наудачу, уверенный в своей памяти. Продираясь сквозь колючую растительность, он некоторое время слышал, лишь как шипы цепляются за его тело. Выйдя на полянку, Линкс уловил журчание ручья и по звуку добрался до берега. Оказавшись на месте, он сбросил на землю пластиковый мешок и вывалил из него труп.

Линкс бессознательно отыскал знакомые камни и присел, чтобы передохнуть. Вокруг него по обеим сторонам ручья черной изгородью стояли деревья. Поднялся легкий ветерок, и голые ветки деревьев затрепетали. Он их не видел, только слышал. Их шелест вторил легкому журчанию и его дыханию. И никакой музыки, чтобы отвлечься. Вспомнив об утрате плеера, он снова рассердился и старался не замечать распростертого перед ним белеющего силуэта.

Ему не стоило ни малейшего труда вспомнить это место таким, каким он увидел его впервые. Сокровенная берлога подружки из Sup de Со[184] в Париже, выросшей в этих краях. Сюда никто не ходил. Ближайшая дорога пролегала в сотне метров. В хорошие времена здесь можно было спать, купаться, наслаждаться телами друг друга. Спокойно заниматься любовью. Сколько раз? Это было давно, весной восемьдесят седьмого. Конец учебного года, конец занятий, а вскоре и конец жизни.

«Мадам Пил».[185] Он помнил только эту кличку, которой ее называл весь выпуск. Точная копия Дайаны Ригг.[186] Три года бок о бок, не перемолвившись ни единым словом. А незадолго до начала новой жизни, между двумя плохо подготовленными экзаменами, какие-то террасы кафе, уик-энды вне Парижа то у одних, то у других и свидание — восхитительное, краткое. «Мадам Пил» была несвободна, просто имела желание немного поразвлечься. Он поддался и прожил три недели без очевидных последствий.

Нельзя сожалеть о том, чего не было.

Линкс задумался, по-прежнему ли ее семья живет там и вышла ли наконец прекрасная «Эмма» за своего официального «Джона Стида».[187] Или за другого. Этого ему никогда не узнать. Их связь умерла с наступлением июля, и больше он ее не видел. Несколько лет спустя напичканный знаниями ученик знаменитой школы покинул этот мир. Он был мертв, так же мертв, как Мустафа Фодиль, и с тех пор предпочитал посещать леса только в ночное время.

Он встал. Time to go,[188] ему еще надо сжечь мусор. Небрежно сложив пластиковый пакет, он исчез в темноте.



Измотанный Карим отпер дверь своей квартирки на улице Солитер. В ушах, большую часть ночи подвергавшихся атакам басов, гудело. Он продрог и хотел есть. Часы показывали, что до рассвета еще есть время. Он успеет приготовить еду и поспит до начала поста.

Отребье, которое он видел сегодня ночью, привело его в ярость. Незза привел его в ярость. Это задание приводит его в ярость. Когда он вызвался добровольно, речь шла об участии во внедрении в сеть внутри страны, что должно было позволить ему проникнуть в зону военных действий в Афганистане. Операция нового типа — дерзкая, но военная. А не эта постепенно превращающая его в марионетку то в одних, то в других руках; работа в штатском, от которой он теряет душевное равновесие, бесконечно испытывая параноидальное раздвоение личности.

Феннек ненадолго прилег и вытянулся на кровати, чтобы снять напряжение. Гнев уступил место отчаянию. У него складывалось впечатление, что он движется в нескончаемом туннеле. Он снова чувствовал себя одиноким и уязвимым. Байонна, база, тренировки, его напарники — все это было слишком далеко. Он соскучился по своей семье. Ничто больше не имело смысла. Он закрыл глаза. И сразу снова открыл их, испугавшись, что может уснуть. И все же он нуждался в отдыхе. Чтобы избавиться от беспокойства, он принялся молиться, прочел про себя две суры и задумался о журналистке.



В шесть часов утра Амель пила кофе в гостиной. Сильвен еще спал. Тишина в квартире нарушалась лишь гудением включенного рядом с компьютером вентилятора.

Перед ней на столе, между двумя ее голыми ступнями, лежал мобильный телефон. Сегодня тоже ни эсэмэски, ни письма по электронной почте. Ружар уехал на выходные и в последний раз проявился вчера, прислав похотливую эсэмэску. Они еще не разговаривали. Сервье, без всяких видимых причин, не подавал никаких признаков жизни.

Его исчезновение занимало мысли Амель гораздо сильнее, нежели ее профессиональное будущее. Установление дистанции между нею и ее наставником могло сильно навредить.

Все это ее беспокоило.

Ей понадобилось несколько минут, чтобы осознать, что вибрации, которые она ощущала ступней, исходят от мобильника. Пока она соображала, звонящий разъединился. Может, зафиксировалось электронное сообщение. Амель подождала. Ничего не произошло. Она проверила входящие, обнаружила в списке последних звонков «ЖЛС» и перезвонила ему.

Он снял трубку и сразу стал извиняться:

— Я хотел оставить сообщение, но, когда заметил, что нечаянно позвонил, решил разъединиться.

— Телефон переключен на вибрацию. Я уже проснулась. — Молодая женщина говорила вполголоса.

— Бессонница?

— Не больше, чем обычно. А у тебя?

— Не больше, чем обычно.

— У тебя усталый голос.

— Разрываюсь на части. Работа.

— Какие-то проблемы? Тебе что-то надо?

— Хотелось с тобой поговорить.

— О чем?

— Просто поговорить.

Молчание, два вздоха.

— Мои сообщения не дошли?

— Дошли… Зашиваюсь, постоянно не хватает времени.

— Не хочешь выпить кофе?

— Прямо сейчас?

— Да.

— Где?



Офицер жандармерии остановился возле периметра заграждения, выставленного обследующими место преступления специалистами криминальной экспертизы. Несколько мгновений он смотрел на них: белые тени в капюшонах, осторожно снующие туда-сюда мимо лежащего возле ручья бледного человеческого тела. Справа цветными вешками был отмечен путь, которого все старательно избегали. Возможно, траектория, использованная для переноски трупа. Она шла к проезжей лесной дороге, петляющей в зарослях в нескольких сотнях метров от водотока. Там тоже было огороженное пространство, возможно, для того, чтобы выявить следы автомобиля.

В стороне, возле дерева, стоял мужчина лет пятидесяти. Одежда, переломленное ружье под мышкой и нетерпеливо переступающая у него за спиной собака на поводке не оставляли никаких сомнений относительно причин его присутствия в лесу Санлис на заре воскресного утра. Он беседовал с сержантом, которого приставил к нему лейтенант.

Жандармы поздоровались.

— Ну?

— Тело обнаружила собака этого господина, — унтер-офицер пальцем указал на охотника, — около семи тридцати утра. Он тут же позвонил со своего мобильника.

— Счастье, что тут есть связь. Как правило, эти штуковины не работают.

— Точно. — Унтер-офицер захохотал, но быстро затих, увидев ледяное лицо своего начальника. — Да, э-э… так что потом он смог привести сюда первую бригаду. Он ждал их на проходящей через лес тропе туристского маршрута. — Он снова махнул рукой, чтобы указать в другом направлении.

Лейтенант подтвердил сказанное шефом.

— Что говорят специалисты?

— По их мнению, труп здесь недолго, меньше двадцати четырех часов. Позавчера шел дождь, и ничто не указывает на то, что тогда он уже был здесь.

— Личность установлена?

— Неизвестный. Ни документов, ни одежды. Отпечатки пальцев уже отосланы, но на настоящий момент никаких новостей. Можно только констатировать, что это мужчина магрибского типа, молодой и спортивный.

— Причины смерти?

— Судмедэксперт едет. Но если взглянуть на шею, то, даже не строя из себя Мадам Солей…[189]

— Подождем медицинского заключения.

— Да, лейтенант. На лице обнаружены следы ударов, еще несколько на теле — и что-то вроде поверхностных ожогов.

Офицер в последний раз кивнул и отпустил своего подчиненного. Он оглядел поляну, и единственная пришедшая ему в голову мысль свелась к тому, что прежде это, должно быть, было симпатичное место. Его жене понравилось бы гулять здесь.



После двухчасовой бесцельной прогулки захмелевший Сервье по авеню Георга Пятого пешком дошел до Елисейских Полей. Амель, тоже не очень трезвая, рассталась с ним возле крытого рынка Алигр, чтобы вернуться домой. Когда он вошел в «Вирджин Мегастор»,[190] действие выпитого с утра вина почти закончилось. Опьянение стало следствием минутного порыва, когда они проходили мимо устричного бара «Барон Руж».

Он поднялся на второй этаж и стал бродить между полками с дисками. Сначала его ничего не привлекло, но после нескольких бесплодных минут ему удалось вспомнить последние прочитанные им музыкальные статьи. На память ему пришла страничка из лондонского «Тайм-аута», и он направился к стеллажам «независимых групп» в поисках «Doves» — английской электронной поп-группы, альбом которой вышел два месяца назад.

Жан-Лу нашел, что искал, и подошел к стойке для прослушивания.

Первые же отрывки унесли его в печальный романтический мир манчестерского трио. Перевернув коробку, он прочел название четвертой музыкальной записи, «Песня моря».[191] Она начиналась долгим соло на акустической гитаре. Звуки лились, а его блуждающие вокруг глаза искали знакомый силуэт, дружеский или даже враждебный взгляд, хоть какой-нибудь знак внимания.

Ничего.



Drive with me… Do the things you won’t believe…



Он продолжал изучение языка тел, все эти незначительные обличающие движения. Никто не выделился в зримом окружающем шуме.



Drive with me… Past the city and down to sea…



Амель не привыкла пить с утра, и первые глотки оказались трудными. Она закашлялась.



Crushing dreams… Leave me be, I cannot sleep…



Несколько капель белого вина слетели с ее губ. Сервье машинально протянул руку, чтобы вытереть ей подбородок большим пальцем.

Как важны эти незначительные движения.



Drown with me… Past the city, down to sea…



Одна и та же мысль в один и тот же момент. Их пальцы соприкоснулись. Через несколько секунд он убрал руку, и между ними вновь возникло смущение, еще более сильное.



Rush of dreams… Leave in peace, let me be…



Потом долгое молчание, прерываемое ненужными словами. Они сократили время дегустации.



Oh, it’s the pain; it’s ingrained in me…



У этой девушки проблемы.



Oh, soothe my pain; it’s ingrained in me…



Решением которых он не является.



Drive with me…



Отрывок закончился, и уверенный в своем выборе Жан-Лу положил стереонаушники на стойку. Взяв диск, он поднялся на третий этаж и направился в глубину магазина, где, как он знал, находится то, что ему нужно. Его встретил продавец, увлеченный своей работой и предупредительный тип. Даже чересчур предупредительный, на вкус Сервье, не нуждавшегося в комментариях к интересующему его товару. Вежливо перебив своего собеседника, он получил в ответ снисходительный взгляд. Такой туповатому неофиту адресовал бы посвященный. И все же Сервье получил свой товар и спустился на первый этаж, чтобы заплатить.

— Сохраните чек…

Когда кассирша передавала ему чек, Жан-Лу улыбнулся ей.

— Это гарантия на вашу покупку.

Он получил свой новый цифровой плеер и вышел.

TERTIO[192]

ШАРЛИ

Мой ангел радостный, мой светоносный гений! Возжаждал царь Давид, почти окоченев, Согреться на груди прекраснейшей из дев, А я прошу у вас лишь благостных молений, Мой ангел радостный, мой светоносный гений! Шарль Бодлер. «Искупление» («Цветы Зла»)
Посланник Бога сказал: «Некто среди вас видит нечто достойное осуждения, пусть отгородится от него рукой. Если не может, тогда языком. Если тоже не может, тогда в своем сердце, ибо оно самое слабое, что есть в вере». Хадис в изложении Муслим в «Сорок хадис» в изложении имама Яхья ибн Шараф Эд-Дин Ан-Навари


20.11.2001


Вт. 20 нояб. 2001, 19:04:15+2000
От: latrodecte@hotmail.fr
Кому: latrodecte@alteration.com
Тема: не заполнена
Пон. 19 нояб. 2001, 13:38:22+4000
От: papy@sever.org
Кому: epeire@lightfoot.com

Мне очень понравилось твое последнее письмо. Спасибо, что нашел время рассказать мне все эти анекдоты. Все это заставило меня задуматься, и мне кажется, ты прав, я последую твоим советам. Вскоре я поделюсь с тобой плодами моих размышлений. А пока отправляю тебе посылку с кое-какими рецептами моего изобретения, новости о котором ты мне сообщишь.
Любящий тебя дедушка




Магрелла, его помощник Жаке и Понсо уселись, и автомобиль покинул стоянку возле жилища Мустафы Фодиля под несколько провокационными взглядами мальчишек, привлеченных непривычной активностью полицейских.

За рулем сидел капитан местного комиссариата по имени Трийяр.

— Вы только взгляните на этих маленьких ублюдков. Черт, через несколько лет добра от них не жди.

Магрелла сидел рядом с ним, на переднем сиденье.

— В предыдущие ночи они тоже здесь были?

— Есть большая надежда.

— А что произошло? — с заднего сиденья раздался голос Жаке.

— Насколько нам известно, троих придурков поколотила соперничающая банда, пришедшая, вероятно, из другого жилмассива, что вызвало повсеместные карательные вылазки. Сущий бардак! А мы оказались посредине, как раз чтобы получить по полной программе. — Он с иронией продолжал: — Одна из первых «жертв» здорово огребла и теперь в лазарете. Черт, если бы меня кто спросил, пусть бы все эти подонки поубивали друг друга, а я бы подсчитывал трупы.

Они проехали мимо спортзала, и Трийяр жестом указал на служебный вход, где произошло первое сведение счетов. Магрелла обернулся к Понсо. Обмен понимающими взглядами. Офицер госбезопасности покачал головой, а следователь криминальной полиции спросил:

— Мустафа Фодиль был профессионалом в карате, где он работал?

— В спортзале, который мы только что проехали.

— Когда произошла стычка, повлекшая за собой волнения?

— В ночь с четырнадцатого на пятнадцатое, пять дней назад. А что?

Тут впервые заговорил Понсо:

— Вы уверены, что это разборки между бандами?

— Так утверждает госпитализированный парень.

— Мне бы хотелось поговорить с ним, его можно увидеть?

— Если угодно. — Трийяр пожал плечами. — Только не понимаю, для чего это вам. — И прежде чем посмотреть на своего странного коллегу в зеркало заднего вида: — Что с этим Фодилем? Для меня большая честь, что тридцать шестой приходит повидать нас, темных, но я думал, этим занимаются жандармы. Если точней, что вы подозреваете?

Магрелла ответил, блуждая взглядом по бетонным конструкциям:

— Мы ничего не подозреваем. Его дело досталось нам в ходе другой операции.

— Что за операция?

— Больничка еще далеко?



— Как я и предполагал, Незза поддерживает деньгами организацию из двадцатого округа. — Карим находился в темной гостиной конспиративной квартиры, напротив курящего сигарету Луи. — Его фасад — это сеть автоматических прачечных. Кроме того, он владеет многими арабскими закусочными, расположенными почти повсюду на востоке Парижа. Это прикрытие его бизнеса. Он вращается среди крупных полуоптовиков. В девяносто втором он приобрел товар в достаточном количестве, а теперь сливает его через сеть полуоптовиков, приблизительную структуру которой я тебе уже представил.

— Как ты получил доступ к этим сведениям?

— Меня попросили ему помочь.

— Кто?

— Туати.

Куратор покачал головой:

— И в чем заключается твоя помощь?

— Я сопровождаю его, служу ему посредником. Принимаю заказы, получаю некоторые выплаты.

— Еще что?

Агент ответил не сразу, он смотрел на дверь в глубине комнаты, и офицеру пришлось повторить вопрос:

— Что еще?

— Какая-то часть вырученной таким образом наличности, безусловно, питает малый «бизнес» Мохаммеда Туати. Все, что относится к транспорту, проживанию, билетам на самолет, пропаганде, всему такому. Возможно, даже частично содержание мечети. С виду Нуари очень щедр. Кроме того, я уверен, что часть денег уходит за границу.

— Ты уже ходил к нему домой?

— Да. Четыре раза.

— Ничего особенного?

— Он ни разу не оставлял меня одного. Я мог произвести только поверхностный осмотр. — Пауза. — Ничего не заметил. — Карим говорил очень тихо, а глаза его вновь были прикованы к двери за спиной куратора.

— Я не расслышал.

— Извини, что?

— Говори громче.

— Ничего особенного в его квартире я не заметил.

Прежде чем продолжить разговор, Луи внимательно посмотрел на своего агента:

— А в его поведении, в обыденной жизни? Люди, с которыми он встречается… Все тип-топ? Я хочу сказать…

— Я отлично понимаю, что ты хочешь сказать. — После минутного замешательства Феннек с явной неохотой выложил свою информацию. — Я почти убежден, что он связан с третьей группой интересов, находящихся вне центра двадцатого округа и его сети перепродажи наркотиков. Он неоднократно совершенно исчезал из поля зрения. На несколько часов. Он позволил мне участвовать в двух продажах, но заплатили только за одну.

— Девица?

— Возможно, но маловероятно. Я видел нескольких цыпочек, с которыми он спит. Он всегда приводит их к себе. Здесь что-то другое. Я потихоньку разведал. Даже среди окружения Туати никто не знает, где он был.

Луи записал несколько слов на неизменно рассыпанных перед ним белых листках.

— Придется найти объяснение его тайным эскападам. В настоящий момент мы имеем на него лишь то, что он финансирует дело своих братьев грязными деньгами. Хорошо, но на это плевать. Необходимо, чтобы ты установил, насколько глубоко он втянут в вооруженную борьбу.

— То есть он становится моим первоочередным объектом?

Мужчины посмотрели друг на друга.

— В каком-то смысле.

— Почему он?

— Я не задумываюсь над вопросами такого рода. Я делаю, что мне говорят.

Карим понял это замечание как напоминание о скрытом приказе. Его глаза тут же скользнули в глубину комнаты.

Луи резко обернулся, чтобы проследить за его взглядом:

— На дальней стене какое-то пятно?

— Он там, не так ли?

— Кто «он»?

— Стабрат. Он ведь наблюдает за нами?

— Нет.

— Лжец.

— Что на тебя нашло, Карим?

— Мне не нравится, когда об меня вытирают ноги.

— Ты уже не в первый раз упрекаешь меня в этом, но и я тоже этого не люблю. Возьми себя в руки!

Прошло несколько напряженных секунд.

— Пойди посмотри, если это тебя успокоит.

Агент заколебался, сделал вид, что встает, передумал.

— Девушка.

— Какая девушка?